Elevenses

      Пальцы Элиот скользнули по небольшому бархатному футляру, и она почувствовала распирающую ее гордость за себя и за то, что все-таки смогла накопить на что-то по-настоящему ценное. Она аккуратно открыла коробочку, чтобы снова полюбоваться на небольшой кулон в виде звезды. Ярко-синий камень, почти как сапфир, переливался в свете настольной лампы. Синий был любимым цветом Джесс, как-то раз она обмолвилась об этом в разговоре, и Монтгомери запомнила. Когда она увидела это украшение в витрине магазина, она сразу подумала про Джесс, про то, что она обрадуется такому подарку. Пусть он был и не по карману Элиот, но она смогла накопить на него. Многочасовые смены в кафе и мелкие подработки были мелочью в сравнении с улыбкой Джесс и ее радостью, когда она совсем скоро вот также откроет эту коробочку и увидит, насколько Элиот ее на самом деле ценит.       Монтгомери пересчитала оставшиеся после покупки кулона деньги и вздохнула: она хотела купить еще и платье для вечеринки, чтобы не быть хуже остальных гостей, но на платье ей явно не хватит, а времени осталось совсем немного, чтобы что-то придумать.       — Милая, пора ужинать! — голос матери заставил Элиот тут же подняться из-за стола.       Она еще раз посмотрела на сверкающий камень в кулоне и захлопнула коробочку.       Уилл уже вернулся с работы и улыбнулся дочери, когда та зашла на кухню.       — Кажется, еще чуть-чуть и ты начнешь возвращаться домой позже меня, — проговорил он, наблюдая за тем, как Элиот садится за стол и придвигает к себе тарелку с едой, — не стоит ли сбавить обороты?       Девушка бросила недовольный взгляд на Мию, понимая, что она рассказала отцу про ее задержки на работе. Мужчина был против сверхурочных, он в целом не был в восторге от того, что Элиот работает, и у нее почти нет свободного времени. Он надеялся, что хотя бы с началом музыкальных занятий девушка будет больше времени уделять себе, но ситуация с кафе только усугубилась.       — Пап… — протянула Элиот и посмотрела на отца, — это ведь не просто так. У Джесс день рождения, я копила на кулон.       — Я сразу сказала, что мы можем дать деньги на подарок, — подключилась Миа, — почему ты отказалась?       — Потому что я хотела сама на него заработать, — Элиот уткнулась в тарелку, ей было неловко говорить все как есть, — к тому же, этих денег все равно не хватило бы на то, что я хочу.       — Тебе не кажется, что дружба не измеряется суммой потраченной на подарок? — серьезно спросила миссис Монтгомери.       — Нет, не кажется! — Элиот не смогла скрыть раздражение, ей не нравилось, когда мать задавала ей вопросы в подобном тоне, будто пыталась подвести ее к нужной мысли, но не могла озвучить ее прямо. — Я хочу подарить такой подарок, которого не буду стыдиться. Не хочу быть хуже остальных.       — Может быть я мало что понимаю, но разве мама не права? — начал мистер Монтгомери, — что это за дружба, которую приходится покупать? Если Джесс пригласила тебя на свой праздник, значит она ценит тебя за то, какая ты есть, за твой характер, за твою доброту. Ей с тобой очень повезло, и она это понимает.       Элиот прикусила губу. Родители не знали, что никто ее не приглашал, ни Джесс, ни Кристалл, она просто собирается прийти, в надежде, что не будет там лишней, а она будет, если не сможет соответствовать всем остальным.       — Вы так говорите, потому что вы мои родители… — Элиот поджала губы, — но вы даже понятия не имеет какого это. Каждый раз, когда я оказываюсь рядом с Джессикой, ощущать, что я не такая, что я хуже. Что она просто терпит меня, жалеет, не знает, как указать на дверь, чтобы я наконец ушла и не бросала тень на ее идеальную жизнь, где у всех есть дорогие тачки, шмотки и богатые родители.       Уилл нахмурился и отложил приборы, он с болью посмотрел на Элиот, которая не замечала его взгляда, она почти задыхалась от боли и обиды, которая переполняла ее.       — И каждый раз я захожу к ней домой и изо всех сил стараюсь делать вид, что мне плевать. А мне не плевать! Я устала притворяться, что мне не важно, что я работаю как проклятая, что я приехала к ней на старом велике, что на мне вещи, которые я ношу уже не первый год. Я хочу хоть раз не чувствовать себя убогой на фоне Джесс и Кристалл.       Уилл посмотрел на жену, будто ожидая ее реакции, Миа тоже выглядела напряженно, она хотела поддержать дочь, но не знала, какие слова подобрать. Элиот сама положила конец этому разговору. Бросив на стол вилку, она встала из-за стола.       — Я не голодна, — сухо сказала она и не глядя на родителей вышла из кухни, бросив на ходу, — мне надо проветриться.       — Элиот! — крикнула ей вслед Миа, но та в ответ лишь хлопнула входной дверью.       Выйдя во двор, Элиот всхлипнула и резко стерла со щеки слезу. Она вдохнула вечерний воздух полной грудью, надеясь, что так все то, что кипело у нее в груди, успокоится и остынет. Но оказавшись наедине с самой собой, она почувствовала себя только хуже. Она запрокинула голову, позволяя слезам литься, а сама смотрела, как в небе медленно плывут облака.       — Я же просто хочу… — прошептала она себе под нос, — …чтобы и меня Джесс тоже хоть раз заметила. Чтобы я не была лишней.       Элиот взяла свой велосипед и, запрыгнув на него, поехала прочь от дома. Она не знала, куда, просто крутила педали, решив, что вернется к родителям, когда успокоится. Она уезжала все дальше, ветер бил в лицо, срывал слезы с ресниц, но их не становилось меньше. Элиот чувствовала себя одинокой, не было ни одного человека, с которым она бы могла поделиться теми переживаниями, которые ее изводили, и кто бы понял ее и поддержал.       Впереди показалась вывеска ее интернет-кафе и она чуть сбавила скорость. В прошлый раз Алекс смог ее поддержать, может быть и в этот раз ей повезет. Было немного неловко, что она пишет ему только тогда, когда что-то в ее жизни идет наперекосяк, но сейчас ей просто необходимо было выговориться.       Оставив велосипед у входа, Монтгомери зашла в кафе. После улицы воздух в помещении показался пыльным, с примесью нагретой пластмассы и подгоревшего кофе. Сменщица удивленно покосилась на Элиот, не понимая, что она делает тут не в свою смену. Монтгомери подошла к барной стойке и без лишних слов положила деньги на столешницу, там была обычная оплата за час пользования компьютером. Говорить что-то или заводить пустой разговор Элиот не хотелось, она сразу же прошла за один из компьютеров, надеясь, что никто ее не побеспокоит и она сможет спрятать ото всех свои покрасневшие глаза и в тишине написать письмо Алексу.       Как только монитор включился, девушка сразу же открыло окно почты. Она перенесла курсор в строку, куда нужно было добавить адрес получателя и задумалась, хочет ли она открыться Алексу. Собравшись с духом, она начала медленно набирать письмо. Тема письма: Радио «Все нормально FM», немного плача между песнями. Отправитель: riot_eliot@yahoo.com Привет, Алекс, Прости, если я пишу не вовремя, или если письмо получится глупым. Я не знаю, с чего начать и что вообще говорить. Просто ты как-то сказал, что я могу писать тебе, когда будет совсем никак. Так вот, сегодня именно такой день. Я поссорилась с родителями. Не то чтобы они орали на меня или пытались ударить, нет, они даже не сказали мне ничего обидного, просто не поняли. Они будто не слышат, что я пытаюсь им сказать, или не хотят слышать. Скоро день рождения моей подруги и я много работаю, чтобы купить ей подарок и себе что-то, в чем можно будет прийти на вечеринку. Это стоит денег, но когда я пытаюсь сказать об этом родителям, они говорят, что деньги не важны. Неужели они настолько глупые, что не понимают, как работает этот мир, и что мне иногда хочется больше, чем у меня есть сейчас. Я уже говорила, что у девочек из группы больше денег и на их фоне я просто ничтожество. Но вместо того, чтобы поддержать меня и гордиться тем, что я сама зарабатываю, они читают мне нотации, от которых меня уже тошнит. Я же просто не хочу быть хуже всех, хочу нравиться другим людям, хочу, чтобы мне были рады на празднике. Они будто не понимают, каково это быть лишней, чувствовать эти оценивающие взгляды, от которых так больно, что хочется кричать. Я из кожи вон лезу, чтобы просто приблизиться к тому уровню, на котором находятся мои новые друзья, но сколько бы я не пыталась, сколько бы не работала, я все равно как их бледная тень, жалкая пародия. Я купила подарок для Джесс, думала, что если покажу, что достойна, что сделала все, что могла, она увидит меня, но мне так страшно, что в итоге и этого окажется недостаточно. Знаешь, мне стыдно писать тебе это, стыдно, что я опять расклеилась и не знаю, как собрать себя по кусочкам обратно. Я ушла из дома, чтобы не расплакаться при родителях, чтобы не слышать их утешений, от которых становится только больнее. И теперь не знаю, как вернуться обратно и что сказать. Мне ведь уже 17, а я веду себя как ребенок, хотя должна быть серьезной и сильной. Но не могу, я устала. Иногда мне кажется, что я просто хочу, чтобы хоть кто-то сказал: «Я рад, что ты такая, какая есть, тебе не нужно стараться быть лучше, потому что ты и так много значишь для меня». Что еще написать, не знаю, видимо, на этом все. Спасибо, что снова выслушал, надеюсь, я тебя не достала. Элиот       Монтгомери отправила письмо и свернула окно почты. Она уставилась на серый рабочий стол и поняла, что захлебывается в том море чувств, которое бушует в ее душе.       — Эй, привет, ты в порядке?       Элиот не заметила, как к ее столу подошел Льюис. Он держал в руках кружку с Бивисом и Баттхедом, из которой Элиот обычно пила кофе на работе. Он поставил ее перед девушкой и улыбнулся, но в его улыбке была какая-то новая натянутость, почти тревожная неловкость.       — Да, все окей, — Элиот уставилась в пустой экран, делая вид, что очень занята, она не была настроена болтать и в целом присутствие Льюиса начало ее напрягать.       Она бросила короткий взгляд на кружку, которую он принес, и заметила на молочной пене напитка неровное сердечко из корицы. Элиот поняла, что боится поднимать глаза обратно на Льюиса.       — Если что-то случилось, ты можешь поделиться со мной, я выслушаю, — участливо сказал молодой человек.       — Долгая история, — немного раздраженно выдохнула Элиот. Она все-таки посмотрела на него и виновато улыбнулась, — я хочу побыть одна, если ты не против.       — Конечно, — кивнул он и замялся. Он почесал затылок, как делал это когда волновался и, вздохнув, добавил, — слушай, а может сходим куда-нибудь? После работы… не прямо сегодня! А вообще, когда захочешь. Просто… не знаю… в кино, или прогуляться, можно даже на велосипедах…       Элиот закрыла глаза, мечтая только о том, что сейчас ее компьютер взорвется и она вместе с ним. Ее сердце сжалось, она не знала, как сказать, что не хочет его обидеть, но и идти против своей воли просто, чтобы сохранить хорошее отношение, тоже не может. Монтгомери знала, что после того поцелуя как раньше уже не будет, но надеялась, что Льюис хотя бы попытается сдержать свое обещание и не будет напоминать ей об этом. Ей и так стало неловко работать с ним и она с содроганием ждала их общих смен, хотя раньше, наоборот радовалась.       — Льюис, я… — она затихла, подбирая слова, — ты хороший парень, но я не…       — А… ну ясно, — он не дал ей договорить и коротко усмехнулся, но как-то напряженно и безрадостно, — «хороший», но не настолько, чтобы куда-то с тобой идти.       Его лицо чуть скривилось, а в голосе звучала обида, которую он даже не пытался скрыть. Он с болью смотрел на Элиот и от этого взгляда она почувствовала себя ужасно.       — Я не это имела в виду, — девушка попыталась объяснить.       — А что? Ты наверное, ждешь пока какой-нибудь красавчик с гитарой тебя расколдует, да?       Элиот впервые видела Льюиса таким, ей было страшно, что еще он сейчас может ей наговорить на эмоциях, особенно зная ее сомнения на счет Джесс.       — Прости, — только и смогла тихо сказать Монтгомери, — я правда не могу.       Он снова кивнул, но уже не глядя на нее.       — Ладно, все в порядке. бывает, — проговорил он, стараясь звучать мягко, — Я… мне нужно проверить подключение, ребята жаловались на скорость соединения.       Он развернулся и через несколько секунд скрылся в подсобке, а Элиот осталась одна, она чувствовала себя чудовищем. Она не хотела делать Льюису больно, не хотела отталкивать так жестоко, но и врать ему и давать надежду, которую потом не сможет оправдать, тоже не хотела.       Все, чего ей сейчас хотелось, это уйти отсюда, от других посетителей, которые таращились на нее то ли с осуждением, то ли с любопытством, от Льюиса, который рано или поздно все равно выйдет из подсобки и им двоим придется делать вид, что ничего не было. Элиот обновила страницу, в надежде увидеть там ответ, но новых писем не было, от оплаченного времени оставалась половина и она решила, что сидеть в этом зале ей тяжко и лучше хотя бы на несколько минут выйти наружу.       Взяв со стола кружку с остывающим кофе, Элиот вышла на улицу. Она застегнула куртку, накинула капюшон. Первым делом она без сожаления размешала ложкой сердечко из корицы. На него было неприятно смотреть. Кофе был приторно сладким и слишком душистым из-за корицы, которой Льюис насыпал от души. Было в этом что-то особенное, стоять на улице и держать в холодных руках обычную керамическую чашку с кофе. Если бы не обстоятельства, возможно Монтгомери сделала бы это своим ритуалом в обеденный перерыв, но теперь он будет напоминать о неприятном разговоре, а Элиот не хотелось переживать этот момент снова. Она снова вспомнила о Льюисе и обернулась: Льюис вышел в зал и теперь другая официантка, положив руку ему на плечо, говорила что-то с таким участливым выражением на лице, что Монтгомери сразу отвернулась. Она не хотела, но снова начала прокручивать в голове сцену их разговора, она вспомнила лицо Льюиса, его потухший взгляд, полупечальное, полуукоризенное «ждешь пока какой-нибудь красавчик с гитарой тебя расколдует?»       «Ну и пусть», — подумала Элиот с горечью, — «я не обязана быть с кем-то только потому что мой отказ заденет чужие чувства».       Но что-то в груди все равно неприятно кольнуло, не оттого, что сказал Льюис, а оттого, как он это сказал. Будто она снежная королева, холодная и жестокая, с ледышкой вместо сердца, будто она из тех девчонок, которые флиртуют просто потому что могут, потому что это весело. Но ведь она не такая. А как это объяснить? Как объяснить, что и у нее самой не все гладко и сейчас ей тоже хочется, чтобы ее утешили. Но не в обмен на свидание, а просто так.       Кофе закончился, а стоять на улице было зябко, и Монтгомери вернулась обратно к компьютеру. Оставалось немного времени и она решила, что если письма не будет, она не будет оставаться и ждать, а просто поедет домой. Но вот страница снова загрузилась и Элиот улыбнулась, заметив письмо. Тема письма: Настроен на вашу волну, даже когда голос ведущей дрожит от слез Отправитель: lex.soundwave76@hotmail.com Привет, Элиот! Ты не можешь написать не вовремя, я, кажется, уже говорил тебе, что всегда рад твоим письмам. Просто каждый раз хочется, чтобы повод для них был чуть радостнее. Я не буду читать тебе лекций про то, как ты должна себя чувствовать или что родители всегда правы — я этого не знаю. Но знаю одно: ты держишься как настоящий герой. И я горжусь тобой. По-настоящему. Только, пожалуйста, не забывай про себя. Не становись для всех сильной настолько, чтобы потом самой не оставалось сил. Мне кажется, именно об этом тебе и пытаются сказать родители — по-своему, иногда как-то глупо и старомодно. На самом деле, иногда они и сами не знают, как помочь, но хотят поддержать. Как умеют, иногда, не очень успешно. А еще множество вещей не купить за деньги, как не старайся. Если тебе одиноко, никакие сокровища мира не заменят голос, который скажет: «Я рядом», и это не будет ложью и пустыми обещаниям. Но ты не одна. У тебя есть друзья и семья. И, сдается мне, они очень переживают за тебя, зная, в каком настроение ты убежала из дома. А твоя подруга, если она на самом деле тебе друг, любит не образ и не твои попытки быть кем-то другим, а тебя настоящую. Потому что настоящая любовь — это не то, что можно купить и не то, что нужно заслуживать. Очень надеюсь, что сегодня ты без приключений вернешься домой и сможешь помириться с родителями, а еще, что вечеринка по случаю дня рождения пройдет хорошо. Буду держать за тебя кулачки. И, это, Элиот… пиши мне не только когда больно. Мне правда будет интересно почитать про то, что было на празднике. Ты важна, даже если сейчас об этом никто не говорит вслух. Не унывай, я здесь. Всегда. Твой Алекс       Элиот закрыла вкладку, ее пальцы дрожали. Она чувствовала себя опустошенной после того, как вывернула себя наизнанку в том письме, выплеснула все, что было внутри: обиду, злость, страх, одиночество. И вот ответ. Настоящий и осязаемый, будто кто-то встал позади нее, положил руку на плечо и сказал «Я вижу, что тебе плохо и я с тобой». Она перечитала письмо снова, потом еще раз. Ей хотелось унести его с собой, хотелось выучить наизусть и никогда не забывать, возвращаться к нему, когда будет особенно трудно. Как сегодня. «Твой Алекс» — два слова, но почему они заставляют сердце биться чаще.       Она вышла из кафе, села на велосипед и поехала неспеша домой. Солнце клонилось к закату, свет был золотистый, ласковый, будто и он тоже пытался сказать, что не все потеряно. Ветер приятно остужал лицо, которое горело. Элиот не понимала, что у нее в душе, какой-то коктейль из страхов, неявной надежды и гормонов. Монтгомери неплохо разбиралась в людях, но только училась различать свои эмоции, в которых проще было утонуть, чем разобраться. Гул уставшего города, разговоры прохожих, шум машин, — все как будто растворилось. Она ехала не торопясь, надеясь, что дорога успокоит мысли, разложит их по полочкам. Ритмичный скрип цепи и ровный шум колес по асфальту гипнотизировали, и в какой-то момент Элиот перестала думать о дне рождении Джесс, о ссоре с родителями, о Льюисе, о том, как неловко все вышло в кафе. В мыслях остался только Алекс и его письма.       Элиот поймала себя на том, что улыбается. Просто так. Из-за письма, из-за теплых слов, из-за того, что она сейчас чувствовала. Монтгомери попыталась представить его, складывая образ из разных лиц, которые ей когда-то нравились. Сначала образ был смутным, потом начал обретать черты.       Может, у него чуть длинные, немного взлохмаченные волосы, потому что он вечно о чем-то думает, постоянно в своих глубоких мыслях и не замечает, как выглядит. Наверное носит широкие футболки или рубашки, чуть помятые, но на нем все равно смотрящиеся идеально. И глаза, глаза такие внимательные, синие, или нет, лучше карие, с теплыми светлыми искорками. Голос спокойный, чуть хриплый, но мягкий и приятный. Он точно читает книги, поэтому такой умный и умеет подобрать нужные слова, чтобы поддержать. А еще у него длинные тонкие пальцы, которыми он перебирает по грифу гитары, когда репетирует. Эти же пальцы стучат по клавиатуре, набирая очередное письмо для Элиот.       Она засмеялась себе под нос, смущенная тем, как легко воображение рисует образ, как сердце начинает стучать чуть быстрее, будто в ожидании чего-то. И где-то глубоко внутри растет это осторожное и еще не осознанное «а вдруг». Вдруг он тот самый, кто понял сразу все и разглядел ее среди тысяч других, увидел ее настоящую, уязвимую и ранимую, и его это не оттолкнуло.       Он казался проницательным, будто знал, где больно и как эту боль облегчить. И не было похоже, чтобы ему что-то было от нее нужно, он был искренним, Элиот чувствовала это. В его письмах не было ни фальши, ни флирта, ни каких-то неприятных намеков. Только забота. И это обезоруживало и заставляло привязываться к нему все сильнее. Элиот знала, что она не влюблена. Не по-настоящему, это ведь не может происходить так внезапно, невозможно любить человека, которого ни разу не видел. Или… Просто ей хочется, чтобы кто-то держал ее за руку, хотя бы мысленно, находясь далеко и тоже ее толком не зная. А может все-таки влюблена…       Эта мысль не испугала, наоборот, она была легкой, как ночной ветер, бодрящей и живой. Когда выходишь на улицу поздно вечером и внезапно осознаешь, насколько хороша жизнь и сколько всего еще тебя в ней ждет.       До сегодняшнего дня Элиот будто не знала себя, она смотрела на Джессику и думала, что, может быть… может быть, между ними что-то большее. Ловила себя на том, как вглядывается в ее губы, в ее светлые большие глаза, обрамленные густыми ресницами. Но Алекс будто расставил все по местам. Они оба были важны, но каждый по-своему, и думая о них, Элиот чувствовала разное. С Джессикой была не влюбленность. Это было отчаянное желание быть любимой, нужной, принятой. Может дружба, может быть еще что-то, Элиот решила не забивать этим голову. Ее мысли тянулись к Алексу, с которым все было не так. Может быть он и есть тот самый парень с гитарой, который расколдовал ее.       Солнце село почти незаметно, и в груди вдруг стало тихо. Как будто мысли впервые за долгое время сложились в ровный аккорд. Алекс где-то там, живет своей жизнью, может быть сейчас тоже думает о ней. Пишет новое письмо, пока она мчит домой с горячим сердцем, которое впервые не болит и не разрывается на части. Как у человека, который больше не один.       Она продолжала думать о нем, когда вернулась домой, когда помирилась с родителями. Когда они пили вечерний чай, он будто был четвертым за их столом. И когда в квартире все стихло и Элиот лежала в своей постели, вглядываясь в темноту, боясь пошевелиться, боясь выдать себя. Будто это была не она вовсе, а кто-то другой в ее обличии, тот у кого внутри совсем не то, что у Элиот. Что-то новое, что-то чужое, чего она раньше не знала. Она лежала на боку, волосы липли к лицу, одеяло сбилось, обнажая бедро. И было в этом что-то сладостное, в этой беззащитности и открытости, в этом ожидании, что кто-то придет и накроет ее одеялом, или наоборот сорвет его.       Комната тоже казалась чужой, тихой, ненастоящей. Элиот закрыла глаза и представила, как это было бы, если бы Алекс был рядом. Она представила, как он тихо входит в ее комнату. И в голосе мягкость, почти смущение, и от этого мурашки по всему телу. Он бы сел на кровать у ее ног, аккуратно, будто не хотел спугнуть. И смотрел бы, внимательно, с легкой улыбкой. Она чувствовала бы его запах, что-то древесное, как шампуни, которыми моются парни в рекламах. Что-то такое, от чего коленки подкашиваются, а глаза закрываются сами собой.       Его рука коснулась бы ее оголенного бедра, и это легкое прикосновение прошло бы через все ее тело, но она бы даже не вздрогнула, просто замерла в ожидании. «Ты такая красивая», — сказал бы он тихо, почти шепотом и опустил бы глаза, словно сам испугался своих слов.       Элиот сжала подушку, ее щеки горели от жара, который возник где-то внутри, такой постыдный и опьяняющий.       — Хватит, — прошептала она с мольбой сама себе, — ты не влюблена, это просто… просто он добрый, пожалел тебя. Просто ты одна.       От этого стало нестерпимо больно и так одиноко, еще хуже, чем было до этого. И снова слезы одна за другой стали падать на подушку. Она пыталась отогнать от себя это наваждение, но оно казалось необходимым ей, как воздух, оно не отпускало. И снова она представила Алекса, как он повернулся бы к ней и сказал:       «Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили. Не потому что ты сильная, не потому что справляешься, а просто потому что ты есть».       Элиот почувствовала, как по коже снова прошел холодок, от шеи к запястьям, как бывает, когда кто-то задевает самое важное внутри. Ее ладони вспотели и она резко перевернулась на спину, глядя в потолок, будто там могла найти хоть какую-то помощь. Что-то странное овладевало ее мыслями и телом, слишком многозначное, слишком большое для этой тихой ночи.       Она прикрыла глаза, представила, как он ложится рядом. Его рука под ее плечом, его мерное дыхание слышно у уха. Она провела рукой по своей шее, представляя, что это не ее рука, вздохнула глубоко — это было так приятно, что стало страшно, но уже ничего нельзя было с собой поделать, Алекс казался реальнее, чем все то, что окружало ее в этой комнате.       Дрожащая рука скользнула ниже по шее вниз, Элиот чувствовала это касание сквозь тонкую ткань футболки, потом по впалому животу, туда, куда ее подталкивало то странное чувство, которое впервые проявляло себя так ярко. Пальцы скользнули под ткань ее белья, пытаясь нащупать то, что будто бы пульсировало от нетерпения и требовало чего-то. Элиот коснулась себя, почувствовав пальцами горячую влагу. Она прикусила губу, стараясь не издать ни звука и закрыла глаза, не в силах остановиться. Она аккуратно дотрагивалась до себя, едва сдерживаясь, чтобы не проникнуть в себя пальцами. Ничего другого больше не существовало, только желание, которое не утихало, а лишь росло.       Сердце билось все быстрее. Зажмурившись, Элиот отняла руку от себя и с силой сжала ее в кулак, до боли от впившихся в ладонь ногтей.       «Не думай об этом. Не надо. Успокойся» — пронеслось в голове, почти молящее и такое жалобное. Она постаралась отвлечься и через какое-то время дыхание успокоилось, а мысли прояснились. Элиот продолжала лежать в своей постели, боясь пошевелиться, боясь снова пробудить то, что заставляет ее быть такой.