Restless heart syndrome

Дождавшись наступления ночи, Минсо убедилась, что брат крепко спит. Затем покинула дом, мысленно отметив, что запасные ключи ей помог раздобыть Сынмин. Стало быть, Чанбин в курсе их пропажи. До чего же ничтожной она себя чувствовала. Словно несчастная мошка, попавшая в бокал вина. Она заранее созвонилась с друзьями, соврав им какую-то глупость о том, что поссорилась с братом, но не стала углубляться в подробности. Разумеется, никто не стал возражать совместной ночной вылазке и в назначенный час к соседнему дому подъехала машина. К соседнему – чтобы не вызывать лишний шум. Минсо удивилась, что Хенджин решил заехать за ней. Он старается поменьше брать машину отца, поскольку боится даже малейшей царапины. Наверно Сумин настояла, понимая, в каком состоянии подруга сейчас находится. Минсо шла до машины, не чувствуя под ногами асфальта, ее пальцы судорожно сжимали ремешок сумочки – той самой, что подарил Чанбин на один из ее прошлых дней рождения. Теперь эта стильная вещица казалась удавкой, напоминающей о предательстве. Они смеялись. Они наверняка смеялись над ней, над ее наивностью, над ее чувствами, которые она так тщательно скрывала, но в итоге не смогла спрятать от брата, который был только рад использовать это в своих коварных планах. И он сделал это. Использовал, чтобы позабавиться. Иначе она не могла это объяснить. Она почти бежала, задыхаясь, но слез не было – лишь сухая, спазмирующая боль где-то в районе солнечного сплетения и леденящая пустота в груди. Город встречал их не прохладным ветром, а теплым, почти бархатным, пахнущим свободой, свежестью и толикой сожалений, которые вряд ли в ближайшее время оставят девушку. Музыка из машины сливалась с гудящим городским хором остальных автомобилей. – А где Сумин? – Она встретит нас на месте. Этот клуб рядом с ее домом. Она долго уговаривала отца отпустить ее. Знаешь же, какие родители у нее, – ответил Хенджин. Минсо кивнула, мысленно извиняясь перед подругой, которой явно влетит за эту вылазку. Джисон, высунув голову из окна на пассажирском месте, кричала что-то бессмысленное в никуда, благодаря чему девушка хотя бы на пару мгновений натягивала искреннюю улыбку. – Засунь голову обратно, придурок! – кричал Хенджин, паникуя, что с другом может что-то случится. – Да ладно тебе! Это будет легендарная ночь, – объявил веселый Джисон, желая хоть ненадолго смыть эту тоску с лица подруги. И теперь, глядя на него – на его беззаботную улыбку и добродушные глаза, – Минсо не могла с ним не согласиться. Она сидела сзади между Чонином и Джисоном, который не терял попыток разрядить обстановку, за что девушка была ему безмерно благодарна. Чонин же пока что не был уверен, как ему стоит себя вести. Внутреннее чутье подсказывает, что Минсо недоговаривает, но он не хочет давить на нее. – Итак, наш план предельно прост! – прокричал Хенджин, на секунду оборачиваясь к друзьям, стоя на светофоре. – Сначала бар! Потом пляж! Не зря же Сумин уговорила тебя взять купальник. Ну короче… будет что-то эпичное! – Что-то эпичное – это расплывчато, – философски заметил Джисон, отнимая у Минсо банку с пивом. – Но мне нравится. *** Их «чем-то эпичным» стал бар «Оазис». Это единственное подобное место, куда их, несовершеннолетних, пустят, поскольку владельцем бара является старший брат Джисона. За углом, у входа в бар с неоновыми буквами в названии, ее уже ждали. Сумин, держащая в руках стакан с кислотно-зеленым коктейлем, была маяком в этом море серого вечера. Хенджин, тут же оказавшийся рядом с ней и обняв ее за талию, что-то шепнул ей, слегка жестикулируя свободной рукой, а Джисон и Чонин о чем-то спорили позади Минсо, их лица озарялись голубым светом вывески. На улице начался небольшой дождь, из-за чего волосы девушки слегка завились. – Минсо! Наконец-то! – Сумин заметила ее, лицо девушки, всегда открытое и радостное, мгновенно помрачнело. – Боже, с тобой все в порядке? Ты выглядишь… – Я порядке, – голос Минсо прозвучал хрипло и неестественно громко. Она заставила себя улыбнуться. Это было похоже на гримасу. – Просто дождь идет, и я не нанесла макияж, вот и похожа на черта. Давайте уже зайдем. Их загнали в полукруглый бархатный диван в самом углу заведения, чтобы меньше попадались на глаза прочим посетителям. Воздух был густым от запаха алкоголя, сигаретного дыма и сладких духов. Повсюду гремел смех, звенели бокалы, сливаясь в один оглушительный гул, который, казалось, должен был заглушить любой внутренний голос. Минсо отчаянно пыталась в него влиться. – Итак, что заказываем? – Хенджин уже изучал меню с видом опытного дегустатора. – Минсо, тебе пиво? Она кивнула, хотя ей хотелось заказать что-то крепче, что-то, что могло бы выжечь изнутри это мерзкое чувство стыда и унижения. – Мне тоже, – быстро сказал Чонин, его взгляд не отрывался от Минсо. Он всегда так делал. Обычно это вызывало у нее легкую неловкость, но сейчас его внимание было похоже на теплое одеяло, которое набрасывают на промокшего человека. Ненужное, но… приятное. Сумин, пристроившись рядом, накрыла ее холодную руку своей теплой. – Ты уверена, что не хочешь поделиться с нами произошедшим? Ты вся напряженная. Чанбин что-то серьезное натворил? Вы вроде так дружны были в последнее время. При упоминании имени брата Минсо дернулась, будто от удара током. – Нет. Все нормально. Просто… просто уеду скоро и все будет так, как раньше. – она потянулась за только что принесенным бокалом пива и сделала несколько больших глотков. Хмельная жидкость приятно обволакивала горло, и она почувствовала, как по телу разливается приятная волна расслабления. – Как раньше? Снова перестанешь общаться с ним? Ох, ладно. Извини. Расскажешь, когда будешь готова. Джисон, всегда прямой и бесцеремонный, хлопнул ладонью по столу. – Так, хватит ваших кислых мин! Сегодня ночь забытья! Решено! Хенджин, заказывай шоты. Текилу. Соль, лайм, все как мы любим. – Только без инцидентов, как в прошлый раз, – закатила глаза Сумин, но улыбка не сходила с ее лица. – В прошлый? Когда Джисон залез на барную стойку и хотел танцевать стриптиз? – усмехнулся Хенджин. – Не хотел, а танцевал, – исправил Джисон, гордо вскинув подбородок. – Потом еще Минхо пытался его остановить. – Но присоединился, – вновь дополнил Джисон, весело хихикая. – Жаль, что он не может быть с нами сегодня, – вздохнула Минсо, – давно его не видела и успела соскучиться. – Мы все соскучились, но он на пути к исполнению своей мечты. В какой-то крутой танцевальной школе Сеула занимается, – пожал плечами Хенджин. Принесли шоты. Прозрачная жидкость в маленьких стопках выглядела невинно. – Пить будут все, кроме меня, ясно? Я за рулем, к сожалению, - разочарованно произнес Хенджин. – Неважно, что алкоголь мешать нельзя. Сегодня нам, точнее вам, правила неписаны. – Будешь тащить мою задницу до самой кровати, – буркнул Джисон, на что Хенджин показал ему средний палец. – За что пьем? – крикнул Хенджин, поднимая свой бокал с безалкогольным мохито. – За… за ложь! – неожиданно для себя выпалила Минсо. Все уставились на нее в легком недоумении. Она снова нервно улыбнулась. – Ну знаете… За ту ложь, которую мы вовремя раскусили и не позволили себя одурачить. – О, это гениально! – поддержал Джисон. – И актуально. Стопки звонко стукнулись о столешницу. Минсо опрокинула свою залпом. Огонь хлынул внутрь, вышибая из сознания четкие картинки: улыбку Чанбина, спокойное лицо Сынмина. На секунду стало легче. Чонин тихо сидел рядом, постукивая указательным пальцем по бокалу пива. – Не торопись, – сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. – Или торопись. Я здесь, если что. В беде не брошу. Она посмотрела на него. Его темные глаза были полны такой искренней тревоги за нее, что стало больно. Почему не он? Почему не этот добрый, предсказуемый и понятный парень, который смотрит на нее как на величайшее чудо, вызывает в ней дрожь, а тот, другой? Тот, который смеялся над ней за ее спиной? Мысли путались, спирались в тугой, болезненный клубок. «Они оба меня предали. Брат. И… он. Самый близкий моему сердцу человек. Как я теперь могу смотреть им в глаза? Как я могу жить в том же доме? Стоило ли мне вообще уходить? Может, нужно было остаться и устроить сцену? Высказать все. Но что это изменит? Они лишь посмеются еще больше над моей истерикой. Боже, я так глупо выгляжу» – размышляла она, параллельно стараясь заглушить боль алкоголем. – Минсо, иди с нами! – Джисон уже тянул ее за руку на импровизированную танцплощадку, где несколько человек под ритмы музыки двигались в такт пульсирующим огням. Она позволила увлечь себя. Тело ее было тяжелым и непослушным, но алкоголь делал свое дело – движения стали более размашистыми, менее скоординированными. Она закрыла глаза, позволив музыке целиком поглотить себя. Басы били прямо в грудь, вышибая воздух, выбивая мысли. На секунду. Всего на секунду. Но когда она открывала глаза, мир плыл, а в голову лезли обрывки их разговора. Она зажмурилась еще сильнее, отчаянно двигаясь под музыку, пытаясь стать частью этого шума, этого хаоса, стать невидимой, раствориться. – Вот так! – кричала ей Сумин, танцуя рядом с Хенджином что-то в стиле «бой с тенью». – Вот так их всех! «Их». Чанбина и Сынмина. Двух людей, которых она любила больше всего. Предателей. Лжецов. Внезапно ее охватила тошнота. Не физическая, а душевная. Все это было фальшью. Ее смех – фальшивый. Ее танцы – фальшивые. Попытка забыться – фальшивая. За этим ликом веселья скрывалась раненая, растерянная девочка, которая не знала, куда ей теперь идти и кому верить. Она остановилась, едва не падая от головокружения. К ней тут же подскочил Чонин. – Все хорошо? – его рука бережно коснулась ее локтя. И в этот момент она увидела это. В его взгляде. Не просто влюбленность или симпатию. Она увидела понимание. Безмолвное, без единого вопроса, понимание того, что ей больно. Что внутри у нее разваливается все. И что ему за это больно тоже. И это было самым невыносимым. Потому что его искренность была зеркалом, в котором отражалась вся глубина предательства тех, других. – Мне… мне нужно выйти, – прошептала она, вырывая руку. – Просто подышать. Минсо пробилась сквозь толпу к запасному выходу и вывалилась в узкий, темный переулок. Дождь уже прекратился, оставив после себя только свежий летний воздух и запах мокрого асфальта. Она прислонилась к грубой кирпичной стене, вдыхая полной грудью, пытаясь унять дрожь в коленях. Что ей делать? Вернуться домой? Сделать вид, что ничего не слышала? Или все же устроить скандал? Выгнать Сынмина из дома и никогда с ним не разговаривать? Но он друг Чанбина. Он будет приходить снова и снова. А она будет вынуждена видеть его. Видеть его лицо и помнить его смех. Да и брат виноват не меньше. Что теперь, Чанбина выгонять из его же собственного дома? Дверь отворилась, и в переулок вышел растерянный Чонин. Он огляделся по сторонам, находя взглядом подругу, молча подошел и встал рядом, также прислонившись к стене, глядя на противоположную, завешанную граффити. Он не смотрел на подругу, не задавал вопросов. Он просто был рядом. – Они обманывали меня, – тихо сказала Минсо, и голос ее прозвучал хрипло и неестественно в тишине переулка. На ее глазах была пелена слез, мешая четко видеть. – Мой брат и… Сынмин. Они все подстроили. Я была для них шуткой. Она ждала потока вопросов, сочувственных восклицаний. Но Чонин лишь кивнул, как будто уже все знал. – Мне жаль, – произнес он очень просто. – Это отстой. И от этих простых слов, от отсутствия попыток утешить или дать совет, ком в ее горле наконец рассосался, уступая место горьким, но облегчающим слезам. Она не рыдала, слезы просто текли по ее лицу беззвучными ручьями, смывая весь тот фальшивый маскарад веселья. Он достал из кармана чистый носовой платок и молча протянул ей. Они стояли так в молчании, в холодном ночном воздухе, пока из бара доносились приглушенные звуки музыки и смеха. Два мира, разделенные тонкой стеной. Снаружи – боль, предательство и тихая поддержка. Внутри – иллюзия легкой жизни, которую она пыталась на себя надеть, и которая не принесла никакого утешения. Минсо вытерла слезы и посмотрела на звезды, которые начали проглядывать сквозь разорванные тучи. Боль никуда не делась. Вопросы не нашли ответов. Но острая, режущая паника немного притупилась, уступив место леденящей, но трезвой ясности. Завтра придется принимать решение. Завтра придется с этим жить. Но сейчас, в эту минуту, ей не было одиноко. И это уже было хоть чем-то. В скором времени они вернулись к остальным. Чонин так и не задал ни единого вопроса Минсо. Он был рядом, готовый в любой момент успокоить и дать совет, если она захочет. Рядом с остальными друзьями девушка вновь натянула маску и продолжила веселиться, а Чонин наблюдал за ней и испытывал боль за то, что с ней поступили несправедливо. Даже если у гнусного поступка был мотив, он все равно останется на стороне Минсо. Так было, есть и будет. Удивительно, как сильны его чувства. *** Их следующим «чем-то эпичным» оказался какой-то нелюдимый участок набережной реки Ханган, до которого они добрались, распугивая криками и гитарными аккордами с телефона целые колонии спящих птиц. Вода внизу была темной и беззвучной. Уличный фонарь не работал, что создавало особую атмосферу. Хенджин включил фонарь на телефоне, пытаясь высмотреть подходящее место, где им можно расположиться, и его свет выхватывал из темноты лица: смеющиеся, оживленные. Они искренне хотели поддержать Минсо и постараться оградить ее от негативных эмоций хотя бы на эту ночь. – Может, включишь фары? – спросил Джисон. – Нихрена не видно же. Хенджин посмотрел на него, как на идиота, и закатил глаза, открывая багажник и доставая оттуда несколько фонарей. Он пихнул их в руки Джисона и сразу достал еще два. – Что я буду делать, если аккумулятор сядет? Мне эту машину еще отцу утром вернуть нужно. Хорошо, что у него всегда есть в багажнике всякий хлам на экстренный случай. – Четыре фонаря на экстренный случай? Хенджин лишь пожал плечами, намекая, что не в курсе, что в голове у его отца. Двух было бы вполне достаточно в любой ситуации, если это, конечно, не конец света. Впрочем, тогда уже и четырех было бы мало. Они болтали обо всем на свете. Даже о самых, казалось бы, незначительных вещах. Лишь бы только отвлечь подругу. Лишь бы только дать ей на время забыть о всех переживаниях. Они говорили о том, как Сумин завалила контрольную, расплакалась по дороге домой, опасаясь негодования отца, а потом ей позвонил учитель и сказал, что перепутал ее работу с работой другого ученика. О небольшой татуировке Хенджина, которую он сделал сам себе в ванной в три часа ночи, а потом его мама заметила ее и чуть с ума не сошла. О том, как Джисон и Чонин в самую первую встречу поругались так сильно, что Минхо пришлось разнимать их, ведь дело чуть не дошло до драки. Они говорили о будущем, о том, как было бы здорово в студенчестве жить в одном городе и на выходных проводить время вместе. Говорили и о том, как Джисон хочет в будущем стать популярным исполнителем. Он даже пообещал каждому бесплатное выступление на одном торжестве, будь то свадьба или день рождения. Они делились сигаретами, чипсами и самыми постыдными секретами, и ночь впитывала их, как губка, становясь только гуще, только слаще от этой откровенности. Потом было ночное купание в прохладной воде, от которой перехватывало дыхание, но зато прочищались мысли. Они ныряли в абсолютную черноту, чтобы вынырнуть с дикими воплями, и их тела светились в лунном свете. Песок забивался повсюду, и они валились на него всей кучей, запыхавшиеся, счастливые, наблюдая, как Сумин пытается сделать сальто, но получается мягко говоря плохо, и она падает, хохоча. – Да уж, купальники и плавки мы, может, и взяли, но вот про полотенца не подумали, – опомнилась Сумин. – Да ладно тебе, сейчас тепло – быстро высохнем, – улыбнулся Джисон. – Я бы предпочла волосы сушить с помощью полотенца. Иначе они долго будут сохнуть. – А, ну да. У вас, девушек, волосы длинные. Не подумал. Можешь взять мою футболку. – Спасибо за предложение, но нет. Тогда ты останешься без футболки, да и это все равно не так удобно. За час до рассвета они нашли круглосуточный закусочный фургон. Сидели за шаткими пластиковыми столиками, пили пиво из стаканчиков для кофе и ели самые жирную в мире картошку фри. Хенджин пытался доказать всем, что может удержать равновесие на своей табуретке, откинувшись назад, и в итоге грохнулся на асфальт под дружный хохот. Владелец фургона, седой старичок с добрыми глазами, сфотографировал их на полароид и прикрепил снимок к своей коллекции на стенке. А потом был рассвет. Они вернулись на тот же нелюдимый участок набережной, где оставили машину. Друзья нашли идеальное место и бросили туда плед, удобно устраиваясь на нем. Небо из темно-синего стало лиловым, потом розовым, потом золотым. Свет лился на них, заливая все вокруг, превращая ночь в день, вчера – в сегодня. Они замолчали, наблюдая за этим чудом, столь обыденным и столь грандиозным. Чонин обнял Минсо за плечи, и она прижалась к нему, чувствуя, как бьется его сердце в такт ее собственному. Никто не говорил ни слова. В этом не было необходимости. Когда солнце полностью поднялось над горизонтом, они, уставшие, пропахшие дымом, соленой водой и свободой, побрели к машине. В салоне пахло алкоголем, речной водой и бесконечной юностью. Хенджин завел двигатель и посмотрел на них в зеркало заднего вида – на Минсо, уже дремавшую на плече у Чонина, который тоже уснул, на Джисона, рисующего что-то пальцем на запотевшем стекле, затем перевел взгляд на Сумин, сидящую на соседнем сиденье и улыбающуюся своему отражению. – Ну что, легендарно? – спросил он тихо, чтобы не разбудить спящих. Сумин встретилась с ним взглядом и кивнула. Да. Абсолютно. Безумно. Идеально. Они ехали по пустынным утренним улицам, и мир за окном был чистым, новым и полным возможностей. Ночь закончилась, но ее эхо осталось с ними – в лучших воспоминаниях, в песке в кроссовках, в общей фотографии на полароид и в чувстве, что вот эти пятеро против всего мира могут все. Просто абсолютно все. Луна уже сдавала вахту рассвету, когда Минсо, спотыкаясь о собственные ноги, поднялась на крыльцо родного дома. В ушах стоял гулкий звон от музыки и смеха, а во рту привкус дешевого алкоголя и свободы. Ключ никак не хотел попадать в замочную скважину, дребезжал, выскальзывал из непослушных пальцев. – Черт, – прошептала она, прислонившись горящим лбом к прохладной двери. Наконец щелкнул замок. Она ввалилась в прихожую, стараясь двигаться как можно тише, еле как сняла кроссовки и пошла босиком по холодному паркету, придерживаясь за стену. Свет в гостиной вспыхнул внезапно и ослепительно. – Наконец-то, – раздался низкий, сдавленный голос.