Сезон выпадения инея

Ещё одна неделя прошла в тумане иллюзии. Каждый день Джулиан Башир, шеф медицинской службы DS9, офицер Звёздного флота, отправлялся в «У Кварка», чтобы взять пару часов в голокомнатах. Если прежде он допускал такое развлечение не чаще одного, максимум двух раз в неделю, то теперь его регулярность и постоянство вполне могли бы считаться настоящей аддикцией. Впрочем, хотя бы на время ланча доктор Башир не позволял больше пагубному увлечению занять его мысли, и Гарак продолжал играть роль поддерживающего и понимающего приятеля, который увлечён литературой и счастлив делиться собственными наблюдениями и впечатлениями от кардассианской классики, остросюжетных клингонских романов и изысканной вулканской поэзии, пропитанной флёром философии, которая могла родиться только под небом планеты Вулкан. Легко можно было сказать, что баланс наконец найден, а главное — обнаружены точки для приложения силы, можно с легкостью управлять ситуацией. Некогда Гарак уже не раз использовал подобные схемы, и это дарило чувство удовлетворения. В системе, где всё работает предсказуемо и можно без труда внести корректировку в любой момент, нет никаких неожиданностей, она даст нужную реакцию и позволит добиться запланированного результата в установленный срок. Однако отчего-то внутри нарастали напряжение и неудовлетворённость — как одна-единственная фальшивая нота в величественном музыкальном произведении, столь незначительная и притом способная совершенно разрушить впечатление о нём. Гараку не нужно было искать, где именно проросли семена сожалений.                  Каждый вечер он вёл с доктором Баширом диалог на других условиях и вне привычных декораций реплимата. Каждый вечер он находил удовольствие в том, чтобы прятать в слои метафор и двусмысленности собственные слова, вполне прямые и откровенные. Те, что он никогда не позволил бы себе сказать в лицо юному звёзднофлотскому офицеру, даже так же тщательно одев их в аллегории. И всякий раз, когда доктор Башир наконец вызывал арку и программа отключалась, заботливо сохранив плетение кружев их диалога, Гарак понимал, что… это была только игра. Быть может, он понимал это даже лучше, чем увлёкшийся юный доктор, но как бы там ни было, это оставалось только игрой, только иллюзорной дымкой, сладким привкусом десерта, который на самом деле не способен скрасить серую обыденность невыносимости существования. Можно было продолжать обманываться, представлять себе, что достигнутый уровень взаимопонимания что-то значит, но… На самом деле эти диалоги оставались всего лишь развлечением, которому не придают значения, о котором забывают, обнаружив что-то другое, столь же увлекательное. В какой-то момент Гарак понял, что подсознательно ждёт, когда же доктор Джулиан Башир с той же непосредственностью, что и раньше, выберет не его, пусть и спрятанного так надёжно под обликом голограммы учителя, но что-то другое. Очередную шпионскую игру? Спасение человечества в ключевой исторической точке? Фривольный роман, в котором будут одни только девушки?.. Да и важно ли, что именно станет заменой? Пусть даже новое свидание с очаровательной представительницей какой-нибудь экзотической расы! Однажды доктор Башир уже отказался от него в пользу этой голоновеллы. Ждать, что он поступит иначе, на самом деле глупо. Гарак обречён оставаться отверженным. *** Возможно, Гарак был не в настроении, и очередная беседа не текла так же ровно, как предыдущие. Ему не хватало отстранённности, а привыкнув к тому, что здесь можно выпустить ту часть себя, что так долго запиралась в глубинах сознания, Гарак не сразу отследил, что действительно слишком сильно отошёл от навязанной роли. — Сегодня слова учителя звучат удивительно резко, — заметил доктор Башир. — Разве я чем-то его обидел?.. Говоря с голограммой, доктор Башир был более откровенен и чаще показывал себя таким, каким Гарак желал бы видеть его как своего собеседника во время ланча. Движения его мысли были быстры и точны, он улавливал смысл даже в наиболее сложных метафорах, и федеральная мораль, от которой он и здесь не избавился в полной мере, не мешала их общению, не провоцировала глупые споры. Из-за этого Гарак не использовал привычную для себя манеру любезной саркастичности, оставив её как подходящую маску для другого театрального действа, для кардассианского портного, ведущего скромный законопослушный образ жизни на баджорской станции. Ни в коем случае не шпиона Кардассии. Однако каждая маска в конечном счёте опирается на одно и то же лицо. И Гарак не заметил, когда смешал одну с другой. — Закат сегодня навевает только печальные мысли, — сказал Гарак. Голограмма продолжала стоять лицом к вечно заходящему солнцу. Неизменность декорации не успокаивала сегодня, а раздражала. Гарак предпочёл бы уйти, но сотканное из света голографическое тело не слушалось его так, как голос, неизменно передававший доктору Баширу его мысли. — Учитель… — послышалось в ответ. Кажется, доктор Башир уже устал от этого обращения, так обречённо оно звучало из его уст. Точно всякий раз напоминало, что он беседует с кем-то ненастоящим. Некоторое время он не продолжал, а потом его голос зазвучал без всякой наигранности — обусловленной условиями программы, конечно: — В последнее время я начинаю считать, что значимость прикосновений и физического опыта чрезмерно преувеличена. Куда важнее возможность взаимопонимания. Прежде люди называли это соприкосновениями души, я для себя определяю это как соприкосновение разумов. Но как бы я ни видел это, разве не ужасающе, что достигнуть этого у меня получается только… в третьесортной голоновелле, которая, как я понимаю, посвящена внезапно возникшему влечению между учеником и учителем? Голограмма хранила молчание. Гарак хранил молчание. Все эти слова доктор Башир адресовал себе. Он всё чаще допускал подобное, и Гарак узнал его больше и полнее, что тоже можно было считать за маленький и приятный бонус — ведь зная своего противника, всегда сумеешь предсказать его точнее… Но отчего-то и это не приносило ни капли удовлетворённости. Теперь Гарак видел, что горечь сожалений затронула их обоих, может, по разным причинам, но приведя в одну точку. Как это на самом деле жалко и смешно — они оба чувствуют себя свободнее, они оба находят больше взаимопонимания, прячась от реального мира в искусственный, созданный только потоками света. Сейчас доктор Башир приведёт цепь своих рассуждений к логичному концу, вспомнит, что голоновелла — лишь игра и глупое развлечение. Выключит её в последний раз. У Гарака нет даже иллюзии выбора. Он вторгся в чужую фантазию и вынужден будет умереть с ней вместе, едва она наскучит. Так что же он чувствует на самом деле? Снова и опять доказал себе, что нельзя позволять эмоциям влиять на принятые решения? — Джадзия обещала, — проговорил доктор Башир, теперь уже глядя мимо голограммы, не собираясь больше пытаться соответствовать требованиям этой причудливой игровой реальности, — что эта голоновелла позволит мне разобраться в себе. Так она это назвала. Но вряд ли она на самом деле понимает, что мне это никогда не было нужно. И без того я знаю, что, вынужденный сохранять одну-единственную тайну, не могу позволить себе быть собой до конца ни с кем, никогда! Даже здесь и сейчас я всё ещё помню, что раскрывать всё о себе чересчур опасно. Компьютер, арка. Стереть последний диалог. Экран перед Гараком погас, а затем показал уже не голоновеллу, но ровные строчки кода, с помощью которого он снова и снова проникал внутрь. Отключив систему и уничтожив всякие следы, он потёр каплеобразный выступ на лбу, точно так получилось бы успокоить назойливую боль. Так легко было увлечься снова, попытаться раскопать, что же там за тайна у юного звёзднофлотского доктора, но Гарак уже был достаточно разочарован. В конце концов, для доктора Башира он то же самое, чем и сам доктор Башир должен был быть для него. Они играли друг другом, чтобы скрасить своё одиночество, разве нет? Чтобы на мгновение заполнить пустоту, которая образовалась у каждого внутри из-за невозможности допустить кого-то столь близко, насколько это нужно для настоящей откровенности. Впрочем, Гарак не собирался лгать себе ещё и в этом. Он никогда не был способен на настоящую откровенность, это противоречит его сути. В конечном счёте он — тот, кем его сделали, тот, кто не имеет права открывать все свои мысли кому-то, кроме самого себя.