#kinktober2024

— Покайся в грехах своих, сын мой, — нараспев закончил выученную назубок речь Серафим, невольно расслабляя напряжённые плечи и пытаясь скрыть жгучий интерес. Сегодня был первый день, когда ему доверили проводить причастие без присмотра более старших и опытных священнослужителей, поэтому он был полон решимости провести всё без сучка и без задоринки. Но этого кудрявого парня с хитрым взглядом тёмно-карих глаз, которые в свете тысячи свечей отливали золотом, и татуировками на всех видимых (он упорно гнал от себя мысли о том, где ещё спрятаны чернильные рисунки) частях тела он видел не первый раз. Каждый раз, когда он стоял подле наставника и вежливо кланялся прихожанам, он замечал кудрявую макушку в толпе. А даже если не удавалось уловить знакомую копну, то явственно чувствовал на себе жгучий взгляд. — Сын мой? Фу, инцест это явно не мой кинк. Да и на папочку ты, если честно, не похож, — ухмыльнулся парень, не отрывая взгляд от Серафима, чье лицо медленно вытягивалось от удивления. В семинарии ему не говорили, что делать, если прихожанин начинает откровенно флиртовать с ним во время причастия. А в собственной голове связных мыслей было немного: всё пространство заполонил шок, злость за нарушенное первое самостоятельное причастие и… веселье? Он не понял всех слов из речи паренька, но общую суть уловил, и это почему-то странным образом развеселило его. Признаться честно, первое время Серафим и сам хихикал от этого обращения. Особенно весело было называть сыновьями и дочерьми мужчин и женщин в несколько раз старше его. А кудрявый парень перед ним явно заметил тщательно сдерживаемую улыбку в синих глазах, улыбаясь совсем уж хитро и завлекающе. В голове невольно проскочило сравнение с демоном: совсем уж откровенно Серафима заманивали и искушали на… он пока не понимал, на что, но упорства кудрявому демону было не занимать. — Ты был когда-нибудь с кем-то? — с резко понизившимся тоном спросил парень, чьё имя Серафим пока что не узнал, подходя ближе. И в эту секунда стала очевидна пусть и небольшая, но ощутимая разница в росте. — В плане? — Серафим удивлённо откашлялся, чувствуя, как собственный голос подражал тону парня и становился более хриплым и низким. И, если ему не изменяло зрение, от этого у парня по коже пробежались мурашки, а глаза стали темнее на пару тонов. Но, быть может, это приглушённый церковный свет сыграл злую шутку. Или богатое воображение. — Значит, не был, —  постановил факт парень, подходя почти вплотную. Даже сквозь плотную ткань рясы Серафим чувствовал исходящий от него жар. — Я Глеб, кстати. Заторможенно кивнув, Серафим сделал шаг назад, разглядывая ошарашенным взглядом подошедшего ещё ближе парня. Он понимал, что всё, включая диалог, идёт к чему-то, но к чему — понять не мог. — А я… Серафим, — пробормотал он, вызывая усмешку на тонких губах. — Как прозаично и банально, с таким именем служить в церкви, — притворно закатил глаза Глеб, цепляясь пальцами за тяжёлую чёрную ткань и таща её наверх под поражённым взглядом несопротивляющегося парня. — Вот если бы с таким именем, не знаю… писал рок, было бы гораздо круче. Медленно моргая, Серафим всматривался в лицо Глеба, который наконец перевёл всё своё с диалога на действия: увереннее вцепившись в ткань, чувствуя, что сопротивления не последует, он откинул рясу на стоящий позади стол и с умилением посмотрел на строгие чёрные брюки под ней. — Соблюдаешь дресс-код? — с ухмылкой поддразнил Глеб, поднимая взгляд на лицо Серафима. — Блять, у меня ощущение, что я совращаю несовершеннолетнего. Тебе сколько лет-то? Едва заметно дёрнувшись от слетевшего с тонких сухих губ мата, Серафим невольно сжал пальцами край стола и опёрся на него бёдрами в попытке прийти в себя. Он всё ещё смутно представлял, что творит Глеб, но считал нужным зачем-то поддерживать этот диалог. То ли вежливость, то ли тщательно скрытый ото всех, забитый родителями и семинарией интерес. — Двадцать два, — внезапно, на удивление даже для самого себя, он вздёрнул бровь в непривычном, дерзком жесте и ухмыльнулся краем губ, невольно пародируя самого Глеба. — А тебе хотя бы больше восемнадцати, малыш? Ему показалось, или при этом обращении стоящий перед ним Глеб вздрогнул, невольно сжав руки в кулаки в попытке успокоиться? — Не переживай, Сима, мне и все двадцать найдётся, — краткая форма имени звучала непривычно: все и всегда звали его лишь полным именем, не решаясь как-то коверкать титул ангела. Но это небрежное, вызывающее «Сима» почему-то заставило в груди всё потеплеть, а в животе сжаться всё на несколько секунд. Серафим хотел продолжить этот будоражащий разговор, невольно загоревшись идеей найти как можно больше слов и фраз, от которых такой самоуверенный Глеб начнёт дрожать, не скрываясь, но парень решил больше не тратить время попусту. Серафим не успел и опомниться, как Глеб резво опустился на колени, несколькими ловкими движениями расстёгивая строгие брюки и приспуская их до колен, открывая вид на простые серые боксеры, сквозь которые виднелся полунапряжённый член. Вздрогнув, он заметался в мыслях. Он не понимал, как упустил момент напряжения в паху, хотел прикрыться и смутиться, но вместе с тем отчаянно хотел, чтобы полный решимости Глеб довёл задуманное до конца. В семинарии контакты с противоположным полом были ограничены, а если и имелись, то лишь под бдительным надзором преподавателей и священников. А мысли о том, чтобы побывать с кем-то из парней, не было и подавно. Но сейчас внутри всё горело лишь от одного взгляда на явно уверенного в своих действиях Глеба, который на удивление правильно смотрелся на коленях. Даже несмотря на то, что он явно встал на них не для молитвы. По крайней мере не такой, какой их учили в церкви. Сжав пальцы вокруг окончательно вставшего члена, Глеб коснулся губами головки через ткань, вызывая судорожный вдох сверху. Серафим, не сводящий с него поплывшего взгляда, уловил усмешку и хитрый блеск глаз. — Неужто реально ни с кем не трахался? — сил хватило лишь на то, чтобы помотать головой. — Тогда приготовься познать настоящую жизнь, Сима. Подозрительно довольный Глеб подцепил резинку и стянул серую ткань к штанам, сжимая пальцами основание и без колебаний обхватывая губами раскрасневшуюся, блестящую от выступившей смазки головку. А Серафим не смог сдержать стона, откидывая голову назад и жмурясь. Чужие губы и горячий язык на чувствительном органе не шли ни в какое сравнение с собственной рукой, когда он втайне ото всех сбрасывал напряжение в туалете. Юркие движения мокрого, гибкого языка по всей длине и губы, постепенно спускающиеся всё ниже, выводили из равновесия и кружили голову, отчего Серафим плотнее сжал руками в стол, надеясь на то, что не сползёт в конце на пол. Опустив голову, он поймал довольный взгляд Глеба ровно в тот момент, когда он плавно насадился горлом на головку, опускаясь до конца и сглатывая, вырывая ещё один отчаянный стон с искусанных губ. Придерживая член рукой, он начал неспешно двигать головой вверх-вниз, втягивая щёки и сводя непривычного к такому Серафима с ума. Единственной связной мыслью в голове осталась уверенность в демоническом происхождении стоящего на коленях парня, и Серафим не сдержался, вплетая пальцы в растрёпанные мягкие кудри, сжимая их и невольно подталкивая ниже, побуждая насадиться горлом на член ещё раз. От внезапной инициативы Глеб не сдержал довольного стона, вибрацией прошедшего по всей длине, и Серафим вновь почувствовал появившуюся на собственных губах непривычную усмешку. Сжав волосы сильнее, до едва слышного скулежа снизу, он заставил его держать голову, двигая бёдрами самостоятельно, вбиваясь в податливый рот и проникая головкой в узкое горло. Вид зажмурившегося Глеба, сквозь свободные джинсы доставшего и сжавшего собственный член, подвёл его к краю, и Серафим с протяжным стоном кончил в горло, с шоком наблюдая, как тот довольно сглатывает, спустя пару размашистых движений рукой кончая прямо на вычищенный пол церкви. — С почином, — хриплым голосом поздравил Глеб, ухмыляясь и откидываясь назад, глядя снизу вверх с нескрываемым самодовольством.