О борьбе с привыканием

Какаши ненавидел подобные моменты. Всей душой. До скрежета зубов и боли в груди. Миссии по сопровождению всегда вызывали у него скуку — на караваны после войны нападали крайне редко, разве что отчаявшиеся бродяги из гражданских, от которых можно было отбиться голыми кулаками. Сопровождать приходилось в основном только купцов, изредка — послов, и то скорее из прихоти власть имеющих, нежели из необходимости. АНБУ вообще не стоило браться за такое, но когда в казне не хватало денег, а люди дайме запрашивали почетный эскорт, тут уж отказать было трудно. Он не любил такие миссии. Но еще больше он не любил миссии вроде этой — когда сопровождать приходилось кого-то знакомого. Наруто поступил правильно: назначил его в этот отряд — Какаши не простил бы его, если бы он этого не сделал. Но… Он с ума сходил, когда сопровождать приходилось Сакуру. Доводил остальных членов отряда, Сакуру, себя — и секунды не мог усидеть спокойно, что было дурным тоном для любого АНБУ. Но и перестать изводить себя тоже не мог. Следил за каждым ее движением, вздохом, за каждым дуновением ветра, скрипом ветвей, шорохом листьев, криками птиц — ждал беды отовсюду. Генма грозился пустить ему в висок пару сенбонов, Цуки — отравить за завтраком. Сакура просто осуждающе глядела на него поверх костра, окруженная другими медиками и вынужденная оторваться от разговора, потому что он снова мелькнул в зарослях орешника, проверяя охранные печати, которые сам же и ставил пару минут назад. Это было глупо, он знал это. И глупым было даже не его поведение, глупой была надежда на то, что хоть что-нибудь из этого поможет избежать беды. Потому что это была Сакура… Поляну усеивали тела — тридцать два наемника, ныне распластанных на земле в лужах крови. С их стороны — ни единой потери. Так сказала Шизуне. После того, как отошла от бессознательной Сакуры, у которой в животе дыра размером с яблоко и кожа серая, как у покойника. Ему пришлось оставить ее под надзором Генмы — всего на пару минут, чтобы скрыться среди деревьев, стянуть маску и хорошенько проблеваться. По спине бежал холодный пот, его трясло, бросало в жар, колотило каким-то потусторонним холодом. Перед глазами снова и снова вставал образ: вот он вонзает в наемника танто, разворачивается, готовясь принять очередной удар, секунда — и белоснежный фарфор маски заливает кровь, горячая, густая кровь Сакуры, решивший с дуру заслонить его своим телом, будто это не он был капитаном АНБУ, давшим клятву во что бы то ни стало исполнить свой долг, а она. Будто его жизнь была важнее ее. Будто… Он возвращался к лагерю на шатких ногах, такой же бледный, обессилевший, как и Сакура, по лицу которой расплывались черные полосы печати — он любил и ненавидел ее в этот момент как никогда сильно. Краем глаза Какаши выхватил белое пятно маски — морда гончей глядела на него из зарослей сорняков, словно уродливый гриб — в пятнах красного и черного. От нее несло кровью и собственным страхом. Какаши присел около Сакуры — печать возвращала ей силы, излечивала, и ему хотелось, чтобы с этими ранами исчезли и его воспоминания о случившемся, потому что он готов был хоть сотню раз отдаться объятьям смерти, но Сакура… Он не готов был отдать ее. Никогда. Она пошевелилась, хмурясь и чертыхаясь — будто проснулась от долгого, утомительного сна. Какаши придвинулся чуть ближе, ловя ее за плечи, удерживая от резких движений, бормоча что-то глупое, успокоительное — скорее самому себе, нежели ей. Глаза ее — самые красивые глаза на свете — распахнулись. — Ты в порядке, — Сакура облегченно выдохнула, на губах появилась улыбка, и Какаши как никогда прежде захотелось придушить ее. Он осторожно огладил ее щеку, растирая алую каплю крови в фальшивый румянец. — Больше никогда так не делай, — пробормотал он хриплым, бесцветным голосом. Сакура прикрыла глаза, утыкаясь лбом в его колено и позволяя печати действовать в полную силу, и улыбка не исчезала с ее губ, и они оба знали, что ее молчание — это немое обещание. Обещание и впредь заслонять его от любой опасности, пока он будет защищать ее саму.