Ревность

***

Когда Чанбин вернулся вечером в общагу, он застал в своей кровати Сынмина одетого, как и всегда, в свои же вещи. Тот лишь тихо хмыкнул, приветствуя его и кивком указывая на гитару. — Подожди меня, мне срочно надо в душ. — Был в тренажерке? — с любопытством спросил Сынмин, плотоядно поглядывая на его грудь. Чанбин прекрасно понял, что его опять интересует его одежда и, обхватив себя руками, рявкнул: — Да, но хватит таскать мои шмотки, извращуга, — и под мелодичный хохот скрылся в ванной комнате. Когда он вернулся, Сынмин все так же лениво валялся в кровати, играя теперь в телефоне. — Ну что, какой фильм посмотрим сегодня? — насмешливо спросил Сынмин. Его тон Чанбину совсем не понравился, он дернулся, когда уже потянулся к ноутбуку и посмотрел на Сынмина с вызовом. Тот пожал плечами и изобразил на лице живейший интерес. Они посмотрели ровно пять минут новейшего высокорейтингового боевика, когда Сынмин с оглушительным звуком захлопнул крышку ноутбука, откладывая его на пол. — Ты серьезно собираешься изображать саму невинность, когда я буквально в твоей комнате, в твоей постели, в твоей одежде и, — Сынмин склонил голову набок, улыбка его превратилась в оскал, — без белья. — Я не знаю, какой ты хочешь услышать ответ. Чанбин напрягся. Он знал, что им бы поговорить, но решительно не знал, с чего разговор начинать, а учитывая вероятность услышать, что Сынмин просто развлекается и берет от жизни все, начинать его вовсе желания не было. — Мне не нужны ответы, в отличие от тебя, очевидно. Но я же здесь, верно? Так может проведем время с пользой? — Я для тебя игрушка, Сынмин? — Конечно же ты не игрушка, Чанбин, — Сынмин качнул головой, и на секунду веселость и язвительность из его вида исчезли. — Я могу тебя поцеловать? — прямо спросил Чанбин. Он думал, что ответ на этот вопрос даст ответ и на многие другие. Сынмин же совершенно естественно поднял глаза вверх, будто и правда раздумывал над ответом. А потом кивнул: — Думаю, что можешь. Чанбин приблизился к нему. Происходящее было похоже на дурной сон, и почему-то легко, так же, как в прошлые разы, не было совершенно. Глаза Сынмина не сияли, только смотрели внимательно, с прищуром, следили. Чанбин скосил глаза вниз — Сынмин был предсказуемо возбужден. Чанбин понял, что просто не может это сделать. Он, со свистом вдохнув воздух, попытался отодвинуться, но Сынмин раздраженно буркнул: — Да ты издеваешься. Сынмин схватил его, перевернул и оказался сверху. Чанбин охнул и заторможенно уставился на Сынмина. Он, конечно, мечтал об этом, но мечта воплощалась в реальность каким-то странным образом. Сынмин был сверху, но не на нем — он надавил пальцами на бедра Чанбина и силой развел их в стороны, умещаясь между ними. Уверенным движением он приспустил треники Чанбина только для того, чтобы достать его член, и проделал то же самое с собой. Из кармана Сынмин достал одноразовый пакетик со смазкой и просто выдавил ее на оба их возбужденных члена. Он долго не думал, ничего не говорил, просто обхватил их обоих своими длинными пальцами и на пробу двинул кулаком вверх-вниз. Чанбин зашипел, но не от боли, а от мучительного стыдного удовольствия. Почему Сынмин не стеснялся и не смущался, а Чанбину хотелось взвыть и забиться в угол? — Сынмин, для меня это не просто забава в вечер четверга, — попытался начать он, но Сынмин перебил его, разводя бедра еще шире и укладываясь на него, соприкасаясь грудью: — А то я не понял. — Нам надо поговорить. — Я не хочу разговаривать, Бин, я знаю итог этого разговора. — Тем более… — Заткнись и получай удовольствие, — вдруг рявкнул Сынмин, сжимая их обоих в руке до боли, отчего Чанбин выгнулся и простонал, а Сынмин тут же довольно заурчал: — Вот, так намного лучше. Он ласкал их размашисто, горячо, прокручивая кисть, притирался всем телом и легко постанывал на ухо потерявшему себя Чанбину. — Черт, ты большой, — выдохнул Сынмин, опаляя ухо Чанбина, и раскатисто рассмеялся. Он абсолютно не стеснялся этого, признавая то, что уступал Чанбину в размере. Чанбин заметил это и раньше, но ничего не сказал, а теперь Сынмин, сладко облизывая его ухо, шептал такое, от чего краска заливала все тело и Чанбину становилось трудно дышать. Чанбин не сомневался в том, что Сынмин получает удовольствие — он стонал, ерзал, находясь сверху, и его движения становились все судорожнее, все отчаяннее, он не переставал говорить с Чанбином, не переставал ласкаться — проводил языком или носом по шее, ушам, скулам и порывисто, возбужденно дышал. Чанбин остро чувствовал чужой член, прижатый к его собственному — меньше, тоньше, но Сынмин сжимал их оба как надо, двигал рукой так, что доставлял удовольствие и себе, и Чанбину — его длинные пальцы и широкая ладонь будто были созданы, чтобы ласкать их обоих сразу. — Бин, Бин, — отчаянно позвал Сынмин и вздрогнул всем телом, выгибаясь, откидывая голову назад, обнажая длинную шею. Чанбин почувствовал его семя — на своем члене, на животе, но Сынмин не остановился, дрожа и дергая плечами, он продолжил ласкать их обоих, но спустя несколько мгновений, понимая, что Чанбин еще не близок, остановился. Он смотрел Чанбину в глаза, изучая, подмечая сбитое дыхание, напряженные руки и плечи, бегающий взгляд. — Что-то раньше ты был смелее и выказывал чудеса изобретательности, — ухмыльнувшись, проворковал Сынмин, — а сейчас весь дрожишь. — Изобретательности? — запинаясь, спросил Чанбин. — Твои пальцы лезли куда не надо. — Что, понравилось? Могу тебе специальную штуку для такого подарить. Чанбин не чувствовал себя храбрым, но отвечать Сынмину хотелось в тон, чтобы совсем не потеряться в происходящем. Сынмин пожал плечами: — Подари. Сынмин, выдохнув, выпустил из пальцев собственный член, оставив только член Чанбина и продолжил размашисто дрочить. Чанбин постанывал и двигал бедрами в такт, но поймать вершину удовольствия никак не мог. — Ты ведь делал это с собой? Да? Хочешь, я тоже? — Что именно? — щеки обожгло краской, когда он увидел игривую ухмылку Сынмина, означающую, что он понял, что Чанбин и сам с собой развлекается весьма изобретательно. — У тебя ведь есть эта штука, да? Которую грозишься мне подарить? Для стимуляции уретры. Чанбин сдавленно простонал и кивнул — он давно таким баловался, но признаваться Сынмину все равно было стыдно. — Хочу сделать это с тобой. — Нижний ящик стола. Сынмин легко вскочил с кровати, порылся в его столе и принес флакон смазки и тонкую металлическую палочку с шариками. — Прикольная, — Сынмин поднес ее поближе к лицу, разглядывая, а потом налил сверху смазки и сполз вниз, чтобы член Чанбина оказался у него на уровне глаз. Он ввел палочку аккуратно всего на пару шариков, но Чанбин задрожал, потому что происходящее было настолько возбуждающе нереальным, что, стоило Сынмину вогнать в его член посторонний предмет, как желание кончить прямо сейчас сбило бы его с ног, если бы он стоял. — Вытащи ее, — попытался рявкнуть Чанбин и свел ноги, но Сынмин опять надавил жесткими пальцами и развел бедра в стороны. Он покачал головой, будто говоря: нет, не кончил, пока я предлагал — теперь пеняй на себя. Он водил двумя пальцами по члену, размеренно, почти нежно, а у Чанбина только что искры из глаз не сыпались. — Сынмин, пожалуйста, это слишком, вытащи. Кажется, Сынмину нравилось, когда Чанбин его умолял, или просто же Чанбин по какой-то причине переходил в такой режим рядом с Сынмином, но он задрожал, стал извиваться и реально умолять остановиться. Сынмин пропустил мимо ушей все вопли. Он продолжал ласково гладить его член, напрягшийся до боли, а потом второй рукой аккуратно протолкнул палочку еще на один шарик вглубь. Чанбина затрясло, он хотел кончить, хотел уйти от разрывающих нервные окончания прикосновений, но Сынмин смотрел на него так жадно, что мысль о том, что он может просто скинуть этого паршивца с кровати, даже не пришла к нему в голову. Сынмин потянулся вперед, а потом наклонился и широко провел языком по его шее, собирая соль и тяжело дыша. — Боже, я умру сейчас. — Вряд ли, предполагаю, что тебе будет очень хорошо. — Сынмин, пожалуйста… Голос сел окончательно, истончился и исчез. Сынмин коснулся его соска, слегка надавливая пальцами, разминая, заставляя стать чувствительным. Он склонил голову ниже и обхватил его ртом. Чанбин осознал, что из его горла вырывается булькающий всхлип. — Вот так, хорошо, — тихо простонал Сынмин, переходя с медленных ласковых движений на плотный захват, он сдавил член кулаком и начал двигать кистью. Чанбин закричал. А Сынмин, не переставая ласкать его, медленно вытащил палочку. Сперма толчками выходила из отверстия, Чанбина крутило на постели, а Сынмин завороженно за ним наблюдал, забыв закрыть рот. — Черт, это выглядит потрясающе, — пробормотал он. Чанбина скрутил еще один острый спазм удовольствия. — Ты изверг, Сынмин-а, — тихо прошептал он, когда ему удалось немного успокоиться и унять колотящееся сердце. Сынмин вдруг сонно зевнул. А потом упал рядом и, повернувшись к Чанбину лицом, тихо произнес: — Не хочешь меня целовать — пожалуйста, но учти, что я никогда не сделаю этого сам. Твое счастье только в твоих руках. — Кто я для тебя? — Ты и сам знаешь. — Нет, не знаю, — Чанбин уже хотел было всерьез начать разборки, как заметил, что Сынмин сонно, медленно моргает, а потом и вовсе закрывает глаза, роняя голову на подушку. Он пробурчал что-то неразборчивое, взмахнув рукой, и выдохнул. Его грудная клетка вздымалась медленно, дыхание стало и тихим, и Чанбин безошибочно мог сказать — он просто уснул. — Иди в душ, — сварливо произнес Чанбин, на что Сынмин только что-то промычал, и отвернулся. Чанбин устало провел рукой по лицу. Они оба сейчас были грязные, вымазанные в сперме и смазке, а Чанбин еще и в слюне, там, где Сынмин жарко касался его языком, вылизывал. Он не может просто лечь спать так, поэтому встает и все-таки идет в душ. По пути он встречает Хенджина, и тот выгибает бровь и выдает: — Я слышал крики. Я почти уверен, что играли вы не в камушки. Чанбин фыркает — они вообще больше не играют. Теперь все серьезно. — Хочешь об этом поговорить? — Нет, — на лице Хенджина появляется комичное испуганное выражение, — нет, я абсолютно точно не хочу ничего знать. Хотя, поздравляю — ты наконец добился своего. Хенджин уходит к себе, а Чанбин стоит и задумчиво пялится в стену. Он не знает, можно ли сказать, что он и правда добился своего. Потому что ему теперь кажется, что он везде проиграл.