#writober

      Флюра и раньше конечно не подарок была, но то, что учудила сейчас — это уже за гранью, конечно. И еще такая «мальчик хороший». Ага, знала Анька таких «хороших». Курит, вечно в синяках, но перед учителями умудряется хорошеньким показаться. Но мордально да, Анька Марата хорошеньким назвала бы, если бы он почаще улыбался, а не ходил вечно с хмурой рожей. Улыбка у него хорошая: широкая, ясная. И глазками своими сразу стрелять начал, когда домой к себе вел. Будто на свиданку какую, а не уроками заниматься. И дома тоже — развалился на кровати, ноги раздвинул, тоже мне. Пока Анька, поддавшись порыву, открыла клавиатуру и сыграла этюд, мимоходом познакомившись с Дилярой Рашидовной, Марат успел переодеться. Выпендрежник. Анька не стала тупить, уселась за стол и открыла учебник. Это ж ему больше надо.       — Давай тетрадь, че у тебя там?       — А вон лежит, — не стал он вставать, — седня тема была мебель. А не могу я запомнить сразу столько. Ну тейбл помню, а остальное не-а.       — Ну так садись, давай учить тогда, — поторопила его Аня.       — Да там не только это, — продолжил жаловаться Марат, — произношение у меня не такое, и артикли эти дурацкие, ударение как бог на душу положит…       — Да в смысле, ударения?       — Ну во французском легче же, всегда в конце.       — А ты че, французский знаешь? — как-то неожиданно это было и Анька невольно отвлеклась от основной задачи.       — Oui, mademoiselle! — и видя недоумение на лице Аньки, уже явно развеселился. — J'aimerais coucher avec toi.       — Ну так, а здесь инглиш! — отчего-то возмутилась она. Что он сказал, она не поняла, но почувствовала в тоне что-то вызывающее. — Не хочешь заниматься, я пошла тогда.       — Да ладно, че ты, — нехотя встал с кровати Марат.       И дальше занятие шло сплошным мучением для Аньки. Марат пялился в окно, ей на сиськи, качал ногой и вообще кое-как сидел на месте. Но она почему-то не уходила. Он поминутно касался ее, то коленом, то локтем, а то и ручку выхватил, и все эти ерзания не были неприятными. Наоборот, она чувствовала его тепло рядом, смотрела на его родинки, когда он грыз ее ручку и незаметно для себя очаровывалась его детскостью. Здесь, наедине, он казался совсем мальчишкой, совсем не такой крутой как в школе. Ему просто сложно сосредоточиться, поняла она.       — А ты французские слова как учил? — спросила Анька.       — Да как? — задумался Марат. — Мама песни включала на пластинке, там запомнилось кое-что, стишки учили с переводом. Тогда она давала мне сладкого. Дашь сладкого? — Марат игриво склонил голову.       — Че я тебе дам-то? — оторопела Анька.       — Давай я до завтра все слова выучу, а ты меня поцелуешь тогда?       Анька открыла рот, чтобы возмутиться. Но тут же закрыла. Это он ее специально выводит, чтобы она отказалась от такого ученика. Нет уж, никто Аньку не переупрямит, это она точно знала. Мама говорила, что зачем на пианино, может скрипку хотя бы, когда-нибудь купим, но Анька уперлась — хочу пианино. И занималась дома сама на наклеенных на стол клавишах. И сейчас в пику нахальности Марата тоже сказала:       — А давай.       Марат опять расплылся в своей широкой улыбке. Красивый.       В школе сам подбежал:       — Мадмуазель Васильева, погнали Инглиш делать!       Анька закатила глаза, но пошла, краем глаза заметив, как на них смотрят одноклассники. Ну и че, она ж не ходит с группировщиком, а так, с уроками помогает. Дома Марат лукаво улыбался и сразу же за стол уселся. Тут Анька поняла, что попала. Конечно он все выучил. Даже комод правильно назвал. Она хотела было заставить его написать выученное, но Марат набычился.       — Не было такого уговора. А не хочешь выполнять — так и скажи. Ты мне слово пацана не давала, не обязана, — и отвернулся показательно.       — Ладно, — вздохнула Анька, — только в щечку.       Марат будто хотел еще что-то сказать, но аж расцвел весь от ее «ладно». Закрыл глаза и подставил щеку. Анька и чмокнула гладкую кожу.       — Ну все, че там задали тебе сегодня? — быстро перевела она тему. А Марат быстро тронул пальцем поцелованную щеку и тупо улыбался, уставившись на нее. Вот ведь дурачок, подумала она, но сама тоже покраснела. С английским до обидного быстро расправились, и вроде бы надо было Аньке домой собираться, но не хотелось.       — Слушай, Васильева, а ты че там играла вчера?       — А?       — Сыграешь мне?       — А ты че, так музыку любишь?       — Ну люблю, вообще. Ласковый май, там.       — Так это другое совсем.       — Ну и че? Музыка же. Седую ночь сможешь сбацать?       — Ну, можно попробовать, — задумалась Анька. Мелодию она помнила. — Только слова я не знаю.       — Я знаю! — выкрикнул Марат, уже вскакивая.       Пел он так себе, скорее кричал, выделываясь с откуда то взявшейся хоккейной клюшкой. Тоже мне, певец эстрады. Но танцевал зажигательно, дергал головой, притоптывал ногой вперед и назад. Движение было простое и Аньке тоже захотелось повторить его. Она встала из-за пианино, Марат перестал петь.       — А хочешь научу играть? — сказала Анька.       — Давай!       — А что мне за это будет?       — А че хочешь?       — Потом решу, — уклонилась она от прямого ответа, — сит даун, плиз!       Марат уселся и Анька встала рядом.       — Давай правой, ля, ре, фа… начала она.       — Че? — спрятал руки Марат, уже приготовившийся было начать.       — Давай, — взяла она его ладонь и положила на нужные клавиши. Он кратко взглянул на нее и нажал все сразу. Смешной. С грехом пополам научился припев одной рукой.       — Ну все, давай желание свое, — встал он.       — Потом, — отмахнулась она. — А че за танец такой у тебя?       — Это что ли? — двинул он ногой. — Да пацаны так в своем кругу танцуют. Вот так ногой делаешь, — показал он. — И снова седая ночь, — задал он ритм.       Анька раскраснелась, танцуя и смотрела на Марата уже совсем другими глазами. Она думала, он грубый и тупой, как все мальчишки. А он милый и веселый оказался. Не требовал поцелуя, и теперь ей самой стало жалко, что она всего лишь в щеку его чмокнула. Его ровные красивые губы все чаще растягивались в улыбку и ей захотелось поцеловать его по-настоящему. Да только как? Девочки первыми не начинают. А Марат больше попыток не делал, дурачился и звал ее гулять на улицу. Качал на качелях, показывал как подтягивался. А поцеловать не пытался. Спросил только, завтра придет? когда провожал. Анька пообещала. После школы остановился покурить и Анька не могла отлипнуть взглядом от его губ. А он специально будто перекатывал сигарету с одного угла рта в другой, выдыхал дым, сложив губы в трубочку.       — Че, тоже хочешь? — заметил он ее взгляд. Она скорее отвела глаза. И предложил ей пачку. Мама сто раз говорила про эту ситуацию: «если тебе предложат сигареты или наркотики, ты что сделаешь?». Они стояли в одной категории у мамы в голове, и Анька всегда находила это забавным. Курят то многие, а вот наркотики поди найди, кто их видел-то, наркотики? И всегда думала, что легко откажется. А тут задумалась. Дым пах хорошо. Свободой и опасностью. И протянула руку. Марат галантно поднес спичку, закрывая от ветра. Анька набрала дым в рот. Ничего.       — А знаешь, как надо? Ты ща невзатяг же куришь. Вдохнуть прям надо в легкие.       Анька молча попробовала. Закашлялась. А Марат, нацепив лукавую ухмылку подбодрил:       — Ага, вдыхаешь так и говоришь Ааааптека!       — Аааптека! — вдохнула Анька дыма пополам с морозным воздухом и закашлялась еще сильнее. Марат улыбался опять, но не ржал.       — А ты ниче. Я думал отличница-пионерка, а ты вон как. Ниче, — скривил он губы в одобрительной ухмылке.       Тоже мне комплимент «ниче», подумала Анька, но приятно все равно было.       Дома у Марата бесились как малышня, Анька уже чувствовала себя как дома, освоилась. Особенно если не было никого. Включили пластинку с заграничной музыкой, и Анька начала танцевать. Марат плюхнулся на кровать брата, вроде как отдышаться. А Анька осталась. Двинула бедрами, распустила косу, встряхнула светлой волной. То ли голос незнакомого певца так действовал на нее, то ли просто ситуация, она смотрела в глаза Марату и не могла оторваться. В песне было много незнакомых слов, но саксофонная партия задевала какие-то особые струны в душе Ани. Плавно двигаясь в танце, она подошла к Марату и взяла его за руку. Он встал и положил ей руки на спину. Иностранец надрывался, выпевая грустные слова, но мелодия была соблазняющей и Аня чувствовала себя так же. Она долго и значительно смотрела в карие глаза, надеясь. И он ее поцеловал. Ровно как она хотела, словно подслушал ее мысли и настроился на нее. Вначале мягко и нежно, будто спрашивая разрешение. А потом, лизнул губу и проник внутрь влажным языком, лаская. Аньку куда-то несло.       Дальше понесло совсем быстро, поцелуи в подъезде, за ручки в кино, дискачи с медляками, снова поцелуи над тетрадками… Анька только успела познакомиться с братом Марата, Вовой, как тот, не найдя себе место в Казани, умотал в Абхазию с девушкой. Начиналась весна со слякотью, ярким солнцем и теплым ветром. Анька сменила свое любимое пальто на легкую куртку и ходила по школе уже гордо «ну и что, что я хожу с группировщиком». Девчонки в классе и так Аньку не особо жаловали, отличница, да еще и завидовали, наверное, сейчас из-за этого вообще стали избегать. Даже Искандер, с которым она сидела за партой и вроде как дружила, стал от нее прятаться.       На день рождения потому позвала одного Марата. Он пришел с хризантемами. Разноцветные лохматые головки смотрели в разные стороны в целлофановом кульке. Ну что за безвкусица! подумала Анька. Но букет удивительно был похож на самого Марата: желтые глазки серединок лукаво выглядывали на нее из одних цветков, а случайное сочетание цветов создавало общую картинку веселого безумия, как всегда чувствовала себя Анька рядом с Маратом. Он пришел в выглаженной рубашке и в начищенных ботинках, поздоровался с Юлькой, которая сразу повисла на нем и прошел знакомиться с мамой официально. Маме она, конечно, рассказывала про него, и больше всего она веселилась, когда Юлька заявила, что выйдет за него замуж, когда вырастет. «Ну, видимо, хороший жених, раз Юльке понравился» сказала она. Но, увидев его вживую, раздула ноздри и сухо позвала в зал. Анька хорошо чувствовала маму, сразу ощутила, что-то не так. Марат сказал, что помоет руки с улицы и схватил Аньку за руку. Включил воду и тихо сказал:       — Аньк, мне тебе кое-че сказать надо.       — Ну, — кивнула она. Даже не заметил новую юбку, которую Анька перешила недавно из старого маминого платья.       — Помнишь я тебе про Кащея говорил? Ну старший наш.       — Ага и чего?       — Зимой делюга у нас была. Ну у него в смысле, меня позвал зазывалой. Я не хотел, честно. А помнишь, потом с фингалом ходил из-за этого?       Анька помнила, на следующий день после поцелуя под Джорджа Майкла, Марат пришел в школу с фонарем, наврал что-то про то, что упал. Потом «падал» еще много раз, Анька попросила его просто не рассказывать.       — А потом, наверное, мама твоя проиграла сто рублей у каталы?       Точно, было дело. Дядя Ильдар тогда сумки с едой еще приносил. Анька кивнула, еще не понимая, как это связано.       — Аньк… Это я, получается, помог ее развести, — Марат опустил голову и глянул на нее снизу. Анька молчала, обнимая хрустящий кулек с цветами. До этого момента его пацанская жизнь с их отношениями никак не пересекались, разве что на дискаче увидела она универсамовских и вовсе перестала думать о них плохое. Пацаны и пацаны, мальчишки, хоть и играются в опасные игры. А тут, оказывается, не только они меж собой дерутся, да асфальт делят. И мама! Мама сразу узнала его. Ильдар Юнусович, наверняка, ей объяснил, как эти группировки работают. Подставные выигравшие — все они связаны. Вот и ушла на кухню. Делать вид теперь, что ничего не было, будет глупо. В голове не укладывалось. Ее милый, нежный Маратик помогал обманывать людей на улицах? Не хотел, сказал, но все же сделал это. Анька стояла в нерешительности, не выпуская из объятий цветы. Марат смотрел на нее исподлобья. Кивнул про себя. Выключил воду, так и не помыв руки, и вышел. Анька все еще стояла в ванной, не понимая, что делать дальше. А когда вышла, начищенных ботинок уже не было в прихожей. На банкетке стояла маленькая коробочка, обернутая в коричневую магазинную бумагу. Круглым почерком на ней было выведено «С днем рождения, Анюта!». Когда открывала, мама вышла с кухни, вытирая руки полотенцем.       — Ушел твой ухажер? И правильно! Пусть не приходит больше. Я узнала его, мошенникам всяким помогает, хулиган малолетний!       И права была мама. Во всем права. Но цветы Анька поставила в свою комнату. Пусть стоят, они-то ни в чем не виноваты. На кассетах из подарка звучали все их песни.       В школе в понедельник Анька Марата не увидела. Он не звонил ей в воскресенье и у подъезда не встретил. Видимо, прошла любовь, завяли помидоры. А хризантемы стояли бодро, Анька воду меняла каждый день. Во вторник к ней подошла Алинка с параллели.       — Марат-то в больничке лежит, оказывается. А че с ним произошло, расскажешь?       Анька не стала дослушивать и побежала в раздевалку. Удачно прибежала к началу времени визитов, бабуля в шапочке накинула ей на плечи цветастый халат и пробурчала «тапочки надо носить с собой, натоптали тут, не наубираешься за вами». Анька нашла поскорее палату. Марат выглядел ужасно. Глаз заплыл, голова перевязана, но улыбался опять, дурачок.       — Анька! — попытался он встать, но она подошла к железной койке. Голос его странно изменился, будто говорил в нос. — А я отшился! Совсем! Понимаешь?       — Тише, тише! — подошла она ближе. На них уже обернулись другие больные с соседних коек. Трое лежали, еще одна была разворошена, видимо, ходячий, тоже ушел на встречу с посетителями.       — Я не с пацанами больше, — Марат протянул к ней руку с разбитыми костяшками. Она взяла ее.       — Что случилось-то? — с жалостью смотря на тампоны в его носу.       — Да отшился, говорю! — Марат гладил ее руку большим пальцем. — Не пацан я больше. Отпинали меня, когда на Кащея залупился, ну, в смысле, волну на него начал гнать, — он всегда вот так старался при ней нормально выражаться. Даже сейчас. У Аньки защемило в груди.       — За что отпинали? — все равно не поняла она.       — За то, что правду сказал. Что не хочу больше с ними, что не по-человечески это — людей на улице раздевать. Что есть закон выше пацанского. Турбо спросил, мол, отшиться что ли хочу. А я хотел. Ну, а он давно на меня зуб точил, больше всех старался. Ой, — вдруг осекся он. — Только ты Ильдару вашему не говори ничего, они приходили уже ко мне.       — А че ему сказать, если спросит?       — Да ничего не говори. Ну, а ты, раз пришла, то ну… — замялся он.       — Что?       — Ну, будешь со мной ходить опять? — его один глаз смотрел ожидающе. Он даже слегка приподнялся и заскрипела сетка кровати. Анька мурыжить его не стала и чмокнула в не разбитый угол рта.       Когда хризантемы совсем завяли, Анька выбрала самые живые и повесила вниз головками, засушить. Так и не извинился, по сути, думала она, пацаны не извиняются.