Я тебе не друг

      Происходящее напоминает какой-то дурной сон, и Хэ Сюань, как в образцовом кошмаре, не может двинуться с места, будто мышцы одеревенели. С лица Цинсюаня, который начинает понимать, что что-то не так, медленно сползает улыбка:       – Гэ, вы знакомы?       Хэ Сюань, наконец, отмирает и произносит с явной издевкой:       – Да, гэ, почему ты не говорил младшему братишке, что мы знакомы?       – Закрой свой рот, ты!.. – Ши Уду страшен в своем гневе, и Хэ Сюань краем глаза замечает, как Цинсюань непроизвольно отшатывается, и душит в себе внезапный порыв завести его за свою спину, защищая. Но гнев Ши Уду все равно направлен не на брата. Он, глядя на Хэ Сюаня напряженным взглядом, обращается к Цинсюаню, и голос его бескомпромиссен:       – Иди к себе в комнату.       – Но, брат!..       – Немедленно.       Цинсюань строптиво закусывает губу, и немного выпрямляется, будто в попытке казаться выше:       – Мне не десять лет, ты не можешь мне указывать, что делать. И ты в моей квартире! Что происходит? Если это из-за того, что мы…       – Цинсюань. Немедленно уйди.       – Гэ!       – Чего ты боишься, Ши Уду? – с язвительной усмешкой включается в диалог Хэ Сюань, внутренне злорадствуя. Происходящая между братьями перепалка будто бы надрывает незыблемость связи между Цинсюанем, которого хочется любить и беречь, и Ши Уду, от одного вида которого руки сами сжимаются в кулаки.       – А ты закрой рот, – злобно цедит сквозь зубы Уду, и Хэ Сюаня пробирает смех. Громкий, язвительный, как у злодеев эры черно-белого кино. Цинсюань смотрит на него растерянно, брови его сходятся домиком. Такого Хэ Сюаня он еще не видел. С немой мольбой он поворачивается к брату, будто в поисках ответов, но тот смотрит только на Хэ Сюаня, который все никак не может унять злобные смешки:       – Думал, украл мое место в университете, припугнул, и больше никогда не увидишь, а, Ши Уду?       – Гэ?.. – голос Цинсюаня надламывается, его взгляд мечется от одного мужчины к другому в попытке понять, что происходит. Хэ Сюань, чувствуя лишь холод бездны, разверзающейся внутри него, говорит, все продолжая посмеиваться:       – Отчего не расскажешь брату, как украл у парнишки из провинции его шанс на будущее? Почему не рассказываешь своему А-Сюаню, на чье место ты его протолкнул?       – Брат… – Лицо Цинсюаня – бледная маска, – о чем он говорит?!       – Как? – в фальшивом удивлении тянет Хэ Сюань. – Ты не рассказал братишке, как он завалил вступительный экзамен? Или сколько денег ты потратил, чтобы мое имя заменили на его? Благодарил, наверное, всех богов, что я тоже Сюань, а даты рождения совпадают? Как складно получилось, не так ли, Ши Уду? Будто сама удача благоволила тебе!       Последние слова Хэ Сюань едва ли не выплёвывает, и Цинсюань с нарастающим ужасом смотрит на брата:       – Это… это правда?       – Цинсюань… – Ши Уду делает шаг вперед, протягивая к брату руки, но тот отступает назад, к стене, а по щекам его начинают струиться слезы:       – Как… как ты мог?!       – Мы с тобой поговорим, когда ты успокоишься. А ты, – Ши Уду снова поворачивается к Хэ Сюаню, что все еще смотрит на него со злой усмешкой, – как ты вообще посмел приблизиться к нему? Как ты посмел впутать его в это? Это дело касается только меня и тебя…       Цинсюань тихо всхлипывает около стенки, с мольбой заглядывая в глаза Хэ Сюаня. Но того, что он ожидает там увидеть, кажется, больше нет, и он плачет еще горше, прикусывая ладонь, чтобы не разрыдаться во весь голос. Ши Уду презрительно кривит губы, глядя на Хэ Сюаня.       «Все такой же высокомерный засранец», – думает Хэ Сюань, и по венам его льется холодная ярость, а в голосе – сталь. В конце концов, он репетировал этот монолог два года, и теперь проговаривает, медленно, делая весомым каждое слово:       – Я могу уничтожить тебя в один день. Я поднялся из такой грязи, Ши Уду, что тебе и не снилось. И на самом дне я узнал кое-что очень интересное… про тот японский контракт. – В голосе его сквозят вкрадчивые нотки, и он смотрит в глаза Ши Уду, в которых начинает разливаться тревога. – Всего один клик мышки, и информация у твоих конкурентов. Думаю, они поймут, как ею воспользоваться. Как видишь… – голос спускается до доверительного шепота, – …я могу обезглавить твою компанию в один щелчок пальцев. – Смешок. – Скажи спасибо, что я решил вместо этого всего лишь совратить твоего брата.       Ши Цинсюань только тихо ахает, а внутренности Хэ Сюаня опаляет отвращением к себе за ту грязь, что только что сорвалась с его губ. Но предаться самобичеванию он не успевает, потому что Ши Уду в одно мгновение оказываясь рядом, и его кулак точным попаданием опаляет челюсть Хэ Сюаня резкой вспышкой боли. Удар такой силы, что он отлетает к стене.       Из разбитой губы по подбородку бежит струйка крови, и он медленно стирает ее ладонью. Цинсюань, перехватив руку брата, всем телом пытается оттащить того от Хэ Сюаня, повторяя, что все не так, что брат не так понял, но Хэ Сюань не вслушивается – ударом об стену из него вышибло дух, а в голове поселился звон. Он поднимает взгляд на Ши Уду – обычно такого отстраненного, элегантного, похожего на небожителя, а сейчас – с перекошенным лицом и глазами, налитыми кровью. Губы у того дрожат от плохо сдерживаемой ярости, и его слова Хэ Сюань слышит, как сквозь туман:       – Я поступил так на благо своей семьи. Защищал самое важное, что у меня есть. И ты на моем месте поступил бы точно так же.       И от мысли, что тот в чем-то прав, внутри Хэ Сюаня алым пожаром разливается гнев, заставляющий сжимать кулаки. Ши Уду тем временем продолжает:       – Я украл твое место в университете, но не я разорвал твою помолвку и уж точно я не устраивал пожар в вашей семейной забегаловке. Прими уже ответственность за свою жизнь и не обвиняй других в своих бедах. Раз ты стоишь сегодня здесь, значит, не так уж и много потерял.       Звон, с которым лопается выдержка Хэ Сюаня, конечно же, слышен только ему. Но ответный выпад, в который Хэ Сюань вкладывает всю свою злость, заставляет Ши Уду дернуться назад, едва не сбивая Ши Цинсюаня. Уду уворачивается, и удар лишь вскользь задевает его лицо, но и этого достаточно, чтобы из носа хлынула кровь. Для своей комплекции Хэ Сюань очень силен, и Ши Уду очень повезло, что у него быстрая реакция. Он пытается перехватить кулак Хэ Сюаня, но тот не шутил, говоря, что побывал на самом дне, и путь наверх пробивал отнюдь не сладкими речами. Его следующий удар в солнечное сплетение точен и болезненнен, и Уду мучительно стонет, сгибаясь в три погибели.       Хэ Сюань уже готов к следующем удару, который Ши Уду, сгруппировавшись, собирается отразить, когда между ними вклинивается Цинсюань, разводя их руками. На лице его слезы, голос срывается, когда он просит прекратить, и в опасении причинить ему боль Ши Уду и Хэ Сюань синхронно отодвигаются друг от друга.       Лицо Цинсюаня, залитое слезами, действует как ушат холодной воды, и Хэ Сюань резко вдыхает. Туман в голове немного рассеивается, и он смотрит на бардак, который устроил, на заплаканного несчастного Цинсюаня, на Ши Уду, чье лицо залито кровью и свои руки – тоже в крови.       Ярость схлынула так же резко, как и поднялась, оставив только привкус горечи и опустошение. Драка с Ши Уду не повернет время вспять, а все слова мира не исправят ошибок прошлого. Он глядит отрешенно, как Цинсюань оборачивается к брату и видит, что тот пытается остановить кровь, идущую из носа, и тянется чтобы… что? Стереть пальцами?.. Уду останавливает его, качая головой, и Цинсюань проворно вскакивает и скрывается за дверьми ванной. Ши Уду не смотрит на Хэ Сюаня, и тот внезапно понимает: Уду навсегда останется братом Цинсюаня, самым его близким человеком. Это никогда не изменится, какая бы гнусная правда о делах Ши Уду не всплыла бы наружу.       Поэтому он отрывается от стены, к которой прислонился из-за внезапно нахлынувшей слабости, пришедшей на смену адреналиновому всплеску, и тихо выходит из квартиры, благо входная дверь все еще открыта. Он идет вниз по ступенькам и внутри у него будто все заледенело. Бездна в груди, кажется, расползлась по всему телу, холодя кончики пальцев.       Выше по лестнице раздаются шаги, но Хэ Сюань не реагирует на них до тех пор, пока его не окликают.       На площадке между пролетами стоит Цинсюань, с красными от выплаканных слез глазами, в кедах, надетых, судя по всему, на ходу – задники безжалостно смяты. Зная, сколько стоила эта обувь, Хэ Сюань мысленно морщится. Потом встряхивает головой – какие глупости лезут в голову, и разворачивается, продолжая свой путь вниз по лестнице.       – И ты просто уйдешь?! – голос Цинсюаня дрожит, и он торопливо спускается следом за Хэ Сюанем. Тот ничего не отвечает – кажется это именно тот случай, когда действия куда как эффективнее слов, и продолжает идти вниз. Он в какой-то прострации, и слова Цинсюаня, что льются потоком, проходят сквозь него, не задевая и не тревожа:       – Хэ-Сюн, постой, не уходи… Хэ-Сюн, прости, прости меня… Вернись, давай все обсудим. Гэ извинится и мы вместе придумаем, как можем все исправить... – Цинсюань семенит рядом, голос его несчастный и умоляющий, – Хэ-Сюн, ну пожалуйста. Ну посмотри на меня… Прости-прости-прости меня… Хэ-Сюн! Что мне сделать, чтобы ты простил меня?       Последняя фраза выводит Хэ Сюаня из задумчивости, и он останавливается. Смотрит на Цинсюаня долгим тяжелым взглядом, и выдает, чувствуя нелепость каждого произносимого им слова:       – Прими мою сторону… и перестань общаться с братом.       Цинсюань вздрагивает и смотрит на Хэ Сюаня со смятением:       – Н-но…       Голос Хэ Сюаня ровный и пустой, под стать тому ледяному оцепенению, что сковало его внутренности:       – ...Понятно.       И он уходит, не оборачиваясь. Если Цинсюань что-то и говорит ему вслед, он уже не слышит.

***

      Иногда бывает, что все плохое просто сходится в одну точку, и разумом Хэ Сюань понимает, что Ши Уду виноват только в том, что был готов на любую подлость и низость ради любимого младшего брата. Все остальные проблемы, последовавшие после того, как он не поступил в университет, просто череда несчастливых событий, предпосылки которых Хэ Сюань, в силу ли возраста или наивности – попросту не замечал.       В маленьком городе на севере страны, откуда он был родом, новость разлетелась со скоростью молнии. И первое в череде многих последующих несчастий было закономерным, пусть он до последнего и не верил, что все так обернется. Девушка, с которой он встречался более двух лет, и которой собирался сделать предложение сразу же, как закончит университет, разорвала отношения. А-Сян была единственным ребенком первого заместителя главы местной администрации, родом из очень уважаемой в городе семьи. Как ни смотри, но Хэ Сюань, паренек из обычной семьи со средним достатком – его семья держала маленький ресторанчик, не бедствуя, но и не шикуя – никак не был ей достойной партией. Отец девушки с трудом одобрил отношения дочери, и огромным кредитом доверия выступали как раз перспективы Хэ Сюаня – лучший в своём классе, положительный и тихий парнишка, после учебы он должен был вернуться в город высококвалифицированным юристом, начать работать в той же администрации города, обеспечив таким образом жене достойную жизнь. Провал на вступительных перечеркнул все надежды Хэ Сюаня, и его милая А-Сян, конечно же, не пошла против решения родителей, людей консервативных, воспитывающих дочь в строгости и послушании. Хэ Сюань тяжело переживал разрыв с любимой девушкой, но не терял надежды – он планировал вновь попытать удачу в следующем году, и снова заслужить уважение, как он надеялся, будущего свекра.       Осознание, что с результатами экзаменов что-то не так, пришло ему через несколько недель, формируясь постепенно, навязчивой мыслью кружась в голове изо дня в день. Он должен был поступить! Возможно, в приемной комиссии ошиблись, и он должен был это выяснить лично, ведь на электронный запрос в приемную университета ему не ответили.       Он уже собирался лично ехать в Пекин, когда в попытках потушить пожар в ресторане, начавшийся из-за неисправной проводки, погиб отец. Хэ Сюань был поздним ребенком, и родители его были людьми пожилыми. Поэтому неудивительно, что случившаяся трагедия серьезно подкосила здоровье матушки: у нее случился инсульт. Несколько недель после этого Хэ Сюань помнит весьма смутно – он разрывался между больницей, юристами и – внезапно – кредиторами. Попытавшись разобраться с бухгалтерией родительского бизнеса, он с ужасом обнаружил, что ресторан находится на грани банкротства, выплывая за счет ссуд, количество которых грозило ему долговой ямой на ближайшие несколько лет. А еще были мелкие ссуды на дополнительные занятия, которые он брал перед поступлением… Остро встал вопрос с продажей земли, на которой располагался ресторан. Средств на восстановление здания у них не было, а залог молодому безработному парню не дали бы, учитывая количество денег, что уже задолжали его родители. Взять совета оказалось не у кого – здоровье матушки лишь ухудшалось, будто потеря мужа обернулась и потерей смысла жизни, и большую часть времени она лежала, даже не пробуя вставать. Хэ Сюань тогда часами сидел около ее кровати, мысленно умоляя не оставлять его, держал холодную руку, но это оказалось тщетно. Когда она впала в кому, он уже понимал, что больше она не очнется.       Хэ Сюаню все продолжало казаться, что происходящее вокруг него – просто сон, в котором он стоит у могилы родителей, а люди, что подходят к нему, жмут руку, хлопают по плечу, говорят слова соболезнования – не более, чем миражи. Он смотрел, и не узнавал ни одного лица, потому что они смешались в одно серое пятно. Он кивал, соглашался, что-то отвечал. Почти сразу после похорон матери он подписал все необходимые бумаги, связанные с финансами семьи: в наследство он мог вступить только через несколько месяцев, и сразу же после этого земля отходила банку, берущему на себя обязательство по погашению долгов семьи Хэ.       Выйдя от нотариуса он внезапно осознал, что в городе детства его больше ничего не держит.       Осень набирала свои обороты, когда он навсегда уехал из родных мест.

***

      Сержанту Чану оставалось всего несколько лет до пенсии, и не более трех часов до конца сегодняшней смены. Он хмуро смотрел на дело перед собой – тонкое, всего пару листков машинописного текста, а затем перевел взгляд на бледного молодого парня, сидящего перед ним в комнате допросов. Для конца зимы тот был одет слишком легко – тонкая черная кофта-толстовка, черные джинсы, кроссовки. Он чем-то напоминал сержанту его собственного сына-подростка, и оттого в душе разливалась печаль.       Парень молчал, опустив голову вниз.       Сержант откашлялся, привлекая внимание, и, поймав отрешенный взгляд, указал на папку, лежащую перед ним:       – Знаешь, чем ты отличаешься от тех ребят, вместе с которыми тебя сегодня взяли во время облавы?       Парень, ожидаемо, не ответил, снова опуская голову и пряча глаза, но сержант продолжал:       – Каждый из задержанных сегодня оказался в этом участке не первый раз. К сожалению, многие из них не доживут до двадцати, потому что пекинские преступные группировки используют таких молодых парней, как пушечное мясо. Часть из тех, кто все же выживет, позже сядет на пожизненное за особо тяжкие, и кое-кто даже подвергнется высшей мере наказания.       Парень сменил позу, все так же равнодушно глядя перед собой, но сержант Чан понимал, что его слова дошли до адресата. Это была маленькая победа в попытке спасти того, кого еще можно спасти. Поэтому он достал очки в тонкой прямоугольной оправе из кармана рубашки и открыл лежащее перед ним дело.       – Сегодня ты еще можешь встать и уйти отсюда, – голос его звучал буднично, взгляд скользил по строчкам дела. – Вижу, ты хотел поступить в университет – у тебя все еще есть возможность это сделать. Ты все еще можешь учиться, получить работу, прожить достойную жизнь. Или вернуться сюда – неважно, через месяц или год – уже преступником-рецидивистом. Решать тебе, но знай – это твоя возможность все изменить. Не упусти свой шанс, Хэ Сюань.