Elevenses

      Первое, что почувствовала Джесс, когда сознание все же вернулось в ее тело, это боль. Не резкую, а тупую и монотонную, будто разлитую по всему ее телу. Девушка приподнялась, но движение только усилило боль, кожу будто обожгло и Хорн замерла, стиснув зубы.       Превозмогая подступающий страх, Джессика открыла глаза и с опаской огляделась по сторонам. Она боялась увидеть здесь всех тех, кто еще совсем недавно склонялся к ней, касался ее, причиняя ту боль, которую она продолжала чувствовать до сих пор. Но комната была пуста, и в данной ситуации это показалось ей пусть и единственным, но облегчением.       Она медленно поднялась, но едва распрямившись, почувствовала прилив тошноты. Горло сдавило, и Джесс не успела прикрыть рукой рот, как ее вырвало прямо на дорогой ковер, с которого она только поднялась. В носу и горле неприятно защипало. Ее передернуло, но не столько от отвращения, сколько от унизительной беспомощности собственного тела. Джесс машинально провела тыльной стороной ладони по губам и поморщилась — кожу неприятно стягивало, она была покрыта подсохшей тонкой пленкой, трескавшейся от натяжения. Джесс знала, что это, и от одной мысли об этом снова подкатывала тошнота. Руки дрожали, сильнее них дрожали только колени. Опустив взгляд, Джесс заметила на бедрах темные пятна запекшейся крови. На секунду ей даже показалось, что это не ее ноги, что это вообще кто угодно, но не она. Из-за закрытой двери гремела музыка, слышались радостные голоса и смех. Вечеринка продолжалась, а она стояла здесь посреди комнаты, одна, и мечтала только об одном, чтобы все исчезли, чтобы оставили ее наконец в покое. Чтобы никто больше ее не трогал. Никогда.       Пошатываясь и глотая новую волну тошноты, девушка подобрала с пола свою одежду. Натянув ее на себя, она поспешила к выходу. Она двигалась быстро, почти бегом, насколько позволяло тело. Лишь бы никто не остановил ее, не сказал ничего, не посмотрел слишком внимательно и не увидел, что с ней произошло. Но больше всего она боялась столкнуться с кем-то из них. Лиц она почти не помнила, память будто нарочно отказывалась показывать их. Зато голоса и прикосновения наоборот были такими явными, будто Джесс до сих пор продолжала слышать их и чувствовать. Они звучали в ушах, проникли под кожу, въелись как болезненная невидимая татуировка.       Ночной воздух при первом глубоком вдохе будто лезвием полоснул по легким холодом. Джесс пошатнулась и, едва не упав с крыльца, ухватилась за массивную колонну у входа. Она уткнулась в нее лбом, и из груди вырвался сдавленный всхлип, от злости на них, на себя. на весь этот праздник. В бессилии она ударила кулаком по камню, но почти не почувствовала боли. Джессика надеялась, что сейчас сядет в свою машину и уедет отсюда. Но она едва могла идти, не говоря уже о том, что в голове был такой туман, что она, сколько не пыталась, никак не могла вспомнить, где припарковала свой Ягуар.       Доковыляв до обочины, Джесс подняла руку, надеясь поймать такси. Свет фар резал глаза. Всё вокруг было слишком ярким, слишком громким, слишком близким. Несмотря на то состояние, в котором находилась, Джесс удивительно ясно понимала одну единственную вещь — куда именно ей нужно сейчас ехать. Только один человек сейчас был ей нужен, только он смог бы понять ее и успокоить. И именно к нему она сейчас так рвалась.       Когда рядом притормозила машина, Джесс, совершенно не думая о безопасности, распахнула заднюю дверь и рухнула на сиденье.       — В Тоттенем, Барлоу-стрит, сколько там… двадцать семь, вроде , — прохрипела она, не узнав собственный голос.       Порывшись в кармане, она достала оттуда смятые купюры, все наличные, которые у нее с собой были. Она не знала, сколько там, но надеялась, что этого хватит, чтобы доехать. Сунув их водителю, она попыталась сесть, чтобы пристегнуть ремень, но тело опять отказалось подчиниться.       Услышав, что водитель все-таки завел мотор и не попытался выгнать ее, Джесс облегченно вздохнула. Собрав последние силы, она перевернулась на спину и оглядела салон.       «Вроде, такси», — пронеслось в ее голове, когда она попыталась сфокусироваться на приборной панели, где было что-то напоминающее счетчик.       Она собиралась прикрыть глаза, как заметила движение впереди: мужчина за рулем потянулся к зеркалу заднего вида. Джесс показалось, что он поправил его так, чтобы видеть ее. По спине пробежал холодок, заставивший Джесс, несмотря на головокружение и тошноту тут же подняться и поправить на себе одежду. Она впилась пальцами в колени и вся сжалась. Воздуха вдруг стало очень мало, будто его кто-то выкачал.       Водитель посмотрел в зеркало еще раз, всего на секунду поднял глаза, проверяя дорогу. Так делают все, Джесс это понимала, и раньше она даже не заметила бы этого, но не сейчас. Сейчас она дернулась так, будто ее снова коснулись без разрешения.       Мужчина включил поворотник, и снова Джесс сжалась — слишком громко, слишком внезапно. Сердце билось у горла, зубы стучали, а губы пересохли. Машина плавно затормозила перед светофором и красный свет ударил в лицо Джесс. Красный, сигнал опасности, знак, адресованный лично ей.       Девушка пыталась взять себя в руки, но снова почувствовала тошноту, она с опаской смотрела на кресло водителя, боясь, что сейчас он повернется к ней, что-то скажет, спросит, а потом…       Джесс осторожно потянулась к ручке двери. Она сама не понимала, хочет ли сбежать или просто проверить, убедиться, что все в порядке. Дверь не поддалась, и паника в груди запылала еще сильнее. И снова она попыталась убедить себя, что блокировка двери в такси — это нормально, всегда так. Она знала это, но тело все равно не слушалось и хотело сбежать из этого замкнутого пространства во что бы то ни стало.       Все стало слишком громким и пугающим, даже голоса по радио перестали быть обычным фоном. Каждый мужской голос из динамиков звучал слишком близко, слишком низко, слишком пугающе.       Автомобиль слегка вильнул на неровной дороги, и Джесс дернулась, будто ее толкнули. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Хорн не могла успокоиться, тело реагировало быстрее, чем она успевала найти рациональные мысли для личного успокоения.       Таксист снова взглянул в зеркало и их взгляды на секунду встретились. В его взгляде не было ни угрозы, ни интереса, но Джесс в панике отвернулась.       «Все в порядке», — повторяла она про себя, — «Я скоро приеду, он ничего не сделает».       Слова звучали жалко и только сильнее пугали Джессику. Казалось время вовсе остановилось и каждая лишняя минута наедине с таксистом была пыткой. Страх снова сковал ее тело, а воспоминания о произошедшем на вечеринке нахлынули с новой силой. Джесс пожалела, что не поехала на своей машине, даже страх разбиться был не таким сильным, как страх перед мужчиной, который, казалось, был способен на все.       Стоило машине наконец-то остановиться, как Джесс пулей вылетела из нее и побежала к знакомому дому. На ходу она высчитала нужное окно и, заметив в нем свет, прибавила скорость. У обшарпанной узкой двери она остановилась в нерешимости, но потом громко забарабанила по ней. Никто не открыл двери, из квартиры не было слышно ни звука. Хорн даже показалось, что свет в окне ей привиделся, но она не развернулась, не спустилась обратно на улицу, а начала стучать в дверь со всей силы. С каждой секундой, что она проводила одна на лестничной клетке, ей становилось страшнее, она не могла и не хотела переживать в одиночестве все то, что было в ее душе. Страх заставлял ее бить в дверь не жалея кулака.       Замок щелкнул и последний удар пролетел мимо открывающейся двери. Свет прихожей залил общий коридор, и Джесс увидела недовольное лицо Элиот. Монтгомери была ненакрашена и выглядела младше, чем обычно, впервые на свой возраст. Мокрые волосы были завернуты в тюрбан из полотенца. Она принимала душ, когда пришла Хорн.       — Дай угадаю, — проговорила она, недовольно поджав губы, — когда все крутые ребята разошлись, ты решила вспомнить про запасной вариант?       — Эл… — тихо проговорила Джесс и ее губы дрогнули.       Она попыталась сказать что-то еще, но слова застряли в горле, а сама она закрыла лицо руками и расплакалась. Элиот смотрела на нее, и та враждебность и обида, которая переполняла ее еще какие-то мгновения назад, стала испаряться.       — Джесс?..       Хорн сделала резкий и неловкий шаг вперед и, буквально врезавшись в Монтгомери, вцепилась в ее плечи. Джесс уткнулась в мокрое холодное полотенце на ее голове и разрыдалась. Она не просто плакала, она почти выла от боли, страха и обиды. Не так, как бывает в кино, когда красиво и трагично, а с таким надрывом, что Элиот стало жутко.       — Эй, эй… — Элиот растерялась, не зная, что делать. — Ты чего? Что стряслось?       Джесс не ответила, лишь начала судорожно мотать головой и плакать еще громче. Она вцепилась в Элиот, прижимаясь к ней еще ближе, будто боялась, что Монтгомери сейчас оттолкнет ее и она снова окажется один на один со своей болью и страхом.       — Заходи. Быстро, — сказала Элиот мягче и втянула Джесс в квартиру.       Дверь захлопнулась, но это не придало Хорн спокойствия, она продолжала цепляться за подругу. Они стояли в прихожей, Джесс не отпускала Элиот, не двигалась, только всхлипывала и шумно хватала губами воздух, который вдруг стал слишком плотным и начал застревать в груди при каждом новом вдохе.       — Джесс, посмотри на меня, — Элиот выпуталась наконец из объятий Джессики и посмотрела ей в глаза. — Что произошло?       — Я… — голос Джессики дрогнул и снова сорвался на плачь, — я не могу…       Ее снова затрясло, дыхание стало рваным и частым, Хорн задыхалась.       — Дыши со мной, как тогда, помнишь? — Элиот встряхнула ее слегка и положила руки по обеим сторонам лица Джессики, — Вдох… выдох…       Она по-настоящему испугалась. То, что сейчас происходило с Джесс не было похоже на паническую атаку в лагере, и от этого самой Монтгомери стало не по себе. Джесс дышала, сбивчиво, не успевая за подсказками Элиот, но через несколько секунд попыталась снова заговорить. Она открыла рот, но слова были похожи на хрип.       — Они… — прошептала она, — они меня…       Голос сошел на нет, лишь губы шевельнулись, обозначая то, что сложно произнести вслух. Глаза потухли, стали стеклянными и безжизненными, как у красивой, но неживой куклы. Видя это, Элиот побледнела и почувствовала, будто и ее жизнь под кожей едва теплится.       — Кто? — резко спросила Элиот.       — Я их никогда раньше не видела, — сбивчиво проговорила Джесс, — они были на вечеринке…       Она затихла, не решаясь сказать главного. Тишина повисла между ними, тяжелая и настолько холодная, что от нее по спине побежали мурашки. Элиот не спрашивала, не давила, просто ждала, пока Хорн продолжит сама. Она еще не слышала продолжения, но сердце ее уже сжалось в страшном ожидании.       — Они… — Джесс зажмурилась будто от боли. — Они меня изнасиловали.       Элиот отшатнулась, ее лицо исказилось, как если бы ее ударили. Слова Джесс прозвучали слишком страшно, слишком неправильно, будто речь шла про кого-то другого, а не про человека, который ей был дороже всех. Она молчала несколько секунд, а потом в ее глазах вспыхнуло что-то решительное.       — Я звоню папе, — Элиот звучала собранно и жестко.       Она резко развернулась к столику, где стоял телефон.       — Нет! — крик Джесс был на грани истерики, — Не надо, Эл! Пожалуйста, не надо!       Хорн бросилась за ней и вырвала из руки Монтгомери телефонную трубку.       — Ты с ума сошла? Это преступление! — Элиот тоже сорвалась на крик. — Мы должны!       — Нет! — Джесс снова начала задыхаться. Она мотала головой, пытаясь увести Элиот подальше от телефона, — ты не понимаешь! Если кто-то узнает… — слезы текли по ее лицу, а слова путались, — я не переживу этого снова! Не после того видео.       Элиот замерла и с болью посмотрела на Джессику. В глазах Хорн промелькнул настоящий, почти животный страх:       — Я не вынесу еще одну волну. Они все перевернут. Скажут, что я сама этого хотела, что я была под чем-то.       Она судорожно сглотнула и снова расплакалась.       — А я правда была. Я накидалась. Я даже не помню и половины вечера. Они скажут, что я сама виновата, что я знала, на что шла и что я… заслужила.       Последнее слово произносить было тяжелее всего, Джесс его выплюнула с едва скрываемым отвращением к самой себе.       — Прекрати, — резко сказала Элиот, — даже не смей так говорить.       — Это правда! — выкрикнула Джесс, заставив Монтгомери вздрогнуть. — Кто встанет на мою сторону? Кто мне поверит? Да все только порадуются, когда узнают.       Элиот шагнула к ней.       — Я встану на твою сторону, я тебе верю! И мне плевать, что ты пила, плевать, что эти уроды оказались у тебя дома. Это не дает никому права трогать тебя без твоего согласия. Понимаешь?       — Элиот, пожалуйста… — Джесс не отступала, ее голос снова сломался. — Если ты кому-то скажешь, я не выдержу. Клянусь, я просто не выдержу!       Она смотрела на Монтгомери так, будто от ее решения зависело все, будто сейчас она вручила ей свою судьбу, и теперь Элиот может разрушить ее одним резким, хоть и единственно правильным, решением. Монтгомери поджала губы и опустила глаза. Внутри нее боролись ярость и страх за подругу. Элиот медленно опустила трубку на телефон.       — Ладно, — выдохнула она. — Но это неправильно.       Джесс приблизилась и снова обняла ее. На слова благодарности не осталось сил.       — Пойдем, — тихо сказала Элиот, — в мою комнату. Я не отпущу тебя никуда в таком состоянии.       Она взяла Джесс за руку осторожно, будто та могла рассыпаться от малейшего грубого касания. Комната Элиот встретила их приятным полумраком, в комнате не горел верхний свет, лишь цветная гирлянда на стене и настольная лампа на заваленном разным хламом столе.       Монтгомери посадила Джесс на свою узкую кровать и только теперь позволила себе рассмотреть подругу внимательней. И она сразу же пожалела об этом. Она видела синяки и ссадины, Элиот не хотела, но невольно представила, как именно они появились. От этого стало больно, будто насилие совершили над ней, а вовсе не над Хорн. Джесс не смотрела на нее, избегала взгляда, и в груди у Элиот что-то болезненно сжалось. Она отвернулась и отошла к шкафу. Достав оттуда чистое полотенце и огромную выцветшую футболку, протянула это все Джесс.       — Ванная прямо напротив, — сказала она тихо, — я постелю тебе.       Джесс взяла вещи и, кивнув, ушла, даже не посмотрев на Монтгомери. Когда дверь ванной закрылась, Элиот опустилась на пол у кровати и закрыла лицо ладонями. Она дождалась, пока ее не будет слышно за плеском воды и позволила себе заплакать. Не от жалости, а от едва сдерживаемой ярости. Не на Джесс, не на себя, а на них. На тех, чьих лиц она не видела, но кого возненавидела с такой силой, что хотелось крушить все вокруг. Ее руки дрожали, от того, что душа не могла вместить одновременно столько злости, страха, отчаяния и невозможности все исправить.

*      *      *

      В ванной Джесс выкрутила воду на максимум, но не торопилась снимать с себя одежду. Она просто смотрела на струю воды, наблюдала, как медленно комната наполняется паром, а ее отражение в зеркале становится менее отчетливым. Она смотрела на свое испуганное лицо, пока поверхность зеркала окончательно не запотела и не превратилась просто в белый экран, будто помехи в телевизоре.       Хорн машинально потянулась к карману юбки и нащупала маленький пакетик. Она не раздумывала, не сомневалась, не отговаривала себя. Просто сделала то, что было нужно ей сейчас. Она встала под душ и начала ждать, когда мир снова начнет отдаляться, когда больше не будет больно, шум в голове стихнет, мысли станут медленнее, мягче. а тревога уляжется.       Джесс подняла лицо, подставляя его под струю воды и задержала дыхание. Она ждала момента, когда перестанет чувствовать вообще хоть что-то, но этот момент все не наступал. То ли доза была слишком маленькой, то ли средство слишком слабым. Но чего-то посильнее у нее не было.       Первым делом, когда она выбралась из ванной, она открыла шкафчик над раковиной, где люди обычно хранят медикаменты. Ей нужно было найти что-то типа транквилизаторов. Она надеялась, что у психолога миссис Монтгомери будет хоть что-то, и она не ошиблась. Небольшая белая коробка с длинным названием лежала в глубине шкафчика. Джесс не стала читать инструкцию, а просто вытряхнула несколько таблеток на ладонь и проглотила их, даже не запивая. Ей просто нужно было успокоить бушующее море внутри.       Когда она вышла из ванной, волосы были влажными, а глаза странно спокойными, слишком спокойными. Было тихо, Элиот не было рядом, но это не смутило Джессику. Она медленно дошла до расправленной кровати и легла.       Сколько она пролежала так, Джесс не знала. Она не поднялась и даже не вздрогнула, когда вдалеке щелкнул замок, а потом послышались торопливые шаги — это вернулась Элиот. Она аккуратно заглянула в комнату. Ее глаза были красными, припухшими, она поспешно вытерла щеку ладонью, будто надеялась, что Джесс не заметит. Но Хорн заметила, только ничего не стала говорить, лишь плотнее укуталась в мягкое одеяло.       — Я сходила в круглосуточную аптеку, — начала Монтгомери неловко. Она показала небольшую коробочку, которую держала в руках. — На всякий случай. Я подумала… просто… ну, что лучше перестраховаться.       Слова давались тяжело, она чувствовала себя ужасно неловко, но понимала, что должна это сделать. Она протянула Хорн упаковку с крошечной таблеткой для экстренной контрацепции и стыдливо потупила глаза. Джесс же не испытывала больше никакой неловкости, устало посмотрела на коробку несколько секунд, а потом просто молча взяла ее. Без комментариев, без эмоций.       Элиот замерла, не зная, что делать дальше. Остаться с Джесс или уйти, позволив ей побыть одной. Она уже сделала шаг к двери, когда Джесс вдруг тихо проговорила:       — Помнишь лагерь? Ту ночь, когда мы спали вместе?       Элиот обернулась, не веря, что в такой момент, Хорн может вспоминать о чем-то подобном, что она вообще помнит ту ночь. Ту ночь, о которой так часто вспоминает Элиот, и которая снится ей слишком часто, чтобы вычеркнуть ее из памяти.       — Помню, — слабая тень улыбки мелькнула на лице Монтгомери, но тут же исчезла.       — Ты нужна мне. Может быть даже сильнее, чем тогда.       У Элиот перехватило дыхание. Слова Джесс продолжали эхом отдаваться в ее голове. Она подошла к кровати медленно, будто боясь спугнуть момент. Сняла с себя верхнюю одежду и легла рядом. Не слишком близко, оставляя пространство, которым Джесс может не захотеть делиться. Но Хорн сама придвинулась к ней и уткнулась в грудь Элиот. Монтгомери обняла ее, аккуратно, бережно, как нечто хрупкое и дорогое сердцу. Она провела ладонью по ее влажным волосам, по спине, и сама того не ожидая, снова расплакалась.       Она плакала тихо, почти беззвучно. Ее уничтожала мысль, которая теперь крутилась по кругу и не давала ей вздохнуть: «Если бы я была рядом». Элиот понимала, что это не ее вина, но упрямое сердце наотрез отказывалось слушать разум. Некоторое время они лежали молча, дыхание Джесс стало ровнее, глубже. Монтгомери колебалась, но знала, что должна сказать.       — Джесс… — тихо начала она. — Можно я скажу кое-что?       Ответа не было, она ждала, что Джесс скажет что-то или кивнет. Оставалось просто надеяться, что она слушает ее.       — Пожалуйста, перестань общаться с Кристалл.       Слова повисли в воздухе, а Элиот вся сжалась от напряжения, ожидая реакции. Сердце колотилось. Она знала, что назад пути не было, и Кристалл с ее проницательностью и длинным языком скажет Джесс о том, что чувствует Элиот, лежа сейчас совсем близко к ней.       — Возможно, она решит рассказать в отместку что-то про меня, — добавила она тише, — так вот знай, я не буду отпираться. Даже несмотря на то, что я ничерта не понимаю, и все может быть совсем не так, как кажется… Но в этом всем точно что-то есть, что-то важное… Просто я пока не поняла что.       Она чуть усмехнулась. понимая, что ее слова звучат как бессвязный бред, и лишь сильнее прижала Джесс к себе.       — Теперь и я ничерта не понимаю, Эл, — послышался сонный голос Джессики.       — Это не важно, — ответила Элиот, — просто обещай, что ты больше никуда не поедешь со Спаркл, а нового барабанщика мы найдем. Если захочешь, я и сама могу научиться стучать на барабанах, главное, чтобы с тобой все было в порядке.       Джесс кивнула почти машинально. Она начала засыпать и почти перестала понимать, что ей говорит Элиот. Монтгомери поняла это и не стала настаивать на ответе.       — Спи, — прошептала она.       Через несколько минут дыхание Джесс выровнялось, стало глубоким, тяжелым. Но она была рядом, лежала с ней в одной постели, и Элиот всеми силами старалась не засыпать, чтобы побыть с Хорн подольше. Она продолжала гладить ее по волосам даже тогда, когда сама уже почти перестала чувствовать свои пальцы. И только под утро сон все-таки одержал над ней верх. Он накрыл ее тревоги, вину и тихое болезненное чувство любви, в которой Элиот все еще боялась признаться даже себе.