Ревность

***

— Не думаю, что нам стоит отвечать на этот вопрос, ведь для других будет обидно, — лукаво улыбаясь, говорит Чан. У них берут интервью, и это привычный формат быстрых вопросов, где нужно выбрать мембера, который чаще всего что-то делает. Но последний вопрос редакция задала как «какой мембер стал для тебе ближе всего за годы совместной деятельности», и Чан пытается мягко снять этот вопрос, но менеджер вдруг машет ему рукой «мол, да ладно, пусть ответят, если что вырежем», и Чан смиряется. — Ну, кто хочет начать? Феликс тут же начинает рассказывать, что, конечно, изначально ему был ближе всех Чан, потому что он говорил на его родном языке, и в целом напоминал о доме, но потом он стал сближаться с каждым и спустя время каждый мембер занял особое место в его сердце. Феликс распинается долго, толком по сути на вопрос не отвечая, и когда он все-таки заканчивает, Сынмин вдруг резко поднимает руку. — Можно я? Я думаю, Феликс прав, между нами всеми есть очень крепкая связь, но для меня вполне легко выбрать мембера, который выделяется на фоне остальных, тот, о ком я думаю в первую очередь, чего бы ни касались мои мысли — работы или отдыха. — И кто же это? — кокетливо спрашивает Чонин, очевидно намекая на себя, но Сынмин, так ни разу и не улыбнувшись, просто говорит: — Чанбин-хен, — формальное обращение звучит из его уст так странно, что Чанбин даже не сразу понимает, что речь идет о нем, — с самого начала и до настоящих дней мое сердце замирает, когда речь идет о нем. Я думаю, мы не сильно похожи, но так получилось, что за годы совместного существования он стал мне ближе, чем кто-либо другой. После слов Сынмина все довольно живо начинают раскрывать с кем дружат чуть больше, чем с остальными, и когда речь доходит до Чанбина, он честно пытается назвать имя Чана или Джисона, увязав это с тем, что их совместная творческая деятельность началась еще до появления СКЗ и что с ними он ближе, чем с кем-либо, но в последний момент с губ слетает: — Сынмин. — Ого! Мэтч! — смеется Хан, заставляя всех остальных тоже улыбнуться. Чанбин прочищает горло и просто радуется, что Сынмин сидит во втором ряду, а он сам в первом, и их взглядам никак не пересечься. — Думаю, что каждый в группе знает, что мы и правда близки. Я… думаю, я полагаюсь на него намного больше, чем на других и, наверное… все мое время… я имею в виду, что провожу с ним больше времени, чем с остальными. В целом. Да. Чанбин чувствует, что начинает потеть, и пора бы уже заткнуться. Менеджер и ухом не ведет, одобрительно кивая на его слова, и подает знак продолжить интервью дальше. Когда они выходят из студии, где их записывали, Сынмин идет рядом и мягко сжимает его ладонь. Чанбин впервые смотрит ему в глаза после того, как три дня провел в затворничестве. Сынмин улыбается, кивает, поджимает губы и уже хочет отпустить руку Чанбина, как тот выдыхает рвано, измученно, и обнимает его за талию. Никто не обращает на них внимания. Они идут, обнявшись, в толпе, но на самом деле вместе, и Чанбин вдруг чувствует себя намного лучше.

***

Сынмин все еще груб с ним. Он трахает его так, как будто желает выбить душу из тела, он не щадит его, не обращает внимания на мольбы, никогда не останавливается. Сынмин был груб с ним, когда ввалился в комнату, заломил руки и уронил на кровать. Сынмин груб с ним прямо сейчас, когда с трудом развернувшийся к ему лицом Чанбин был раскрыт, растянут и буквально насажен на чужой член. — Я хочу все это прекратить, — хрипло выплевывает Чанбин. Они не говорят уже больше трех месяцев. Он думал, что после интервью что-то между ними изменилось, но нет, они отработали выматывающее беспощадное расписание, и вот сегодня Сынмин пришел к нему и все по-новой. В глазах Сынмина плещутся жажда и похоть, но спустя пару фрикций, сделанных уже после слов Чанбина, он все-таки останавливается. Выходит. Садится на задницу рядом со все еще лежащим с разведенным в стороны коленями Чанбином и недоуменно спрашивает: — Что? — Хватит, Сынмин я больше не могу так. — Да как? Сынмин внезапно злится, и это очень удивляет Чанбина. Он уже и сам не хочет начинать разговор про то, что им следовало бы обсудить их отношения, потому что обсуждать что-то уже явно поздно, поэтому Чанбин просто говорит о наболевшем. — Ты груб со мной. — А тебе это не нравится? — Сынмин в недоумении таком сильном, что Чанбин теряется. — Я не жалуюсь, но… — язык заплетается, Чанбин просто не знает, что сказать. Сынмин решил, что он хочет, чтобы с ним были грубым? Так, что ли? — Ты хотел бы, чтобы я был милым? Серьезно? — Сынмин так искренне удивлен, что сомневаться не приходится — он явно не понимает, в чем суть проблемы. Чанбин устало трет лицо и садится напротив. — Почему ты думаешь, что мне не хочется, чтобы ты был ласков со мной? — Потому что ты однажды сказал, что я сексуален, именно когда зол. И это полностью подтверждается твоими реакциями. Ты быстрее возбуждаешься, когда я… ну… груб. А до этого я тысячи раз обнимал тебя, прижимался к тебе, говорил ласковые слова, и я честно не знаю, как долго ты чувствуешь ко мне нечто большее, но за последний год я ни разу не ощутил твоего возбуждения, просто когда в очередной раз валялся с тобой. Но стоит тебя схватить, прижать — и вот ты твердеешь за секунду. — Я… — Чанбин пребывает в шоке, — как ты вообще до такого додумался? — Я использовал знания о тебе и информацию, которая у меня была. Разве я не прав? В любом случае, мы не обсуждали происходящее, так что я старался как мог. — Да, а почему кстати мы не обсуждали, м? — взорвался и заорал вдруг Чанбин, — может, потому что ты не хочешь со мной разговаривать? Тебе только мою на все готовую задницу подавай. — Хватит, не говори так. Я не хотел разговаривать, потому что мы неизбежно бы скатились к обсуждению чувств. Что я тебе могу сказать? Что я не люблю тебя? Чанбин зашипел. — Прекрасно. — Вот видишь! Это для тебя все это важно. Важнее, чем все остальное. Тебе нужны только эти слова, и ни близость, ни поддержка, ни ласка — в сексуальном плане или без него — тебя не устроят. Ты уже сейчас собрался разыграть трагедию на ровном месте. Поэтому я старался обойти это стороной. — О да, как удобно! Ты трахал меня как молчаливую куклу несколько месяцев, Сынмин, а теперь говоришь, что тебе не интересны мои чувства? Просто замечательно! Чанбин вскочил с кровати и ринулся к шкафу за вещами. — Эй, Бин подожди, нет. Чанбин увидел мелькнувший в глазах Сынмина страх. Отчетливый, бесконтрольный. Он заметил, как задрожала вытянутая рука, как судорожно сжались пальцы. — Подожди, не уходи. Пожалуйста, не уходи, — задушенно прошептал Сынмин. Его раскосые глаза были широко раскрыты, зрачки расширены. Он, не мигая, следил за таким же застывшим Чанбином. — Я, я… я не хотел сказать, что мне не важны твои чувства, это не так, — Сынмин покачал головой и снова впился в Чанбина отчаянным взглядом, — я не против знать, слушать и обсуждать твои чувства, но тебе ведь нужно не это. Ты бы заставил меня говорить о моих чувствах, а я не знаю, что тебе сказать. Что бы я ни сказал, это стало бы для тебя разочарованием и ты просто все прекратил бы. А я не хотел… — Чего ты не хотел? — устало спросил Чанбин, роняя на пол вытащенные из шкафа штаны. Сынмин покачал головой и опустил ее вниз. — Сынмин, скажи это. Просто скажи. Чего ты не хотел? — Я не хотел тебя терять. — Я не понимаю, — беспомощно прошептал Чанбин, подходя ближе к кровати. Ближе к Сынмину. — Я тоже. Господи боже, я тоже. Сынмин вдруг откинулся на кровати и, закрыв лицо руками, глухо простонал. Одинокий надломленный, обнаженный. «Какой же он чертовски красивый» — пронеслась непрошенная мысль в голове у Чанбина. Он тряхнул головой, пытаясь вернуть себе ясность мыслей. — Сынмин… — Я не знаю, я ничего не знаю. У меня душа наизнанку выворачивается, когда я прикасаюсь к тебе. Я ни о чем не могу думать. Черт возьми, я думаю только о тебе — о том, что ты сказал, в какой позе стоял, сколько раз смеялся над чьими-то шутками. Мне хочется искупаться в твоем запахе, забрать всю твою одежду и замотаться в нее как в кокон. Я не могу спать в своей постели. У меня матрас удобнее раз в сто, ортопедические подушки, и нет этих дурацких ночников, но я один хрен не могу там спать. Мне нужно сюда, к тебе, зарыться носом в твою ужасную неудобную подушку, извернуться в неправильной позе, обнять тебя и сладко спать всю ночь. Только так. Теперь только так. И я не хотел быть грубым, но ты ведь правда всегда говоришь, что у меня два режима — либо милый щеночек, либо горячий злобный парень. Я хотел, чтобы ты видел меня горячим и возбуждающим, я хотел вызывать у тебя эрекцию, а не вздохи умиления и желание затискать за щечки. А еще, объективно, я не могу похвастаться впечатляющими размерами. Поэтому я и… боже. Сынмин сжался в комок, несчастный, запутавшийся. Глупый, глупый ребенок. — Посмотри на меня, пожалуйста. Чанбин аккуратно провел по обнаженному бедру, привлекая к себе внимание. Сынмин и правда развернулся, и для этого ему пришлось лечь прямо, чем Чанбин тут же воспользовался — уселся сверху на его бедра. — Я не хочу, чтобы все это закончилось, Сынмин. — Но ты же сказал… — Я хочу нежности. Хочу, чтобы ты ласкал меня. Чтобы я задыхался от разрывающей мозг чувственности, а не от силы толчков. Понимаешь, о чем я? Сынмин моргнул, мотнул головой, и по его лицу прошла судорога. — Эй, — Чанбин наклонился, подцепив пальцами его подбородок, — для меня ты всегда желанен. Каким бы ты ни был, я всегда, всегда смотрю на тебя со страстью, я всегда хочу тебя. И когда ты милый, и когда ты властный. Просто власти иногда слишком много, ты ломаешь меня, Сынмин. — Мне жаль, я не хотел… — Тише, чаги-я, теперь я знаю это. Ты сказал все, что нужно. Даже больше. Чанбин наклонился к нему, упираясь лбом в лоб. Руки Сынмина тут же взлетели и оказались у него на талии, но не сжали как обычно, а мягко провели, лаская кожу. — Вот так, да. Чанбин тяжело сглотнул и выпрямился, изогнулся, показывая себя. Он сидел на бедрах Сынмина, его обнаженный торс влажно поблескивал в полумраке, мышцы вздулись от напряжения и прерывистого дыхания. Чанбин погладил оба их члена, влажно соприкасавшихся между их телами, а потом протянул руку и провел по груди Сынмина. Тот дышал открытым ртом и жадно следил за каждым движением. Смуглая гладкая кожа, безволосая грудь, темные горошины сосков, проступающие линии пресса. Гибкий, красивый, породистый. Чанбин любовался им и не мог насытится тем, что видел. Ему было мало Сынмина, ему было мало Сынмина каждый чертов день, сколько бы раз они ни виделись, сколько бы раз ни пересеклись взглядами, сколько бы раз ни трахались. Чанбину было мало Сынмина даже тогда, когда он вытрахивал его мозг, драл до изнеможения — даже тогда ему его не хватало. Потому что, и теперь Чанбин это точно понимал, ему нужен был весь Сынмин, — его тело, его страсть, его жесткие пальцы, а еще его мысли, его неуверенность, его страхи. Чанбин качнул бедрами, проезжаясь своим членом по возбуждению Сынмина, и довольно застонал. Сынмин попытался приподнять его и войти, но Чанбин мотнул головой, не позволил. Он завел руку назад, нащупывая пальцами скользкий растраханный вход. Он был так открыт перед Сынмином. Чанбин сладко застонал от этой мысли, а еще от того, как собственные пальцы оглаживали вывернутые края, а потом скользнули внутрь. Сынмин весь дернулся, приподнимаясь, но Чанбин снова покачал головой. — Нет, сегодня ты только смотришь. — Что? Какого черта? Голос Сынмина звучал возмущенно и беспомощно, он не попытался спорить или командовать, но смотрел на Чанбина так, будто у него лучшее лакомство отобрали. Чанбин с влажным вздохом насадился на собственные пальцы и начал раскачиваться на них, постанывая и закусывая палец на другой руке. Он неотрывно следил за Сынмином, который так же ошарашенно и совершенно не моргая следил за ним. Чанбин намеренно согнул пальцы, проходя по простате, и гортанно застонал, запрокинув голову. Сквозь пелену острого удовольствия он почувствовал, как аккуратно коснулись его члена длинные шершавые пальцы. — Могу я? — Да, да, прикоснись ко мне так! Чанбин задрожал, когда Сынмин обхватил его член рукой и медленно, тягуче прошелся по всей длине. Ощущений было так много, так остро Чанбин различал яркие вспышки внутри от собственных пальцев и сладкую истому от руки Сынмина. Чанбин активно двигал тазом, пытаясь одновременно и насаживаться, и толкаться, и стонал все отчаяннее. Сынмин наконец поднялся, приближаясь к лицу Чанбина. Тот из-под прикрывавшей глаза челки видел, как раздуваются ноздри Сынмина, как жадно он облизывает губы, как впиваются его глаза. Он обхватил Чанбина за талию и, не прекращая дрочить, прижал к себе. Его мягкие губы ласково прошлись по ключице, оставили влажные мелкие поцелуи на шее, прихватили подбородок. Сынмин был аккуратным, касался легко, почти ненавязчиво, обнимал нежно, смотрел искренне, изранено и с надрывом. Разве что рукой по члену водил крепко, не забывая оглаживать головку большим пальцем. Чанбин захлебывался в нем, тонул в своем удовольствии, умирал от того, как все внимание было направлено на него. Он прокрутил пальцы внутри себя и надавил на простату, одновременно сильно толкаясь в руку Сынмина. Сперма потекла по длинным пальцам, а Чанбин измученно выдохнул, чувствуя, как дрожат бедра и как трясется от напряжения рука, которой он себя ласкал. Этот оргазм отличался от других. Они смотрели друг на друга открыто, пожалуй, впервые с момента, как начали все это, впервые не пытались тут же сбежать, отвернуться или заснуть. Сынмин собрал сперму Чанбина и размазал по собственному члену, и закусив губу, нахмурился. — Я хочу тебя видеть, — твердо сказал Чанбин и кивнул вниз. — Что ты имеешь в виду? — Хочу увидеть, как тебе хорошо. Покажи мне. — Хочешь, чтобы я просто мастурбировал при тебе? Сынмин посмотрел сначала недоуменно, а потом вдруг резко покраснел и отвел взгляд. — Ты очень красивый, Сынмин. И да, я хочу видеть, как ты доставляешь себе удовольствие. Позволь мне смотреть. Сынмин сглотнул, дернул плечами. Они все еще были очень близко друг к другу, ведь Чанбин так и не слез с его бедер. Сынмин вдруг взял свой член в левую руку, а правую, испачканную в сперме Чанбина поднес к губам. Он приоткрыл рот, коснулся пальцами губ, провел по зубам. Чанбин как в замедленной съемке увидел, как кончик языка мелькнул между пальцев, собрал мутную каплю и исчез вместе с ней. Сынмин в этот момент сомкнул губы и начал посасывать пальцы, медленно двигая ими во рту и имитируя фрикции. Чанбина накрывала удушливая волна возбуждения. Сынмин перед ним был таким чертовски сексуальным, таким открытым и нуждающимся. Он водил рукой по члену, и хлюпающие звуки от смеси смазки и спермы звучали просто оглушительно. Сынмину было мало. Он прикрыл глаза, задвигал рукой быстрее, выгибаясь ей навстречу, его короткие мычащие стоны заполнили комнату, он весь вспотел, покраснел и со свистом вдыхал воздух. — Кончи для меня, Сынмин, — Чанбин двинулся ближе, слегка приподнимаясь и позволяя члену Сынмина скользнуть внутрь. Сынмин зажмурился, откинул голову назад и кончил сразу же, как только Чанбин полностью сел на него. Чанбин чувствовал его сперму внутри себя, и стоило ему вновь приподняться, чтобы слезть, как она потекла по бедрам вниз, щекоча и обжигая одновременно. Сынмин смотрел на него разбито, почти затравленно. — Эй, — Чанбин толкнул его ладонью в грудь, вынуждая лечь, и тут же пристроился рядом, — мне абсолютно не нужно, чтобы ты был сильным или изображал из себя кого-то. Мне просто это не нужно, Сынмин. Я люблю тебя. Со всеми твоими острыми гранями и шипами, и мне не нужен другой ты. Я хочу, чтобы ты был собой, только и всего. Сделаешь это для меня? Сынмин кивнул и повернул к нему голову. — Иногда я просто не понимаю, что должен делать, каким должен быть. Я пытаюсь, правда. Я был уверен, что ты доволен только тогда, когда рассыпаешься подо мной. — Это не так, но теперь это неважно. Я столько времени переживал, что тебе все равно, что ты просто мучаешь меня, — Чанбин покачал головой и не дал возмущенному Сынмину себя прервать, — ты ведь не хотел говорить, верно? Я понимаю почему, но согласись, хотя бы этот момент можно было обсудить — что нам нравится, как себя вести. А потом я и сам молчал, потому что думал, что уже поздно. Но я и подумать не мог, что ты подстраиваешься под выдуманный образ и пытаешься удовлетворить мои несуществующие потребности. Еще раз — я хочу, чтобы ты просто был собой — показал, что нравится тебе, как ты хочешь получать удовольствие. — Ты сказал, что хочешь прекратить, — вдруг прошептал Сынмин, — это же не так, правда? Правда? Чанбин обнял его, прижимая к себе. Ему казалось, что за очень-очень долгое время его жизнь наконец сдвинулась с мертвой точки. Сейчас он по-настоящему верил, что все изменится, что они смогут преодолеть пропасть молчания между ними, смогут найти друг к другу подход.