Ревность

***

Чанбин отчаянно зевал и чесал вихрастую кудрявую макушку. Сегодня их общага походила на проходной двор, потому что кто-то пил и веселился здесь вчера, а Феликс, прилетевший с личного расписания только сегодня утром, потребовал продолжения банкета и, ухватив Чана с Хенджином, теперь горланил из комнаты последнего. Все суетились, сновали туда-сюда и мешали Чанбину спокойно предаваться лени. Как будто сегодня был канун какого-то праздника, хотя всего лишь был выходной. И завтра, кстати, тоже, как и вчера, что позволяло мемберам, вдруг воспылавшим любовью и вниманием друг к другу, столпиться в одной общаге и куролесить уже второй день подряд. Чанбин зевнул еще раз и махнул Минхо рукой — тот, схватив в каждую из рук по Джисону и Чонину, ускакал на рынок за продуктами, потому что обещал приготовить королевский ужин. В выборе продуктов его спутники, конечно, никакого права голоса не имели, просто были нужны как бесплатная рабочая сила. Не считая воплей и ржача из комнаты Чана, квартира в целом в какое-то мгновение опустела. Чанбин было выдохнул и уже хотел пойти к себе, как почувствовал руки, обнимающие его поперек живота. — Сынмин? — ему не нужно было спрашивать, потому что только один человек так сладостно мог вздыхать, вдыхая его запах и потираясь носом об открытую шею. — Ага. — Что ты делаешь? Руки Сынмина погладили его по животу и проворно забрались под майку. Он прижался всем телом к Чанбину, и тот явственно ощутил ягодицами чужой интерес. Стоило Сынмину провести кончиками пальцев по его животу, подняться наверх, сжать до боли один сосок, а влажным губам пройтись по мочке уха, как Чанбин почувствовал, что Сынмин затвердел прям в моменте. То, что у него было высокое либидо, Чанбин понял уже какое-то время назад. Сынмин быстро возбуждался от прикосновений, и, возможно, Чанбин раньше этого просто не замечал, но и в палатке, и в его комнате пару недель назад Сынмин затвердел просто в мгновение ока. Как и сейчас. — Что ты делаешь? — повторил Чанбин свой вопрос, безуспешно пытаясь справиться с собственным голосом. Он вмиг просел на пару тонов вниз и стал хриплым, явственно выдавая и его возбуждение тоже. Звуки из комнаты Чана только набирали обороты, и парни в любой момент могли выйти в гостиную так же, как и в любой момент мог вернуться кто-то из тех, кто ушел за продуктами. Сынмину очевидно было плевать. Если так он наконец решил отомстить за то, что Чанбин довел его до исступления в своей комнате, то план был хорош. Чанбину уже сейчас было жутко стыдно перед всеми. Сынмин тем временем толкнул его к спинке дивана. А потом повалил, заставив улечься на нее, выпятив задницу, к которой Сынмин тут же прижался возбужденным членом, тихо простонав. Чанбин дар речи потерял. Он стоял в открытой позе, широко расставив ноги, потому что Сынмин толкнул их в стороны, животом опираясь о твердую поверхность и чувствовуя такой прилив возбуждения, что хотелось заорать. Его даже не сильно смутило, что Сынмин занял явно доминирующую роль. Секунда, и Сынмин отстранился, чтобы стащить с него треники сразу вместе с бельем. — Какого черта, Ким Сынмин, — зашипел Чанбин. Это было уже слишком, их не должны были увидеть в такой позе, и это уже нельзя было списать на милые обжимашки. Сынмин звонко ударил его по заднице. Рука у него была тяжелой, а удар хлестким. Чанбин глухо застонал, опустив голову, чувствуя, как по телу расползается жар, когда почувствовал еще один удар. А за ним следующий. — Пожалуйста, хватит, — отчаянно простонал он, но Сынмин влепил ему удар такой силы, что Чанбин вскрикнул, вжимаясь возбужденным членом в спинку дивана, чувствуя, как он дергается и из него вытекает естественная смазка. Чанбин чувствовал подступающую истерику напополам с таким ярким возбуждением, что хотелось просто орать в голос. Сынмин перестал наконец его бить и, обняв поперек груди, притянул к себе, подталкивая еще ближе к дивану, чтобы Чанбин продолжал вжиматься в его твердую поверхность. Чужие руки обнимали его так крепко, а вжимающийся в голые ягодицы сквозь тонкую ткань треников член ощущался так явственно, что Чанбин мог только скулить и ерзать. Он никогда не был в таком положении, никогда не терял контроль и не отдавался кому-то. Это было логично, потому что он раньше спал только с девушками и естественно он руководил процессом. Хотя он ведь еще спал с Сынмином. Один раз. Пару недель назад. И тогда Сынмина знатно размазало от возбуждения и удовольствия. А теперь он возвращал Чанбину должок сторицей. — Нас могут увидеть, пожалуйста, остановись. Собственный голос казался жалким, слабым и до боли возбужденным. Он, конечно же, хотел всего этого, хотел продолжения, но не так, не в общей гостиной их с Чаном общаги. Сынмин наконец обхватил грубыми, шершавыми от постоянной игры на гитаре пальцами его член и стал медленно, тягуче дрочить. Было жарко, слишком сухо и до выкручевающего ощущения во внутренностях стыдно, но Чанбин метался в крепких объятиях Сынмина как выброшенная на берег рыба, стонал и молил. Остановиться, продолжать, быть нежнее, быть быстрее, отпустить, держать крепче — Чанбин путался в мыслях, противоречил сам себе, и в момент, когда он, осмелев или же сойдя с ума окончательно, запрокинул голову Сынмину на плечо, рукой притягивая его за шею к себе, он услышал звук входной двери. Внутренности затопил обжигающий страх, член запульсировал, и единственное, что он услышал: — Это твой шанс, другого может не быть. Чанбин жадно впился губами Сынмину куда-то в подбородок, не дотянувшись до губ, и с болезненным вскриком кончил, забрызгав спермой себя, руки Сынмина и многострадальный диван. Упав на все ту же спинку сквозь пелену шума в ушах, он услышал громкое «блять», произнесенное голосом Джисона, и понял, что очевидно их маленькое шоу, устроенное Сынмином, все-таки нашло своих зрителей. Окончательно пришел он в себя уже в своей комнате. На тумбочке стоял стакан с водой, он был вытерт и вновь облачен в штаны. Сынмина в комнате не было.

***

Чанбин устало отложил планшет с десятком листов, на которых был напечатан один и тот же текст. Он пытался писать что-то еще, придумать припев, сложить слова в осмысленные предложения, но ничего не выходило. Пока мемберы один за другим записывали свои части песен, Чанбин один за другим комкал листы и выкидывал их в урну. Спасибо Джисону, который руководил записью, поняв, что Чанбин сегодня не в состоянии это делать, да толпе помощников, которые облегчали Джисону весь процесс. — Надо записать и тебя, приятель, — тихо проговорил Джисон, поправляя Сынмина и предлагая ему перезаписать часть куплета с другой интонацией. — Хорошо, я следующий. Время же еще есть, да? До прихода Чана? Сынмин наверняка успел записать быстрее, чем мы рассчитывали. — Как и всегда, — улыбнулся Джисон и вернулся к записи. Чанбин раздраженно зашипел и выкинул очередной листок. В его голове складывалась быстрая рэп-часть, в которой он мог выплеснуть эмоции, проговорить, прокричать, донести до невидимого слушателя. Но в этот набросок песни просилось что-то еще. Его душа требовала красивой мелодии и лиричного припева, но написать ничего не удавалось. Чанбин был мастером написания любовных песен, но на самом деле обычно он работал над ними в паре с кем-то, потому что ему нужен был живой голос, чтобы по ходу что-то исправлять и дописывать. Обычно с этим ему помогали Джисон и Сынмин, которые, не внося изменений в песню или текст, просто пропевали то, что Чанбин хотел услышать, а он вносил корректировки. Фактически он использовал их как звукозаписывающее оборудование с красивым голосом. Но сейчас Джисон был занят днями и ночами, записывая других ребят вместо занятого по делам компании Чана и словившего меланхолию Чанбина. А Сынмина попросить было как-то неловко. Чанбина до сих пор бросало в жар от того, что он наговорил Сынмину, когда тот немилосердно согнул его об диван и только лишь рукой довел до состояния близкого к обмороку. Объект его страданий тем временем вышел из кабинки звукозаписи и, довольно скалясь, пошел ерошить Джисону волосы. — Скажи, что я был хорош. — О, ты был очень хорош, Сынмин. — Меньше пафоса, больше чувств. — Ты был хорош, как и всегда, мое почтение, снимаю шляпу. А, ой, я сегодня без нее, какая жалость, — Хан хищно улыбнулся, вытянул губы и попробовал дотянуться ими до рук Сынмина. Тот заржал, подскочил на месте и отодвинулся в сторону. Чанбин, стараясь не обращать на них внимания, молча поднялся и пошел записывать свои партии. Уже зайдя в кабинку, он увидел, что Сынмин сграбастал его планшет, взял карандаш и улегся на диванчик. — Эй, положи на место, — гаркнул он. Чанбин не то чтобы стеснялся, теперь между ними это чувство казалось по крайней мере странным. То, что они оба успели сделать друг с другом, должно было стереть те жалкие остатки личных границ, которые между ними еще существовали. Но почему-то Чанбин не хотел, чтобы Сынмин видел этот текст. Несмотря на то, что этот милый парень, похожий на щеночка, своими жесткими руками довел Чанбина до крика и оргазма в общей гостиной, посреди бела дня, когда там же находились и другие мемберы, Чанбин все-таки хотел оставить для себя хоть что-то — не позволить ему залезть в душу и увидеть, как сильно он увязает в собственных эмоциях и неуверенности. Сынмин, зная, что его все равно не услышат, показал ему язык и отмахнулся как от глупца — мол, что я там еще мог не видеть, Бин? Ты и так принадлежишь мне весь без остатка, так что не устраивай сцен на ровном месте, особенно при стаффе. Именно это произнес насмешливый голос Сынмина в голове Чанбина, и он просто сдался. Пусть смотрит, в конце концов, чего еще Сынмин о нем не знает или не успел понять? Записывая раз за разом одни те же слова под ворчание недовольного Джисона, пытающегося вытащить из него лучшую эмоцию и лучший тон, Чанбин то и дело смотрел на скрючившегося на диванчике Сынмина. Тот хмурился, закусывал губу и что-то писал. Пару раз он так же, как и Чанбин, швырнул скомканные листы в урну, но ни на секунду не остановился, продолжая что-то быстро строчить. Было ли у Сынмина что-то, что он мог сказать Чанбину? Кем они вообще были друг другу? Раньше? Сейчас? Чанбин прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться, он знал, что Хан с него не слезет, пока не получит что-то, что в его голове будет звучать идеально, и при отсутствии Чана, который обычно притормаживал придирки Хана персонально к Чанбину, уповать ему было не на кого. У них с Джисоном были слишком разные видения и по стилю, и по исполнению, и по эмоциональной составляющей, но когда в процессе распределения партий каждый из них получал кусок, написанный другим, приходилось смиряться, уступать и делать то, что хотел автор. Чанбин вновь вернулся мыслями к Сынмину. — Боже, хен, ну скажи ты это твердо, но с сожалением. Давай же, ты можешь? Все сожаления Чанбина были о Сынмине, все надежды были о Сынмине и все желания тоже о нем. Он погружался в этого человека все больше день за днем, и конца и края этому видно не было. А этот змей-искуситель еще и, вероятно сам того не понимая, изводил Чанбина до нервного тика на глазу, до тихого скулежа в подушку. Даже сейчас он сидел в футболке, которую вчера отнял у Чанбина, когда у них закончилась репетиция по хореографии. С Чанбина семь потов под ор Минхо сошло, а Сынмин как ни в чем не бывало молча схватил только что снятую мокрую майку и быстро ускакал вместе с ней на урок вокала. Раньше Чанбин как-то меньше это замечал — Сынмин всегда таскал его вещи, а Чанбин и сам был не прочь отжать у кого-нибудь понравившуюся шмотку, но раньше это было не слишком заметно, не так бросалось в глаза. Теперь же Сынмин делал это совершенно не скрываясь, прося его вещи прямо, а не молча вынимая из шкафа. Чанбин поймал себя на мысли, что перестал брать шмотки у других и строго следил, чтобы в его шкафу висела только его одежда. Причина для этого была проста — он не хотел, чтобы Сынмин случайно схватил футболку условного Минхо или толстовку условного Хенджина и носил их вместо его собственной одежды. Ревностное собственническое чувство, несмотря на общее непонимание привычек Сынмина, заставляло Чанбина им полностью потакать. Мысль о том, что он любит Сынмина, появившаяся во время кемпинга, сейчас казалась просто смешной. Потому что сейчас он чувствовал, что ЛЮБИТ Сынмина. Его чувства не угасали, не исчезали, ему хотелось смотреть, прикасаться, быть рядом. Чанбин открыл глаза и, посмотрев прямо на ерошащаго густую челку Сынмина, проговорил то, что хотел Джисон. — Боже, да! Ну наконец-то! Это именно то, что я хотел. Что у нас там дальше? Попробуем сегодня или перенесем на завтра? — Все завтра, — с облегчением выдохнул Чанбин и покинул кабинку звукозаписи. Он уселся на свое кресло и не стал забирать планшет у Сынмина. Пусть в конце концов развлекается. — Бин, — выдохнул он, заставив Чанбина вздрогнуть. Прошло уже некоторое время, весь стафф покинул студию, а Джисон, яростно щелкавший мышью, гаркнул на монитор, злобно фыркнул и начал собирать вещи. Чанбин отвлекся от уходящего Хана и посмотрел на протянутый ему планшет. Там был закреплен чистый лист, на котором Сынмин переписал и его рэп-партию, видимо истратив все распечатанные листочки, и аккуратно вывел свои слова. Про себя Чанбин подумал, что надо бы собрать все черновики и сохранить их. Просто так. Чтобы знать, о чем Сынмин думал, пока писал. — Мне кажется, получилось хорошо, — улыбнулся Сынмин, — очень грустно, но хорошо. Мне пора, мы сможем увидеться вечером? Сынмин так и не простил Чанбину дорамы, которые он досмотрел сам, так что теперь они каждый день, когда оба были свободны от расписания, встречались вечером в одной из общаг и что-то смотрели. Это стало непреложным правилом, и тот перфоманс, который устроил Сынмин в их гостиной, на это никак не повлиял. — Приходи. Возьмешь гитару? Это было одновременно и прихотью, и привилегией Чанбина. Сынмин, несмотря на то, что уже много лет умел играть на гитаре и обычно использовал именно этот инструмент, чтобы сочинять песни, при других играть категорически не любил. Но Чанбин требовал, и он подчинялся. Сладкое чувство разлилось внутри, когда Сынмин фыркнул и кивнул: — Естественно, тебе кроме нее ничего и не нужно. Скоро ревновать начну. — Неужели, — теперь уже расфыркался Чанбин и, скрывая смущение, проворчал, — иди уже отсюда, дай посмотреть спокойно, что ты там настрочил. Сынмин легко поднялся улыбнулся ему, хлопнул по плечу и удалился, оставляя Чанбина наедине с листочком, на который он смотрел как на бомбу замедленного действия. Взяв себя в руки и напомнив себе, что он взрослый мужик, а не трухло какое, Чанбин сел в кресло и придвинул текст к себе. И задохнулся. Сынмин почти полностью дописал песню, добавив вокальные части куплетов, а также припев. А еще на вымученное от Чанбина: «Я рассыпаюсь на осколки». Ответил простое: «Но я не боюсь твоих острых осколков». И как контрольный в голову: «Не позволь исчезнуть ни одной детали, ничего не забывай, прошу». Было ли это просто художественным, ничего не значащим текстом или их диалогом на бумаге, Чанбин не знал. Его выкручивало от слов, написанных Сынмином, и бросало в дрожь, стоило только представить, как он будет пропевать эти слова, глядя, очевидно, Чанбину в глаза, потому что записывать это придется ему самому.

***

Когда Чан наконец пришел в студию, Чанбин сидел в том же положении, разглядывая исписанным ровным почерком Сынмина листок. — Нам разрешат это записать? — он кладет листок перед Чаном и выжидающе изгибает бровь. Чан устало вздыхает и вчитывается в текст. Чанбин видит, как сводит судорогой его лицо, пока глаза быстро бегают по строчкам. — Кому, нам? — все-таки тихо спрашивает Чан. — Мне и Сынмину. Чан кивает, закусывая губы, и смотрит в потолок. — Это вы вместе написали? Или текст только твой? — Вся вокальная часть написана им. Джисон сидел с нами, так что если ты не веришь… — Верю, — прерывает его Чан и наконец смотрит в глаза, — знаешь, я до последнего верил, что это невозможно. Что вы просто друзья и он никогда не посмотрит на тебя так, как, оказалось, ты смотришь на него. Я думал, что Сынмин живет по принципу — «я не люблю вас обоих, но его не люблю больше», когда разрешал себя целовать. К сожалению, я чертовски ошибся. — Хен, мы это уже обговорили один раз, но я повторю — я не уступлю. Только не тебе. — Почему только не мне? — в голосе Чана усталость и любопытство, он возвращает листок Чанбину, а тот берет его бережно, как настоящее сокровище. — Потому что я дышал спокойно, пока ты не засунул язык ему в рот. Я мог себя контролировать и быть нормальным, но ты буквально чуть не увел его из-под моего носа, поэтому нет, я готов смириться с кем угодно, но не с тобой. — Сложно бороться за человека, который в упор меня не замечает, стоит тебе появиться на горизонте. Не смотри на меня волком, Чанбин. Теперь это твоя история, я не стану лезть. Последнее, о чем я мечтаю, это биться даже не в закрытую дверь, а просто в глухую стену.