Ревность

***

Обычно на репетициях, особенно на танцевальных практиках, Чанбин старался быть сосредоточенным и, вне зависимости от эмоционального состояния, посвящать всего себя отработке будущих выступлений. Сегодня он, так же как и всегда, следил только за собственными движениями и не вникал в суть разгоравшихся конфликтов. Они всегда спорили и ругались друг с другом, когда учили новые танцы или вспоминали старые. Это было неизбежно, к сожалению. Перфекционистский характер Минхо в этом вопросе легкости не прибавлял. Чанбин, если это не касалось его косяков, не вмешивался. Никогда. Много лет назад они решили, что танцы — это прерогатива Минхо, так что здесь главный он. Ни Чан, ни кто-то из 3рачи, ни даже хореограф, который помогал эти танцы придумывать и ставить. Только Минхо. И если Минхо считал нужным кого-то отчитать или даже отругать, то виновник должен был выслушать, а остальные не должны были вмешиваться. Поэтому Чанбин с успехом игнорировал ругательства и упреки, звучавшие в зале, и в реальность включился, только когда поднял голову и случайно зацепил взглядом Сынмина. Тот стоял ближе к выходу, очевидно загнанный туда надвигающимся на него Минхо, растерянный и расстроенный. Чанбин сделал шаг в его сторону, но его предупреждающе окликнул Чан. — Какого хрена, Сынмин? Глаза-то разуй, господи боже. То, что рот твой издает прекрасные звуки и шутки твои умиляют всех вокруг, включая самого Джупика, вовсе не означает, что ты можешь здесь халтурить и делать одни и те же ошибки по сто раз подряд. И то, что ты днюешь и ночуешь у репетитора по вокалу — это тоже не моя проблема. Ты должен танцевать хорошо, потому что ты часть нашей группы, а не сольный певец, которому кроме как до нот ни до чего дела нет. Соизволь снизойти до нас, простых смертных, и выучить уже эту связку! Чанбин как в замедленной съемке видел, как губы Сынмина дрогнули, как его красивое лицо исказилось, кадык несколько раз дернулся вверх-вниз. Он судорожно выдохнул, а вдохнуть уже не смог, беспомощно пытаясь ухватить губами воздух, задыхаясь. Он плакал, и пока это было беззвучно, бессильно, его дрожащие пальцы выронили кепку, он сделал шаг назад, но неловко оступился. Чанбин рванул к нему так резко, что пришлось оттолкнуть с дороги Минхо, который, судя по раздавшемуся шуму, не удержался на ногах и упал. Чанбину было плевать. Он впервые вмешивался в конфликт на территории Минхо, частью которого изначально не являлся, но он не собирался позволять Минхо делать это с Сынмином. Даже если Минхо был тысячу раз прав, Чанбин не собирался просто смотреть, как непрошибаемый, самоуверенный, трудно выводимый из себя Сынмин, сейчас плачет как ребенок. — Эй, чаги-я, — слова слетели с губ легко, — ну чего ты? Посмотри на меня, посмотри. Все хорошо, никто больше и слова тебе не скажет. Чанбин подошел близко к нему, взял лицо в свои ладони. Сынмин продолжал молча плакать, но смотрел на Чанбина доверчиво, едва ли осмысленно, шмыгая носом и выдыхая короткое: — Бин. — Все хорошо. Никто тебя больше не тронет, — он услышал недовольное угрожающее ворчание Минхо сзади, и повысил голос, — я не позволю ни одному человеку так с тобой разговаривать, слышишь меня, Сынмин-а? Посмотри на меня. Сынмин только на него и смотрел. Даже в такой ситуации Чанбину казалось, будто его глаза сияют, а измученное, надломленное лицо в красных пятнах и дорожках слез, ввглядит по-внеземному красивым. Чанбин знал, что в последнее время на Сынмина многое навалилось. И он знал, что причиной многих расстройств и переживаний Сынмина был именно он. — Это всего лишь глупые танцы, милый, у тебя все получится. Не сегодня, так завтра или через месяц. А если нет, то это ничего страшного, потому что мы все без исключения лажаем на сцене, пролетаем мимо нот, забываем текст, путаем движения. А ты все делаешь идеально, всегда идеально. Так что, если в следующий раз ты ошибешься, в этом не будет ничего страшного, слышишь меня? Ты имеешь право на ошибку так же, как все остальные, и от этого ты не станешь менее значимым. Сынмин всхлипнул еще громче, скривился еще сильнее и, обвив одной рукой шею Чанбина, прижал его к себе так крепко, что стало больно. Чанбин охнул и, поколебавшись ровно секунду, обнял Сынмина за талию обеими руками, вжимая в себя так, что не разорвать. Он хотел вплестись в Сынмина, прорости в нем, не отпускать никогда. И это не было желанием плоти. Чанбин хотел себе этого человека, всего, целиком, полностью, без остатка, он жаждал Сынмина, когда тот был до раздражения веселым, он отчаянно хотел быть с Сынмином, когда тот был меланхолично серьезно философствующим, и он ни на шаг не хотел отпускать Сынмина от себя сейчас — когда слезы того насквозь пропитывали его футболку, а глухие болезненные всхлипы эхом разносились в абсолютной тишине зала. Чанбин, пожалуй, впервые так обнажался прилюдно — он знал, что сейчас никто не изображает заинтересованность собственными делами, все таращатся на них. Не последнюю роль в этом сыграло конечно то, что Чанбин отпихнул Минхо с дороги так, что тот оказался на полу, но в любом случае, все видели и слышали, что и как говорил Чанбин Сынмину. Если после этого их в чем-то заподозрят, пенять можно будет только на себя. Не успел Чанбин подумать, какие от этого могут быть последствия, как услышал недовольное: — Что уставились, коршуны? Берем вещи и на выход, живо. Репетиция окончена. Минхо. Выгонял всех, чтобы не смотрели, чтобы позволить им остаться одним. Он почувствовал на плече мягкое поглаживание и тихий шепот у уха Сынмина, которое сейчас было прижато к его плечу: — Извини, Мин-и, мне жаль. Они все ушли, и когда за последним закрылась дверь, Сынмин, ровно стоящий на ногах, пополз вниз, теряя равновесие, и на полу в объятиях Чанбина просто разрыдался в голос.