Сезон выпадения инея

С самого начала Гарак установил для себя определённые правила игры, которые не собирался нарушать. Однако в первый раз он… немного обошёл их, но с такой лёгкостью, притом оставшись безнаказанным, что побороть искушение позже оказалось невозможно. Наверное, эти чувства сравнимы были с лёгкостью и свободой птиц — в иносказательную форму, в изящные фразы он облекал собственные мысли, а иногда — и некоторые желания, говорил доктору Баширу то, что вряд ли когда-нибудь в каком-либо виде сказал бы во время ланча или ужине. Он мог позволить себе беспечно раскрывать определённые детали, о которых в любом ином случае умолчал бы. Вся прелесть этой ситуации заключалась в том, что доктору Баширу никак не узнать было, что все эти слова, весь этот вихрь эмоций, эти движения по грани, этот высокий флирт — всё, во что они теперь погружались вдвоём, — вовсе не являлись плодом программы. Раскрываясь, используя откровенность, Гарак оставался для него непроницаемой загадкой. Он ничем не рисковал! Да, Гарак не собирался этого делать, но исподволь захватил власть над голограммой и больше уже не отпускал контроль. Прежняя линия сюжета нисколько не исказилась, не стёрлась, не была подменена. Гарак лишь играл с ней, но играл так самозабвенно, что даже увлёкся. Он не собирался осуждать себя, в конце концов так он вернул то, что уже считал своим по праву. Внимание доктора Башира опять принадлежало ему одному. Более того, настолько полным и всеобъемлющим оно никогда прежде не было. Встречаясь в голоновелле с Гараком, который использовал голограмму учителя как собственный аватар, доктор Башир не рассуждал о девушках и не вздыхал по Джадзии Дакс. Он не вспоминал о работе, об идеалах Звёздного флота и Федерации. Он не касался ни одной из тех мелочных и раздражающих тем, что вечно мешали им обсуждать литературные произведения или что угодно другое по-настоящему глубоко. Сосредоточенный только на диалоге с учителем — с Гараком — он показывал лучшие свои качества, его размышления были яркими, удивительно свежими. Он мыслил так интересно и так… неподдельно остро, что закрадывалось подозрение — эту остроту, этот интеллект он вынужден был скрывать. Как будто бы теперь, вот здесь, в этом условном мире юный офицер Звёздного флота наконец выбрался из клетки федеральной морали, собственных страхов, волнений, тревог, возможно, жажды всем нравиться и расправил крылья, чтобы подняться высоко-высоко с лёгкостью, которой могли похвастаться лишь… птицы. Гарак так много размышлял об этой лёгкости и этой свободе, что невольно упомянул эту метафору и в одном из разговоров с доктором прямо во время их игры. Джулиан задумался на мгновение, став моментально чересчур серьёзным. Было ясно, что он подбирает подходящие для голоновеллы слова, но на самом деле размышляет о чём-то другом. Вот когда Гарак поймал себя на предвестнике разочарования. Но в ту самую секунду это мимолётное ощущение, сравнимое с порывом прохладного ветра, что тут же стих, нисколько его не насторожило и не растревожило. Он ждал ответа, ждал с предвкушением. — Действительно, учитель, — проговорил доктор Башир медленно, — находиться рядом с вами — это как обретать крылья. Это само ощущение полёта, пусть на самом деле мы всего лишь вместе смотрим в глубины ущелья или любуемся тем, как вечерний свет льётся с небес. Наши мысли свободны, и мы свободны с ними вместе. Вольны совершать… что угодно! Гарак знал, какого жеста дальше ждёт программа. И так же хорошо понимал, что Джулиан этого не видит. Ничего подобного он не сделает. Если бы Гарак изначально не вмешался в сюжет, если бы позволил ему двигаться так, как это задумывали создатели голоновеллы, игрок — доктор Башир, например, или кто-то ещё — должен был в этот момент прийти к схожему выводу. Он должен был ощутить, насколько учитель и ученик — главный герой — хорошо подходят друг другу. Это можно было облечь во множество слов — или в одно-единственное действие. В короткий шаг, в одно соприкосновение. Но хоть сюжет и развивался в нужном направлении, метафоры, которые привнёс в и без того богатую на аллегорические высказывания голоновеллу Гарак, подняли планку, увеличили уровень сложности. И теперь доктор Башир размышлял в ином направлении, только внешне похожем на то, чего ждала программа. Он совершенно забыл, что голоновелла в первую очередь не философский трактат, а всего лишь развлечение. Какая бездна теперь пролегла между «Быть может, учитель влюблён в меня?» и этим «Наши мысли свободны»! Доктор Башир вряд ли видит двусмысленность, он… искреннен.   Гарак рассматривал лицо юного доктора, насколько то позволял ему интерфейс. Он не мог в тот миг оказаться с ним рядом, не мог физически слиться с голограммой. Ему доступен был только её голос, но не её действия, которые моделировались программой в соответствии с высказываниями. И желание заменить голографический образ в тот момент оказалось так сильно, что буквально обожгло его. Но почему?                                                 Потому что внезапно в глазах доктора Башира отразилось что-то, очень похожее на страдание. Голограмма — эта голограмма, этот учитель из голоновеллы — не могла подобного заметить. Не имела права спровоцировать доктора на откровенность. Особенно в такой критической для общего сюжета точке. Гарак заколебался. У него возникло ощущение, что прямо сейчас доктор Башир поступит так же, как уже поступал прежде. Отключится, чтобы осмыслить более полно что-то, что, очевидно, осознал. И было ужасно неприятно терять контакт именно так! Но вместо того прозвучало: — Как это странно. Действительно, это ведь игра, не более. Так насколько же я на самом деле одинок и жалок, что только здесь чувствую себя свободным? Только беседуя с голограммой осознаю себя в полной мере в безопасности?! Лишь так обретаю иллюзию взаимопонимания?! Голограмме полагалось слушать, не реагируя. Эти слова не подходили контексту. В крайнем случае она должна была высоким слогом спросить, о чём это ученик ведёт речь. Гарак сдерживался из последних сил, но… Возможно, он действительно слишком ослабил контроль? Может, он сам не заметил, когда эта иллюзия превратилась для него в наркотик, от которого он не готов был отказываться? Вероятно, он сделал ошибку, потому что был чересчур самоуверен. Самоуверенным свойственно ошибаться вот так грубо. — Здесь, над пропастью, нас двое, — сказал он. Доктор Башир резко развернулся к нему. Выбранная Гараком фраза на самом деле оказалась удачной. Локация, в которой они сейчас находились, была всё тем же ужасно знакомым скальным уступом над глубоким ущельем. Лился закатный свет, и всё вокруг шептало, что сюжет пришёл к первому поцелую. Над пропастью они стояли вдвоём. Это можно было понять буквально.                                    Но Гарак видел, что в первый миг, в первый вздох доктор Башир увидел другой слой, тот, который никак не мог вложить голографический учитель, запрограммированная игра световых лучей, ограниченная в способности познавать и самообучаться. — Да, над пропастью нас двое, — повторил он, и взгляд его померк. Он не совершил никакого действия, ничего, что позволило бы голоновелле засчитать этот виток сюжета и переместить их на следующий. Доктор Башир вызвал арку и отключил программу. Гарак не поспешил в «У Кварка», как делал уже несколько раз, всегда словно случайно сталкиваясь с юным доктором и вовлекая его в занимательную беседу, где никто из них не собирался открываться другому полностью. Он лишь достал канар и налил себе немного, чтобы выпить залпом, почти не обратив внимания на знакомый вкус. Будет ли доктор и дальше теперь убегать от реальности в мир голоновеллы, где наконец ощутил свободу? Если нет, что это — безоговорочная победа Гарака или его сокрушительное поражение?..