Ревность

***

— Эй, пойдем уже. Серьезно, давно же не было возможности просто валяться на полу, пить и болтать. Всем вместе, между прочим. Джисон ныл у него над ухом уже минут сорок. Чанбин кривился, сжимал зубы и игнорировал его. Он не хотел веселиться, он планировал сидеть в студии до момента, пока голова не начнет разваливаться на куски, а потом собирался поехать прямиком в круглосуточную качалку, чтобы там довести себя до обморока. Потом в его планах был, если повезет, обморочный сон, если нет, то сон беспокойный, полный кошмаров и ненависти к себе. К счастью, времени на сон у него в лучшем случае выпадет часа три, потом снова подъем и в студию. В таком ритме он жил последние несколько недель и не планировал останавливаться. Он догадывался, что это не совсем взросло — вести себя так, загоняя до мутной кровавой пелены перед глазами, но он не мог ничего с собой поделать. В его жизни образовалась огромная пустота, и за неимением альтернатив, заполнить он ее мог только работой и тренировками. Пустота была буквальной. Все то громадное количество времени, что раньше он проводил с Сынмином, теперь пустовало, потому что Сынмин перестал проводить время с ним. Они разговаривали, конечно, не прятали глаза, но на обед Сынмин теперь уходил с Чонином или Феликсом, по видео-связи не звонил, сообщения писал исключительно в ответ на сообщения Чанбина, и то, только если это был прямой вопрос. Все остальное так же игнорировалось. Чанбин досмотрел все дорамы, которые они начали смотреть вместе, потому что шанс, что Сынмин будет теперь их с ним смотреть, стремился к нулю. Сынмин не избегал его, нет, но он отстранился. Это было видно, заметно и ощутимо. Чанбин сжал зубы и рыкнул: — Хватит тратить на меня время, пойди повеселись. И дай мне поработать уже. — Ты хуже Чана, честное слово. Раньше только он с бессонницей в студии торчал, а теперь и ты туда же. Но у тебя-то бессонницы нет, ты просто себя истязаешь. Что у тебя случилось? Сынмин. Любовь. Невзаимность. Чанбин красноречиво промолчал, продолжая набирать на ноутбуке текст. Возможно, из этого получится очередной шедевр. — Поговори со мной. Джисон присел на корточки рядом с ним, поглаживая бедро и умильно заглядывая в глаза. Чанбин грохнул кулаком по столу и застонал, пряча в руках лицо. У него заканчивались силы. И ужасно хотелось, чтобы кто-то близкий обнял его, выслушал и сказал, что все в порядке. С некоторых пор Чан перестал быть для него таким человеком. — Я влюбился. В парня. Это не взаимно. — И все? Чанбин от удивления уставился на Джисона круглыми глазами. — А этого мало? — Я его знаю? — Да, — скрывать смысла нет, и, если Джисон еще немного на него надавит, Чанбин и имя назовет. — Может, не все так плохо? — Неужели. — Послушай, — Джисон облизнул губы, сглотнул и придвинулся ближе, — просто представь себя на его месте. Если бы мой бро сказал мне, что немножко ловит стояк на меня, то я бы знатно охуел и тоже бы предпочел залезть в нору и подумать. Я имею в виду, что не факт, что я ответил бы ему согласием, ну, потому что сам понимаешь, я по девушкам, но, если бы это был близкий бро, а у меня не было бы в этот момент пассии, может, я бы согласился на что-то. Чанбин со свистом втянул воздух и отъехал от Хана на добрые пару метров. — О, предлагаешь мне подождать подачек, да, Хан-и? — глупо было надеяться, что Джисон не поймет, по кому Чанбин так активно страдает. Но от его слов стало во сто крат хуже. — Я имел в виду, людям нужно время, да? И ты тоже, хорош, конечно, сидишь тут, страдаешь. А мог бы вокруг акулой кружить и себя напоказ выставлять. Типа, ты же козырный вариант, если ему хоть немного парни нравятся, верно? — Ему не нравятся. — Откуда ты знаешь? «Он играл чувствами Чана от скуки, потому что хотел пососаться с качком-красавчиком. К слову, ко мне он даже притронуться не захотел». — Все, Джисон, иди нахрен отсюда. Пейте там, развлекайтесь, а меня не трогайте. Мне не до веселья. Дай мне выстрадать все свои чувства, чтобы сил не осталось. Когда за Ханом укоризненно закрылась дверь, Чанбин судорожно выдохнул и потер глаза. Хотелось плакать. Чанбин не позволил этому случиться, он сжал зубы, закусил губу и бил кулаком в стол, пока боль в костяшках не стала единственным значимым чувством. Телефон пиликнул, оповещая о сообщении. От Сынмина. «Ты придешь?»

«Нет»

***

Чанбин ощущал себя беспомощно бесполезным. В этой части съемочного помещения, где готовила их команда, очень ярко выделялись слаженные действия Минхо, Сынмина и Феликса. Его же Минхо выгнал в первые две минуты, когда Чанбин умудрился рассыпать рис и столкнуть со стола соль. Феликс смотрел укоризненно, и в ответ на попытку Сынмина хоть как-то привлечь его к работе только покачал головой и прошептал: — Не стоит. Чанбин не понимал, за какие грехи угодил в их команду. Рядом с рассеянным Чонином, драматичным и ленивым Хенджином и на пушечный выстрел не подходящим к готовке Джисоном Чанбин смотрелся бы куда более естественным и нормальным. Но не рядом с тремя людьми, для которых приготовить что-то довольно сложное было просто вопросом времени и внимательного изучения рецепта. Они синхронно двигались, передавали друг другу приборы, ножи, продукты, тихо переговаривались, и было видно, что держали все под контролем. Он чувствовал себя лишним, беспомощным и неуклюжим, потому что, положа руку на сердце, даже толком яичницу приготовить не мог. Обычно его этот факт не особо цеплял, но сейчас, глядя на то, как Сынмин деловито закатывает рукава, меняет один нож на другой и улыбается Феликсу, который подносит ему кусочек яблока и кормит с рук, он понимает — он смотрится жалко рядом с ними. Когда мимо проходит Минхо, Чанбин пытается обратиться к нему, но тот только отмахивается: — Отстань, Чанбин, сиди тихо и не отсвечивай. Становится тошно. Чанбин старался не отсвечивать весь прошлый месяц, но боль и тоска по Сынмину заставили его выползти из норы, заставили отвечать на сообщения, которые Сынмин стал регулярно посылать, заставили в принципе вновь пытаться быть к нему ближе. А теперь новые съемки бьют по самолюбию Чанбина самым ужасным образом — из всех вещей, которые они могли делать, готовка, за исключением, может быть, аттракционов, хуже всего, потому что так Сынмин, да и все остальные видят, какой он неуклюжий и не подготовленный ко взрослой жизни. — Сынмин-и, — хватает он за рукав проходящего мимо парня и судорожно сжимает пальцы, — чем помочь? Скажи, я все сделаю. — Ничего не нужно, — Сынмин улыбается мягко, глаза сияют, когда он смотрит на Чанбина иначе, чем когда смотрел на кормящего его Феликса, — посиди, получай удовольствие. Мы все сделаем. — Но… Сынмин уходит к орущему на него Минхо, вновь оставляя его одного бессмысленно крутиться на стуле и не знать, куда себя приткнуть. — Хен, помоги, — Феликс приносит ему банку с какой-то пастой, чтобы Чанбин помог ее открыть. Что ж, на это он способен — грубая сила и никакой тонкой работы. Вновь оказывающийся рядом Сынмин становится захвачен в плен накрутившего себя парня. — Я правда могу делать хоть что-то. Несложное. Я ничего не разобью, обещаю. — Да ладно тебе, мы все знаем, что готовка — это не твое. Ты чего так разнервничался? Все в порядке, — Сынмин гладит его по руке и роняет фразу, от которой у Чанбина чуть желудок через рот не выпрыгивает, — тебе не нужно из кожи вон лезть и что-то доказывать, чтобы быть нужным. А на язву Минхо просто забей. Он вон опять соль с сахаром перепутал и ничего, все живы. Становится легче. Вмиг, за секунду. Сынмин никогда не упускал возможности обстебать его кулинарные таланты, но сейчас он словно бы остро чувствовал чужое упадническое настроение, поэтому подбадривал, а не зубоскалил. Чанбин постарался расслабиться и повернулся к камерам, чтобы взять на себя импровизированную роль ведущего и комментировать происходящее на кухне. Через полчаса к нему подошел Сынмин с огромным куском аппетитно пожаренного мяса, зажатого между палочек. Привычным, родным движением он поднес палочки ко рту Чанбина, второй рукой подставляя ладонь под подбородок, чтобы ничего не упало. — Скажи «ам», — тихо и, на вкус Чанбина, сладко проговорил Сынмин, поднося угощение к губам. Чанбин осторожно откусил от большого куска половину и не успел опомниться, как оставшееся Сынмин тут же отправил к себе в рот, довольно жуя. Чанбин не сдержался. Он протянул руку, ухватил ладонь Сынмина и приблизив к своим губам, мягко поцеловал. Ладонь Сынмина была горячей и сухой, такой же, как и губы Чанбина, и этот жест — благодарности, искренности — заставил обоих застыть, словно бы каменными изваяниями, посреди кулинарного хаоса, устраиваемого скизами. — Спасибо, — одними губами прошептал Чанбин, коснулся чужой ладони вновь и наконец отпустил. — Эй, — со второй половины кухни раздался возмущенный возглас вспотевшего Джисона, — а чем у вас Со Чанбин занимается? Это нечестно, почему у нас все трудятся, а он как царь сидит, так ему еще и Сынмин вкусняшки таскает. — Он у нас контроль качества, — рассмеялся Сынмин, показал язык Джисону, потом повернулся, показал язык и Чанбину тоже и ускакал обратно помогать Феликсу с Минхо. Сказать, что настроение Чанбина в секунду взлетело до небес — ничего не сказать. Он глупо лыбился прямо в камеру и не мог взять себя в руки, пока режиссер съемки не шикнул на него, чтобы уже начал что-то говорить или свалил из кадра. Чанбин действительно отошел и поймал донельзя самоуверенный взгляд Джисона. Тот подмигнул ему, показал большой палец вверх, а затем тут же был пойман за шкирку Чаном и утащен обратно к столу. Чанбин воодушевился. Не зря же ему Хан сказал, что он завидный вариант и что стоит просто начать прилагать усилия. Чанбин на полном серьезе решил начать выбираться из депрессивной фазы и возвращать Сынмина в свою жизнь.

***

Начал он с малого — на ближайшее совместное расписание пришел в футболке и поверх нее в толстовке, предусмотрительно прихватив с собой куртку. У них были съемки на открытом воздухе, и он знал, что как бы тепло Сынмин не оделся, он все равно будет переживать за то, что может заболеть, поэтому, как только представилась возможность, Чанбин стащил с себя толстовку и, положив ее на один из съемочных стульев, тихо, будто бы в никуда, проговорил. — Если хочешь, можешь взять. Сынмину и секунды не потребовалось, чтобы буквально ринуться к чужой вещи, а затем, схватив ее, тут же нацепить на себя и судорожно выдохнуть, тычась лицом в ворот. Сколько бы ни прошло времени, эта особенность Сынмина продолжала обескураживать. — Спасибо, — невнятно пробубнил Сынмин, закутываясь в собственные руки и потираясь щекой о ткань толстовки.

***

Чанбин раздумывал над этим довольно долго, сидя в темноте в своей комнате. Как так вышло, что Сынмин буквально с ума сходит от его запаха, хотя откровенно влюбленный в него Чанбин особо даже не замечает, как пахнет Сынмин, если это не парфюм или особо забористый гель для душа. А еще Сынмин в принципе не любит резкие запахи и духами пользуется, только если стафф его принудительно ими обливает. Все его гели для душа, для стирки, шампуни — все они с тончайшими ароматами хлопка, едва заметными, ненавязчивыми. Чанбину не то чтобы не нравится, но он решительно не понимает фетишизма Сынмина в свою сторону. Значит ли это что-то большее? Чанбин некоторое время пытается раздумывать над этим вопросом сам, а потом внезапно вспоминает. Феликс! Его знаменитые дифирамбы обливающемуся потом Хенджину прямо посреди сцены на аудиторию в несколько десятков тысяч человек забыть было сложно, даже если ты в принципе давно перестал воспринимать всерьез то, что говорят друг другу мемберы перед фанатами. Потому что в случае с Феликсом это было правдой. Феликс не таскал одежду Хенджина, конечно, но он любил утыкаться в него носом, особенно после тренировок или сразу после концерта в гримерке. Феликсу нравился запах пота Хенджина, и это если и было странно, то особо никем не обсуждалось. Потому что только стоит затронуть эту тему, как можно уйти в неведомые дали. Поэтому все были глухи и слепы и не обращали на это внимания, особенно с поправкой на то, что Сынмин занимался примерно тем же, чем и Феликс, но плюсом еще и в кровати Чанбина любил дрыхнуть, начиная с преддебютных времен. Со временем можно привыкнуть к любым странностям людей, с которыми приходится фактически жить вместе, особенно если их странности являются безобидными и скорее восхваляющими другого человека, а не принижающими его. Чанбин поднялся с постели и решительно пошел к Хенджину в комнату. Он помнил, что видел светлую макушку Феликса в их общаге, так что справедливо полагал, что они сейчас зависают в соседней комнате. Он постучал и, услышав мычание, зашел внутрь. На постели Хенджина в художественно скрученных простынях валялся голый Феликс задницей кверху, а сидящий на соседнем кресле с мольбертом Хенджин на него порыкивал. — Хорош вертеться, Ликс, ты мне светотени сбиваешь. — Я устал. — Терпи, где я тебе еще натурщика возьму? — У меня затекло примерно все, — простонал Феликс, а потом приветливо махнул Чанбину рукой, — о, привет, хен, чего хотел? Чанбин застрял в дверях и неуверенно покрутил головой. Не тут же с Феликсом о Хенджине разговаривать? — Я могу с тобой поговорить? О личном? Наедине? Потом? Феликс удивленно вскинул бровь, Хенджин даже ею не повел, продолжая скользить карандашом по бумаге. — О чем это? А сейчас нельзя? Чанбин коротко кивнул на Хенджина, мол, ты уверен? Феликс пожал плечами и опять дернулся, за что получил еще одну выволочку от Хенджина. — Чего у тебя такое, что нельзя при других обсуждать? Меня лично вообще ничего не смущает, так что если речь обо мне, то можем и тут поговорить. Хенджин будто не замечал, что сейчас обсуждается вопрос, стоит ли говорить при нем, и что Чанбин тонко намекает, что ему надо свалить отсюда. Сам Чанбин выдохнул и, решив, что это не его проблемы, раз Феликс никого не стесняется, вошел в комнату, присел на дальний край кровати и начал: — Да, речь о тебе. Я хотел спросить, что ты чувствуешь, когда говоришь, что тебе нравится, как пахнет Хенджин? Что это для тебя значит? Феликс издал громкий звук удивления. — Это значит ровно то, что мне нравится, как он пахнет, его запах. — Да, но ты не думал, как это работает? И имею в виду, что он и Джисон пользуются одними уходовыми средствами на двоих, но за Джисоном ты так не ходишь. Феликс задумчиво промолчал. — Знаешь, дело ведь в гормонах. Один и тот же шампунь или духи пахнут и раскрываются на разных людях совершенно по-разному. Два человека могут подушиться духами из одного флакона, а запах все равно будет разный. Разная температура тела, разный гормональный фон. Куча причин, по которым ты будешь ощущать разницу. Наши тела так реагируют — одни люди нам нравятся больше других и иногда это чистые гормоны. — Я… — Чанбин запнулся, — но значит ли это что-то большее? — Что ты имеешь в виду? Чанбин вздохнул и повторил им вслух мысль, которая ему не давала покоя: — Это странно, но человек, который не испытывает ко мне интереса в том самом смысле, ну вы поняли, готов просто искупаться в моем запахе. Я же вроде как привязан к этому человеку и эмоционально, и физически, но крышу именно от запаха мне не сносит. Вообще. И я спрашиваю, как это работает? То, что тебе нравится чей-то запах, является свидетельством того, что ты испытываешь влечение или нет? Молчавший до этого Хенджин, вдруг хмыкнул. — Нет, это не одно и то же. Казалось бы, чем тебе не явный признак проявления влечения и даже вожделения, но нет. Это скорее, — Хенджин пощелкал пальцами, — так мы на физиологическом уровне выбираем себе окружение. Людей, с которыми приятно находиться рядом, не более. То, что тебе комфортно, безопасно и приятно пахнет рядом с человеком, вовсе не значит, что у тебя на него будет стоять. Чанбин боялся именно это и услышать, но все-таки он повернулся к Феликсу. — Ликс? — Нуу… — Феликс потянулся и всласть почесал ягодицу, после чего Хенджин просто перешел на ультразвук, — мы ведь можем называть имена верно? Если речь идет о Сынмине, то с одной стороны, это ничего не значит, а с другой — это весомый повод заставить его почувствовать большее. Или даже скорее воспользоваться его привязанностью, чтобы добиться своего. Он носит твои вещи и любит с тобой спать. Для него это может не значить ничего такого. Но прояви усердие, изобретательность, заинтересуй его. Поверь мне, добиться чужого возбуждения в разы проще, если вы уже лежите в твоей кроватке под одеялом.

***

Чанбин вернулся к себе и устало потер переносицу. События нескольких последних дней кружили вихрем в его голове и вызвали боль. Он не хотел давать себе ложных надежд, но ему казалось, что он понимает Сынмина. В конце концов, они были близки так сильно, что после того, как Сынмин отдалился, наверняка он чувствовал то же самое, что и Чанбин — пустоту и тянущую боль там, где раньше была радость от близости с другом. Вряд ли Сынмин мог за секунду Чанбина возненавидеть. Раньше Чанбин переживал об этом, но потом заставил мозг работать, а не фонтанировать в панике о худших вариантах развития событий, и мозг вдруг действительно начал функционировать. Сынмин не чувствовал отвращения к Чану, хоть и не чувствовал к нему влечения. С чего бы вдруг отвращение взялось бы к Чанбину? Скорее всего, он был просто в шоке и ему требовалось время, чтобы обдумать происходящее. И к каким бы выводам он ни пришел, судя по его поведению, он больше не планировал избегать Чанбина. И он скучал. Чанбин точно это знал — та подавленная боль, нужда, которая проскользнула сегодня в глазах Сынмина, когда он схватил чужую вещь и натянул на себя как спасательный круг, — такого не чувствуют к тому, кого презирают. Сынмину нужен был Чанбин. Может, не так, как сам Чанбин бы этого хотел, но сейчас это не имело особого значения. Главным было то, что Чанбин не потерял его, Сынмин был и остается важным человеком в его жизни. И это взаимно.