stay-here.mp3

Вечер субботы Сугуру встретил с тяжёлым сердцем и потрёпанными конспектами на пороге квартирки Сёко. Проектное задание за несколько недель не растворилось, и даже не превратилось в кошмарный сон, напротив — стало только сильнее давить на совесть. Срок сдачи приближался как скоростной поезд, пока Сугуру стоял на путях, приклеившись к рельсам, Сёко же не пыталась его оттащить — курила рядом, приняв неизбежную участь. И тем не менее первый час прошёл достаточно плодотворно: была ли причина в кофе, смешанном с энергетиком, или отсутствии Сатору (другими словами, тишине и спокойствии) — не так важно, потому что одним часом их подготовка и ограничилась. Заключив сомнительный договор с совестью и загнав тревожность поглубже, Сугуру поддался субботней безмятежности и вскоре вместе с Сёко хрустел подгоревшим попкорном под заурядный фильм ужасов. В конце концов, в свой законный выходной хотелось расслабиться, а не вот это вот всё. Но и эти планы пошли под откос. Хлопнувшая дверь выбила из рук Сёко почти догоревшую сигарету. В прихожей что-то с грохотом упало, послышалось сдавленное мычание, будто в дом ворвался неумелый грабитель. Однако мелькнувшая белая макушка могла быть только у одного человека. — Разве он не?.. — Я тоже так думал. По негласной договорённости на разведку пошёл Сугуру. Тихонько постучавшись и не встретив сопротивления, он приоткрыл дверь, заглядывая внутрь. Сатору, по-прежнему в чёрном костюме, развязывал шнурки на лакированных туфлях; белая рубашка сбилась, а галстук небрежно болтался на шее. — Сатору? Ты же должен быть на семейном ужине… — издалека начал Сугуру, впервые не зная, как начать разговор. Даже в темноте можно было рассмотреть, как закаменели плечи Годжо, как дёрнулся кадык. Отчего-то и дышать стало тяжелее. — Ага. Должен, — прозвучало с ноткой сарказма. Последовавшая тишина и неестественно застывшая фигура настораживали. Сугуру с самого начала почувствовал неладное, сейчас же — получил все доказательства. Щёлкнул выключатель, и Гето, последний час просидевший в полутьме, рефлекторно зажмурился. А привыкнув к свету, казалось, забыл как моргать. — Что случилось? Чуть ниже левого глаза, на скуле, разлился тёмно-фиолетовый синяк, область вокруг припухла и начала отекать, а ссаженная кожа наверняка болезненно пульсировала. Сатору хмыкнул: — Ничего. Просто душевно поболтали с отцом. Про сложные отношения в семье Годжо Сугуру знал давно — тот никогда особо и не скрывал. Правда и в подробности не вдавался, лишь иногда в разговоре проскальзывал очередной факт, от которого у Сёко заканчивались сигареты, а Сугуру терял дар речи. Для Сатору же это была обыденность: никаких поцелуев перед сном или нежных объятий матери, чтобы успокоить, уберечь от ночных монстров, — только осуждающий взгляд отца и ни одного ласкового слова. Любовь приходилось заслуживать. Сугуру вышел из комнаты и вернулся уже с похрустывающим пакетом замороженного горошка. Сатору не сдвинулся с места, всё так же гипнотизируя трещины в полу. — Вот. Сейчас станет легче, — холодный пакет, завёрнутый в полотенце, обжёг щёку — только тогда Сатору неуверенно поднял взгляд. Сугуру впервые видел его… таким. Выброшенным на берег, поломанным, с надтреснувшей душой — ещё один удар, одно болезненное слово, и Сатору рассыплется серой пылью. Обычно непробиваемый, с ухмылкой на лице и озорным блеском в глазах, сейчас он не был даже своей тенью — лишь эхом переживаний и травм, исполосовавших тело. Сугуру молчал, придерживая холодный пакет. Знал: иногда достаточно просто быть рядом. Лишний раз тревожить душу не хотелось, впрочем в этом не было необходимости: откровения хлынули из Сатору сами, как горькая желчь. — Я не понимаю… Что бы я ни делал, как бы ни старался… этого всегда мало. Они никогда не были довольны, — прошептал Сатору. — А сейчас… Я просто хочу заниматься тем, что мне нравится. Но оказалось и этого мне нельзя. Он горько усмехнулся. Перехватил пакет и прижал сильнее, больнее. Поморщился. — Я так и сказал ему. Что я не хочу. Что мне не нравится вся эта чушь, и лучше я буду заурядным игроком низшей лиги, чем работать на него. Голос невольно дрогнул. Рваный вздох сорвался с губ. — Он никогда не бил меня… — Сатору… — Мама даже ничего не сказала. Не пошла за мной, когда я убежал. Глаза предательски заблестели. Все чувства, копившиеся внутри, все обиды и разочарования взбунтовались и теперь рвались наружу через слёзы и сдавленный крик. Выворачивали наизнанку, прогрызая себе путь. — Что ещё мне нужно сделать, чтобы меня просто любили?! В попытке остановить истерику Сугуру обхватил плечи Сатору, притянул того к себе и сжал со всей силой, со всем желанием забрать страдания и успокоить. Футболка постепенно намокала, тело в руках вздрагивало и всхлипывало, цепляясь за Сугуру, как голодный котёнок за маму. Гето поглаживал его по спине, и с каждым судорожным вздохом чувствовал, как вместе с рыданиями выходит и яд — вся боль, копившаяся многие годы. — Тебе ничего не нужно делать, — он запутался пальцами в белых волосах. — Ты такой, какой есть. Любовь не нужно заслуживать. Тем более, когда она плескалась совсем рядом. Сидела напротив, запертая в клетке из костей, мяса и кожи. Ей не хватало лишь смелости. От нелёгких мыслей отвлекла скрипнувшая дверь. Любопытство вперемешку с беспокойством было написано на лице Сёко, заглянувшей в комнату. Сугуру лишь покачал головой, но девушка и так всё поняла — осторожно закрыла дверь, не став мешать. Сатору, выплакав все слёзы, чуть ослабил хватку и отстранился, но футболку Сугуру так и не отпустил. Осмелился посмотреть в глаза — впервые за вечер, — отчего сердце у Гето странно дёрнулось. С опухшими от долгих рыданий глазами, покрасневшим носом, солью, размазанной по щекам, Сатору не был сыном известного бизнесмена, наследником корпорации Годжо, на плечах которого лежала ответственность за будущее семейного дела. Обычный мальчишка, которому недодали любви, изрезали душу и выбросили в жизнь, не научив плавать. Сугуру не выдержал. Поддался импульсу — коснулся чужих губ своими: со всей нежностью, которую взращивал с момента их знакомства, и лёгким напором, обещанием не давать в обиду. Отказа не получил — только податливого Сатору, который комкал его футболку и будто бы размякал, как глина в тёплых руках. Отвечал с жадностью, словно каждая секунда — последняя. Со слабым полустоном Сугуру отстранился, придерживая Сатору за плечи. В глазах того, за дымкой, плескалась… жажда? Пальцы ослабли, затем поползли ниже, исследуя рельефное тело. Однако стоило им коснуться пряжки ремня, как Сугуру перехватил чужие руки, прижимая к своей груди. — Что ты делаешь? От жадного, почти голодного взгляда становилось не по себе. — Я же всё чувствую. Забыл? — лихорадочно прошептал он. — Твоё желание на вкус очень сладкое. Воспользовавшись замешательством, Сатору вырвался и уже увереннее дёрнул за край джинсов, приспуская их. Сугуру повторил свой предыдущий манёвр, только теперь повалил Сатору на пол. С силой прижал, чтобы удержать брыкающееся нечто, которое почти задыхалось от отчаяния, трепыхалось и снова рыдало. — Пожалуйста, дай мне… Позволь мне… почувствовать хоть раз в жизни… «Любовь», — недоговорил он. Но и без чтения мыслей конец был очевиден. — Не сейчас, — короткий поцелуй в лоб. — Ты не в себе. Сатору ещё сильнее напрягся в его руках. Поняв, что неудачно подобрал слова, Сугуру тут же исправился: — Разве ты не чувствуешь? Сейчас, рядом со мной. Он сжал его так, что даже судорожные всхлипы застряли где-то в утробе. До боли, до темноты в глазах, словно любовь можно было перелить как воду из одного графина в другой. И Сатору жадно поглощал её — до тех пор, пока струйки не побежали через край. Впервые этого было достаточно.