Ревность

***

Спустя неделю Чанбин тяжело вздыхает и идет потрошить аптечку. Зажав клизму в руках, как священное знамя, он понуро плетется в душ. Его чувства к Сынмину неизбежно ударяются о реальность их сложных никак не названных взаимоотношений. Можно ли сказать, что они пара, если они несколько раз кончили вместе? Может ли Чанбин считать себя кем-то важным, особенным для Сынмина? Или он просто развлекается? Сынмин не хочет об этом разговаривать. Казалось, он висит на Чанбине еще больше, чем раньше, смотрит так, что у Чанбина сердце готово через глотку выпрыгнуть, его руки, губы и язык ласкают Чанбина чаще, чем он мог мечтать даже в самых смелых фантазиях, но как только дело доходит до разговоров — Сынмин закрывается и уходит от ответов. Он не говорит, что чувствует, не признается, что Чанбин для него значит, он молчит о всем том важном, что Чанбин носит в сердце, и от этого это самое сердце разбивается на тысячи осколков. Но это все равно похоже на отношения, и Чанбин, приняв тяжелое решение, собирается сделать эти отношения еще глубже. Когда он возвращается к себе в комнату, на ум приходят многочисленные статьи и видео. Стоило бы купить пробку, но Чанбин не смог заставить себя это сделать. Он открывает ящик, достает смазку и почти с ненавистью смотрит на металлическую палочку с шариками. Сынмин использовал ее на нем еще несколько раз, и каждый этот чертов раз Чанбин разве что не плакал, умоляя Сынмина позволить ему кончить. Это была игра, в которой Чанбин не то чтобы желал участвовать. Ему было стыдно перед Сынмином, он ощущал себя слабым, извращенным человеком, и в такие дни сам Чанбин старался поскорее отвернуться к стенке, чтобы не начать ничего обсуждать. Тот факт, что о такой стимуляции Сынмин узнал от Чанбина на своей собственной шкуре, сам Чанбин предпочитает игнорировать, ведь он всего лишь подразнил Сынмина, так, слегка надавил, а теперь разошедшийся не на шутку парень трахает его член день через день. Чанбин вновь вздрогнул, ощущая расползающийся от воспоминаний по коже жар, чувствуя, как начинает твердеть член. Вот и хорошо, так точно будет легче. Чанбин ложится на кровать так, чтобы иметь возможность видеть себя в зеркале, встроенном в дверь шкафа-купе. Он выдавливает себе смазку на пальцы и аккуратно проходится между ягодиц. Это волнующее чувство. Пока что. Чанбин знает, что потом будет больно. Он вводит в себя палец, и это действительно ощущается резко и не особо приятно. «Просто добавьте смазки. Если вам больно, если кажется, что слишком туго — всегда добавляйте смазки», — проносится совет в голове у Чанбина, и он покорно ему следует. Через несколько минут неприятные ощущения исчезают, смазка с пальца остается внутри, и двигаться становится значительно легче. Чанбин пытается просунуть второй палец, но это кажется почти невозможным. Он стонет разочарованно, бессильно убирая пальцы и смахивая чистой рукой взмокшую челку со лба. Он примерно раз двадцать прочитал, что втолкнуть в себя пробку, а потом привыкать к новым ощущениям и размерам внутри будет и легче, и быстрее, но один фиг решил попробовать сам. Идиот. Что ж, теперь он знает, что он не самый умный парень и надо было слушаться советов более опытных людей. Чанбин пытается снова и терпит боль, которую впору называть резкой, он с силой заталкивает в себя второй палец и замирает так, морщась и привыкая. А ведь их надо еще и разводить в стороны. Эрекция предсказуемо пропадает, но Чанбин решает на это наплевать. Его радужные мечты о том, что он так сможет еще и подрочить, очевидно рушатся прямо на глазах, но он не забывает о практической пользе данного мероприятия. Это просто подготовка к сексу. К сексу с Сынмином, его мечтой, его любовью, так что тут надо захлопнуть пасть и постараться. В разгар того, когда он с успехом может двигать внутри двумя пальцами, в дверь стучат. Чанбин замирает в нелепой позе, пытаясь вспомнить, закрыл ли он дверь на замок. Что ж, если его кто-то увидит так — это не его проблема, если не хотят сломать себе психику, нехрен ломиться в чужие спальни. — Бин, ты там? Джисон сказал, что ты уехал домой пару часов назад. Голос Сынмина невозможно перепутать ни с одним другим. Никто больше не сокращает его имя так, как делает он. У Чанбина, наверное, есть пара мгновений, чтобы принять более приличный вид, но он лежит, застыв все в той же позе, так что Сынмин, не получивший ответа и просто нагло толкающий дверь, застает его именно так — обнаженного, с пальцами в заднице. Чанбин не знает, что от него ждать, но Сынмин рассматривает его несколько секунд, а потом легко подходит к кровати и ложится рядом. — Я помогу, — тихо говорит он, беря в руки флакон со смазкой и выливая себе на пальцы. Чанбин не успевает придумать ответ. Он даже еще до сих пор для себя не решил, хочет ли он этого или нет, а скользкие чужие пальцы касаются его руки и осторожно отводят ее в сторону. — Давай же, так будет лучше. Пальцы Сынмина длинные, нервные, огрубевшие после долгих лет игры на гитаре. Он легко входит одним пальцем, проталкивает его до костяшек и прокручивает внутри. Чанбин чувствует себя странно — пока он все то же самое делал сам, было никак, а теперь жар и возбуждение вновь затапливают его, заставляют тяжело вздохнуть и слегка выгнуться. — Вот так, ты молодец, хорошо постарался, — шепчет Сынмин, придвигаясь ближе. Чанбин лежит на боку, спиной к зеркалу, а Сынмин сдвигается так, чтобы полулежать сзади, лишая Чанбина обзора и на себя, и на него. Два пальца Сынмина растягивают сильнее и проталкиваются глубже, но дискомфорта внезапно не приносят. — Я буду их раздвигать, потерпи, пожалуйста, — Сынмин наклоняется и целует его в чувствительную кожу за ухом, одновременно разводя пальцы внутри. Чанбин сладко вздыхает от удовольствия, когда чувствует губы Сынмина, а потом болезненно стонет, когда пальцы создают давление на сфинктер. Это не совсем больно, но неприятно, и он знает, что нужно просто терпеть и ждать, пока тугие мышцы привыкнут и разойдутся, но это долго, и Чанбин начинает ерзать, пытаясь уйти от прикосновений. — Все хорошо, — ласково говорит Сынмин, вытаскивает пальцы, а потом, добавив смазки, вновь проникает внутрь. Он трахает его, неспешно толкаясь внутрь, иногда разводя их в стороны, иногда полностью вынимая. Через пару минут такого темпа Чанбин начинает тяжело дышать и в какой-то момент толкается задницей назад. — Все правильно, — хвалит его Сынмин, — покажи мне, как тебе хорошо. Чанбин закрывает рот рукой, пытаясь сдержать стоны. Сынмин никуда не спешит, ласкает его медленно, растягивает, не торопясь, и от этого вдруг встает так крепко, что Чанбин тянется к себе, желая хоть как-то облегчить свое положение. Сынмин замечает это, тихо фыркает, а потом начинает сгибать пальцы. Внутри это все еще ощущается как просто давление, пока Сынмин не находит простату. Он трет ее шершавыми подушечками пальцев, а у Чанбина разве что искры из глаз не сыплются. — Сынмин-а, о боже мой! — отчаянно шепчет Чанбин, пытаясь то ли насадиться глубже, то ли отползти подальше. — Знаю, знаю, — Сынмин наклоняется к нему и целует его шею, влажно втягивая тонкую кожу в рот. Теперь его пальцы безостановочно гладят Чанбина по простате, и этого так много, это слишком, так что Чанбин опять, снова, рядом с Сынмином превращается в умоляющую лужу. — Стой, хватит, я же просто сейчас… — Да, — сладко выдыхает Сынмин, слегка прикусывая кожу. Чанбин пытается водить рукой по члену в такт острым движениям пальцев, и в конце концов, его простреливает почти болезненным удовольствием, сперма вытекает толчками, и ее так много, как, казалось, никогда не бывало раньше. Чанбин утыкается носом в кровать и отдаленно чувствует, как пульсирует у него внутри, как крепко он сжал пальцы Сынмина, которые перестали двигаться и просто застыли глубоко в нем. «Он не то, что третий не добавил, он даже два толком развести не смог. Этого мало, слишком мало» — отчаянно думает про себя Чанбин, но Сынмин наконец выходит из него и ложится сзади, обнимая за талию. — Зря ты это сделал, надо было продолжить растягивать, — хрипло выдает Чанбин свои отчаянные мысли. — Зачем? — в голосе Сынмина плещется меланхоличность пополам с забавой, — ты куда-то торопишься? — Ты не собираешься сейчас…? — Нет, еще слишком рано. Сынмин целует его в плечо и прижимает к себе крепче, и Чанбин, собравшийся уже было поспорить, просто замолкает. Если уж Сынмин не собирается торопиться, то он и подавно.

***

Сынмин повторяет это с ним на следующий день, а потом через неделю, а потом еще раз. Через две недели Сынмин берет его прямо на диване студии, пока стафф и Чан с Джисоном уходят на обед. Чанбин задыхается под ним, скребет ногтями кожу дивана и кончает, стоит только Сынмину коснуться его члена. Сынмин приезжает к нему в этот же день, впервые за несколько лет пропустив урок по вокалу. Они трахаются в душе, в общаге полной народу, и их стоны слышат, кажется, не только мемберы, но и все жители высотки, в которой их общага находится. Чанбин думает, что сходит с ума. В основном, потому что думать теперь получается слабо. Они ходят с Сынмином как два наэлектризованных провода, и стоит им столкнуться взглядами или хоть немного коснуться оголенной кожи друг друга, как случается взрыв. Они говорят, кажется, еще меньше, но теперь зажимают друг друга в любой каморке, студии, дома, им нужно всего лишь полнамека, чтобы оказаться у какой-нибудь стены со спущенными штанами. Чанбин осознает, что никогда не трахался так часто и так… жестко. Сынмин берет его грубо, сжимает кожу до синяков, врывается в его тело до болезненных шлепков. Он значительно меньше Чанбина, и, видимо, это позволяет ему не рассчитывать силу и трахать так, как ему хочется — быстро, сильно, с оттяжкой. Сынмин дергает его за волосы, заставляя откидывать голову и обнажать шею, Сынмин толкает его ноги сзади, заставляя расставлять их широко и прогибаться, Сынмин сжимает пальцы на его шее, и ни отчаянный хрип, ни страх в глазах, ни руки Чанбина скребущие его пальцы, Сынмина не останавливают. Он растягивает его пальцами — каждый чертов раз, даже если сегодня это их третий заход, а потом трахает. Отчаянно, быстро, словно душу из Чанбина выбивает. Он сильный, его жилистое тело позволяет ему входить в Чанбина с размахом, его широкие плечи придавливают Чанбина к кровати так, что тому нечем дышать, его руки держат так, что становится больно. Чанбину так хорошо, до цветных взрывов перед глазами хорошо, но рык Сынмина и движения, как отбойный молоток, заставляют сжиматься, отводить взгляд, уходить в себя. Чанбину кажется, что он не вывозит. Не физически — эмоционально. Они все еще не говорят. Теперь они просто молчат. И Чанбин не знает, в чем дело, то ли в том, что слова между ними теперь лишние, то ли в том, что им больше не о чем говорить. У них выдается три дня выходных, и Чанбин молча собирает сумку и на ночном поезде уезжает домой, не сказав Сынмину ни слова. Дома он отключает звук на телефоне и просто лежит лицом в подушку все три дня, пока родители и сестра осторожно пытаются его разговорить. Он знает, что Сынмин пишет ему и звонит каждый день. Знает, потому что после прошлого раза, произошедшего, Чанбин уже даже и не помнит сколько времени назад, — полтора, два года, — Сынмин просто звонит его сестре. Та подробно отчитывается Сынмину о состоянии брата, потому что понятия не имеет, что с Чанбином происходит, а тот не запрещает ей с Сынмином разговаривать. Иногда он берет телефон, просто чтобы ответить Чану и Джисону, что все в порядке, и видит другие приходящие уведомления. Он не блокирует номер Сынмина, но не читает сообщения. Однако каждый раз, беря в руки телефон, он видит уведомления и часть текста: «Мне все еще одиноко и непривычно без тебя. Надеюсь, ты отдохнешь и будешь чувствовать себя хорошо. Я тебя…» Обычно на этом часть видимого уведомления прерывается, и Чанбин лишь может догадываться, что там. Он упрямо не смотрит. Он боится увидеть, боится узнать, а еще он запутался и понятия не имеет, чего хочет дальше.