полный приват

Мозаика экрана его компьютера пересыпается битым стеклом — шевелится Джонни в полноэкранном режиме, блеклая, почти черно-белая картинка камеры Саймона тоже идет густой рябью в углу, где до этого был открыт их чат — теперь, судя по красной точке в углу окошка, он не нужен. Трансляция слегка подтормаживает, и Джонни пользуется этими секундами, чтобы вставить в ухо наушник — музыка так и остается на фоне, стуча в такт кислого вялого клубняка прямо в черепную коробку Саймона. Он слушает его, пытается подготовить себя к возможным словам Джона — кажется, это очередная безрассудная вещь, которую Саймон делает в этих недо-отношениях с красивой картинкой в сети, и ему это нравится. Стик с фиолетовой полоской ныряет за плоть мягких губ Джонни, пока тот поправляет наушник в ухе и смотрит в экран — и его лицо меняет несколько эмоций — от недоумения и недоверия до удивления и очевидно сдерживаемой улыбки — прежде чем он выпускает электронную сигарету изо рта, позволяя испарению хлынуть в сизый воздух перед ним. — Ох, блять, — Джон склоняет голову и прищуривается — что-то щелкает мышкой, бегает глазами по экрану; Саймон, сидящий за стулом, словно стоящий на построении, пытается расслабить спину — темно-серое пятно его торса наконец приобретает отчетливые очертания на камере, которая смотрит на него чуть сверху-вниз, открывая Джону не так много, как, может, МакТавиш хочет, но достаточно, чтобы понять — Райли, как минимум, в хорошей физической форме — молочная полоска кожи между футболкой и подвернутой тканью балаклавы изогнута полумесяцем, и Саймон лезет за воротник, чтобы поправить ее, — я представлял тебя иначе, — рот Джона приоткрыт в недоумении. — И каким же? — волнение колет кончики пальцев, которыми Саймон мажет по своим ключицам — тусклый свет яркого монитора переливает свет по плоской картинке, и Райли случайно — как бы — напрягает руку, чтобы рукав футболки обтянул внушительный бицепс. — Ну-у-у… — Джонни ведет бровями, снова задумчиво потягивая сигарету. — Таким, какими я обычно вижу здесь пользователей, — МакТавиш смущенно ведет пальцами по ирокезу. — Каким-нибудь стариком, придурком, задротом — но, блять, ты же просто красавчик! — дым плавится на его губах, когда Джонни улыбается — и теперь в линиях на его лице проскальзывает восторг — узел внизу живота Саймона скручивается только сильнее. — Что ты вообще здесь забыл? Саймон тянется языком облизать высохшие губы, но натыкается кончиком языка на хлопок своей маски — это будет тяжело. Джон упирает локоть руки в стол, заводя свои пальцы за ухо снизу, он внимательно смотрит в угол экрана — скорее всего, именно туда, где открыто окошко с изображением с камеры Саймона — и только сейчас до Гоуста доходит, что Джонни не просто видит его прямо сейчас — ему нравится то, что он видит. — Так получилось, — сохранять твердость голоса стоит дорого — Саймон вроде просто в кресле у себя дома, но чувствует себя как на самом страшном суде в мире. — Я не знаю, что тебе толком ответить, — он сглатывает. — Покажешься? — просит Джонни. Джонни — картинка из кино, сцена из фильма от первого лица, где герой смотрит на партнера влюбленными глазами — теплый фон с всполохами не заебавшего неона, а выцветших теплых и холодных огней, жесткий сливочный свет за объективом профессиональной камеры, которая не позволяла ни единой детали ускользнуть от глаз Саймона — ни густым темным пушистым ресницам, ни крошечному шрамику, проходящему перпендикулярно левой брови, ни бирюзовым вкраплениям в голубых глазах, ни неровной линии роста бородки, ни лучикам морщинок в уголках глаз, а перламутровые завитки испарения электронной сигареты оставляли возможность додумать место свидания самостоятельно — шумный пивной бар, пропахшая грилем и мясом таверна, узорчатый плед темного парка под желтым фонарем поздним вечером. — Что? — ком стоит в горле Гоуста. — Покажи себя, Саймон, — пальцы Джонни бегают от низкой линии роста волос до угла челюсти и обратно, пока глаза жадно впиваются в уголок монитора. Райли поднимается со стула и отталкивает его в сторону. За его столом есть небольшая круглая офисная лампа, честно украденная с работы и оставленная пылиться на столе на случай, если Саймону понадобится поработать с бумагами дома, но сейчас он включает ее для того, чтобы Джону было чуть лучше видно его. Соломенный свет лампы впитывается в черные домашние шмотки — мешковатые штаны, сидящие резинкой на бедренных косточках, тонкую футболку с торчащими по швам нитками и стертым напылением названия ведомства на рукаве. Поправляя камеру, Саймон старается не смотреть в глубокую черноту линзы, которая серыми отблесками круглого корпуса отражалась в его карих глазах — приходится смотреть на себя, и Саймон видит, как безумно блестят его глаза, как дрожат вокруг них пыльно-белые ресницы. — Черт, — выдыхает Джонни, поправляя наушник, — ты действительно в отличной форме, — комментирует он, когда Саймон довольно неловко крутится перед камерой, то опираясь о кресло, то упираясь кулаками в стол. — Не захваливай меня, — неловко хихикает Саймон — он пытается держать ровную осанку, пытается не выглядеть неуклюжим, пытается комкать свою одежду, чтобы занять руки, которые внезапно оказались совершенно лишними в этом уравнении. — Ты занимаешься в зале? — Джон откидывается на спинку стула и позволяет руке соскользнуть по груди куда-то в закадровое пространство. — Того требует моя работа, — Саймон пожимает плечами. Саймон еще немного вертится перед камерой, пытаясь отгадать, почему если это делает Джонни — это выглядит как дорогущий порно-фильм, а если делает он — как запись неловкой молчаливой визитки для модельного агентства, которую непременно отклонят. Маска, которую Саймон надевает исключительно по привычке, грамотно скрывает все переживания Саймона — а уж со своим телом он как-нибудь совладает. Пергамент кожи, исчерченный старыми шрамами, на сильном контрасте с черной одеждой, янтарный свет врезается в объем плеч, груди, торса, обтекает их, и даже на не самой качественной камере Саймона отлично видно, что несмотря на затянувшийся отпуск — лейтенант Райли все еще в форме. — Блять, Саймон, ты и правда симпатичный, — МакТавиш смеется, окунаясь в свой смазанный фон и выныривая из него с уже несдерживаемой улыбкой. — Я не понимаю, почему ты так реагируешь, — Саймон закатывает глаза, подкатывая кресло обратно к столу и садясь за стол — тянется рукой к камере, чтобы их с Джоном глаза были примерно на одном уровне. — Потому что не понимаю, что такой парень, как ты, забыл здесь, — фыркает Джонни, — с твоей внешностью и возможностями ты можешь снять любого красавчика с Grindr. — А что если я не хочу любого красавчика, — выдыхает Райли, склоняя голову так, чтобы на бесстыжие блестящие глаза падала тень. — Не скромничай, — хихикает Джон. — Немного смущает тот факт, что ты можешь видеть и слышать меня, — Саймон покачивает головой, смотря на свой потолок — как часто он встречался взглядом с ровной белой краской на плитах, пока в агонии оргазма выкрикивал имя Джона — и вот они уже общаются по видеосвязи, класс. — Но в этом тоже есть какой-то шарм. — Ты можешь не переживать — мы здесь вдвоем, — МакТавиш покачивается в кресле — Саймон замечает, что Джон не спускает глаз с угла экрана, куда он переместил изображение с камеры Саймона — но не понимает, привычка ли у него такая или он просто намерен сожрать глазами каждый пиксель нечеткой картинки. — Это как раз-таки не повод для переживания, — большим пальцем Саймон натягивает воротник своей футболки, и она соскальзывает с его руки складкой, открывая Джону отрезок цепочки и половинку дог-тага, выглянувшую из-под ткани — Джонни прищуривается и сглатывает, когда Саймон трогает жетон пальцами и заставляет его соскользнуть по ключичной косточке под одежду. — Хотя, ты каждый день показываешься сотням своих зрителей и у тебя это отлично получается. — Мне нравится, — плюет Джон, но тут же шмыгает носом — в его плечах и шее видно напряжение, и Саймон пока не может предсказать его природу. — И быть перформером, и быть зрителем. Что может быть лучше, чем наслаждаться собой, зная, что на меня дрочит такой красавчик, как ты, Саймон. — Ты такой подлиза, Джонни, — Райли предполагает, что этот разговор не будет обычным, но чувствует себя девственником — каждый намек в голосе Джона отдается почти болью в пахе, но Гоуст — хотя они все еще на вебкам-сайте, а в кадре у Джона виднеется черный корпус собранной секс-машины — боится перейти к решительным действиям. Джон явно дает понять — он хочет, чтобы они подрочили именно так. Смотря друг на друга, слыша голоса друг друга; он говорит, что ему нравится, как ведет себя Саймон, как он пишет ему, как играет с ним, как общается с ним — и до этого момента у них все это происходило исключительно в текстовом формате. Ступор, охвативший кости Саймона, смотрящего в экран, сравним со ступором неопытного юноши в компании обожаемой им девушки — и Саймон ничего не может с этим поделать. Свобода, с которой двигается и разговаривает Джон, заводит и угнетает его одновременно. — Зато смотри, куда меня привел мой язык, — щебечет Джонни, и выстрелом в голову — проводит розовым языком по сухим губам, размазывая густую слюну, заставляя Саймона заметно выдохнуть — но теперь любая его реакция — это не его приватный момент в молчаливом осуждении пропитанных похотью стен и мебели, а разбираемое на атомы Джоном доказательство его слабости. Но Саймону не страшно показаться Джону слабым. Джон видит ту его сторону, которую Саймон никому не показывает — и не отталкивает его, наоборот, жаждет большего. Саймон безумен в своих желаниях — его бросает от сценариев, где он позволяет делать с собой все, что угодно, до сценариев, где его бедра, как отбойный молоток, работают между накачанных ног Джона от заката до рассвета, пока он держит руку на пульсе парня и контролирует его дыхание; и все это с ним делает не сайт, не обстоятельства, а именно Джонни, именно эти пальцы, сейчас скользящие по груди, обтянутой серой футболкой, именно эти губы, сейчас кокетливо сжимающие кончик языка попеременно с мундштуком сигареты — господи, как же Саймона злит это пристрастие Джона и как он хочет заменить темно-синий корпус электронки на что-то более внушительное. — Что с тобой сегодня? — Саймон хочет произвести впечатление джентльмена, но окончательно потерять лицо ему не дает только маска на нем — он чувствует, как румянец ползет в узкие разрезы. — Знаешь, — Джон же не стесняется ничего — губы в очередной раз обтянуты о стик сигареты, и когда он вынимает ее изо рта, он касается кончиком языка — от этого у Саймона ощутимо подскакивает давление, — иногда просто просыпаешься и понимаешь, что если ты не потрахаешься, то весь день пойдет насмарку, — он ведет пальцами по изгибу черного корпуса секс-машины. — И, как назло, каждый зритель и каждый приват — такие нежные, в то время как мне хочется, чтобы пришел кто-то, кто заставит меня трахнуть себя, заталкивая игрушку по самый ограничитель, — МакТавиш неплотно стискивает пальцы на переносице и ведет кончиками по своему ошеломительно красивому лицу. — Умеешь ты превратить невинный разговор в совершенный бардак, Джонни, — выдыхает Саймон, даже не пытаясь спасти положение. — Это и не был невинный разговор, — Джон закатывает глаза, — ты обо мне слишком хорошего мнения. Джон что-то перекладывает на столе, то и дело трогает себя, елозит на стуле, перекидывает взгляд с окошек на мониторе на предметы на столе и обратно, его активная мимика постоянно играет на веках и губах — и он все равно выглядит в разы увереннее, чем Саймон, сидящий почти смирно в полутьме. Райли сглатывает, понимая, что его рот не жаден до влаги — явно не до той, которую он может взять из-под крана в кухне. Воображение, накормленное яркими живыми образами, подкидывает картинку за картинкой, как безумный искусственный интеллект — и едва ли хоть на какой-то из них Саймон — не лань, подмятая под себя сапогами охотника. — Погоди, — ему нужна короткая передышка, — мне надо пополниться, — идеальная отмазка. — Окей, — по лицу Джона пробегает какая-то тень, но кровожадная улыбка тут же ложится на губы, — но сначала снимешь футболку? Саймон, уже потянувшийся за карточкой, валяющейся на столе с тех пор, как он выложил ее сюда из бумажника, замер с протянутой рукой, поднимая взгляд на экран. Джон трогает свои объемные ключицы, ровно тот кусок, который обнажает Саймон, когда треплет футболку. Джону хочется большего — он требовательный, капризный, не знающий слова «нет» — или не воспринимающий его всерьез. Хотя, Саймон никогда не говорит ему «нет» — Саймон не противоречит ему вообще. Саймон в его руках — это кусок влажной глины на гончарном круге, из которого умелые пальцы Джона могут вылепить все, что ему захочется, могут сминать готовую необожженную скульптуру в жалкий комок глины обратно и лепить что-то снова. По венам течет раскаленная лава. — Командир хренов, — Саймон давно поборол в себе все сомнения, но результаты этой борьбы словно обновляются в тот момент, когда включается его камера. — Тебе это нравится, — однако, Джону наплевать на его переживания. — Я и не говорил, что мне это не нравится, — Саймон упирается ногами в пол и заводит руки за шею, чтобы подцепить футболку за воротник и стащить ее через голову; маска, как вторая кожа, остается впечатанной в контур его черепа даже когда хлопок ткани проезжается по затылку. Даже желтый свет не делает мраморную кожу Саймона менее призрачной. Исчерченный шрамами и крестиками-ноликами пулевых ранений, он пробегается пальцами по крепкому торсу — местами его кожа красноватая, местами — белая, шершавая, замененная соединительной тканью. Грудь и плечи покоят на себе в колыбели серебристую цепочку и дог-таг в цвет, овал которой лежит прямо на солнечном сплетении. Саймон откидывается на стул и смотрит на себя — не самый худший вариант. Может, он действительно нравится Джону — хотя бы внешне. Предательски встают горошины чувствительных сосков, Райли поправляет цепочку и упавшую на шею ткань балаклавы, тянется за карточкой. — Ты блондин? — спрашивает его Джон, и Саймон кивает, пока возится с оплатой — у него на счету предостаточно токенов, чтобы проторчать с Джонни в привате продолжительное время, но раз уж его схема не сработала, то он просто будет придерживаться плана. — С карими глазами, — Джон улыбается, — интересное сочетание. Особенно с маской. Выглядит опасно — а от того еще сексуальнее. — Боже, Джонни, — Саймон смотрит на окошко оплаты, которое перекрещивается с изображением его камеры — и на картинке у Райли измученно изогнуты брови. — Не убирай руки со стола, — то, как Джон роняет добрую октаву в задорном звонком голосе, становясь обладателем гулкого хищного баритона, уже не один раз выбивает почву из-под ног Саймона. — Мне нравится, — Райли жует слова, но внутренний барьер оставлен позади, — мне нравится, когда ты командуешь. Как глоток свежего воздуха, — если Джон хочет играть по своим правилам — он поддастся, ведь приз будет одинаково сладким в обоих случаях. — Я могу увлечься, — угрожает МакТавиш, но Саймону кажется, что даже если Джон будет держать самый острый клинок у его горла — Гоуст будет течь, как в последний раз. — Я доверяюсь тебе, — рвется признание с губ Саймона, и, кажется, Джон понимает важность этих слов для Саймона. — Есть пожелания? — хрипло спрашивает Джон, продолжая поглаживать костяшками корпус секс-машины. — Не затыкайся, прошу, — Гоуст прижимает лопатки к спинке кресла и выгибает шею — он чувствует, как Джон взглядом рвет его молочно-белую плоть на куски, он хочет, чтобы он добрался до костей и разобрал его на составляющие — хочет, чтобы Джон был как можно глубже в нем до того момента, как глубоко в Джонни окажется уже Саймон. — Хм, как скажешь, — МакТавиш поднимается с кресла, — лейтенант Райли. Очередной укол куда-то в бешено бьющееся предсердие, захлебывающееся кровью. Саймон хочет потрогать себя, но запястья рук словно прибиты к столу гвоздями — он хочет видеть Джона только довольным своим поведением, хочет, чтобы тот поскорее дал ему желанную разрядку; а Джон прощупывает зыбкую почву, ему нравится играть с Саймоном, бросаясь в него словами, которые вырывают из его груди пораженные выдохи. Райли не может контролировать себя — по позвоночнику ползет молния, кусая головку каждого нерва на своем пути, глаза закатываются, наполнившийся влагой рот мочит хлопковую маску. Кого, черт возьми, из него сделала армия? Послушную собаку, виляющую хвостом при виде паштета из британского пехотинского сухпайка? Был бы хвост — но Райли, к сожалению, не собака, и поэтому его ответ на грубый приказной тон в расслабленной обстановке — это стояк, не удерживаемый ни тканью белья, ни тканью штанов. — На тебя это так влияет? — Джон усмехается. — У меня есть с этим некоторые проблемы, — признается Саймон — сегодня он не готов рвать порочные связи со своими фетишами, поэтому он покорно и правдиво отвечает Джону. — С твоими подчиненными? — МакТавиш потягивается, не переставая смотреть на монитор. — Я никогда не трахаю своих прямых подчиненных, — Гоуст сглатывает, — может, ниже званием, но не из моего подразделения. И даже это не происходит часто, — возможно, если Саймону когда-то придется отвечать перед военным трибуналом по дисциплинарной статье за то, что он пользуется служебным положением и спит с сослуживцами, в наручниках конвой его будет уводить тоже с эрекцией — но даже у этого самого «младшего по званию» во всех фантазиях Саймона было одно лицо — с карамельной кожей, васильковыми глазами и хитрой улыбкой. — А с чем же тогда? — Джонни ведет рукой по спинке своего кресла. — Нравится, когда тебя называют по званию? — Тоже не самое мое любимое в кровати, — Гоуст смотрит на то, как легко двигается Джонни и ловит ритм успокаивающей музыки на заднем плане его стрима — как идеально смотрелись бы эти сочные ягодицы в руках во время романтического медленного танца. — Мне кажется, моя главная проблема — это ты, Джонни. Что бы ты ни сказал и не выкинул в своей уютной комнатке — заводит меня до ужаса. — Заставляешь мое холодное сердечко трепетать, — пальцы Джона стискиваются на мягкой подушке подголовника его кресла, когда он слышит Саймона. — Каждое твое блядское слово заставляет меня желать упасть перед тобой на колени и вылизать тебя, — очередное препятствие остается где-то за спиной, и сложность в том, чтобы сказать эти слова вслух — не в том, что Саймон стесняется, а в том, что он знал, что он никому и никогда не говорил эти слова — просто никто и никогда не заставлял его чувствовать себя именно так. Когда всю свою жизнь ты строишь на чужих ожиданиях и соответствуешь своему портрету, нарисованному чужой рукой и незнакомыми красками в непонятной технике. Когда все штрихи, что ты стремишься добавить в этот портрет, тут же стирает ластик; когда внутренние ощущения не совпадают с внешностью — но и нет никакого желания делать так, чтобы внешность соответствовала внутренностям. Саймон начал свой путь с зубодробительного оргазма на толстую задницу своего дрилл-сержанта, споткнувшись не один десяток раз о тех или иных партнеров, закончит здесь — у ног Джона, ведя влажным гибким языком по щитку раскаченной икры под смуглой кожей, покрытой черными жесткими волосами. Ведь там, где он усаживал своего партнера на свое лицо, крепко держа его за бедра и вынуждая сесть на него полностью, не упираясь ногами в кровать, чтобы Саймон затылком мог чувствовать пружины матраса, с секунды на секунду грозящиеся расколоть его череп — если, конечно, первой это не сделает накачанная задница с каменными бедрами, в промежность которой Саймон мог зарыться с желанием задохнуться под прекрасным телом, растягивая податливые сладкие стенки дырки языком и кружа кончиком по нежной коже — там еще пункт с полноценным сексом; но Райли уверен, что если хоть когда-то партнер поверит в него и позволит ему сполна насладиться ощущением полной беспомощности — он кончит без, блять, рук. Джонни кажется именно им. Тем самым мальчиком, который будет ждать его после работы в его футболке, встретив его на входе в квартиру, стащит с Саймона пустую разгрузку, флисовую куртку, и утащит его в спальню, воняющего порохом и песком, не снявшего ни штаны, ни берцы, где ткнет затылком в мягкую подушку, сядет на его лицо, стопами прижимая его руки к кровати, и будет сидеть так, пока Саймон, жаждущий ублажить любимого малыша, не начнет дергаться под ним от нехватки воздуха — и, наверняка, спустит прямо в грязные карго без единого прикосновения к себе, прикованный к кровати, вынужденный извиняться за то, что заставляет кого-то ждать, ведь это так возбуждающе — быть чьей-то безвольной машиной для удовлетворения. — Настолько? — челюсть Джонни сжимается крепче. — Где именно ты хочешь меня вылизать? — видимо, чтобы сделать игру чуть более честной, Джонни тянет воротник своей футболки вверх — обнажает сначала живот с острыми косыми мышцами пресса, затем грудь с темными сосками. — Ну же, используй свой умелый язычок по назначению, скажи, не стесняйся, — нежничает Джонни. — Всю твою кожу, — сглатывает Саймон, — от головки члена до копчика. Вылизать, расцеловать, искусать. — Даже дырку? — Джон облизывается. — Особенно твою жадную дырку, Джонни, — Райли грызет ткань балаклавы. — С чего ты взял, что она жадная? — МакТавиша не берут никакие слова — он сам мастерски жонглирует ими, выводя Саймона на эмоции; Саймон замечает, что все меньше и меньше наблюдает за собой в окно своей камеры, выверяя осанку и целостность образа непоколебимого скромного парня — он сгорблен над столом, напряженная спина залита поцелуями солнечной лампы, серая тень падает на его глаза, пока он держит свои руки на столе, сцепив их в замок. — Я видел, на что она способна, — хлопок оставляет ворсинки на языке. — И не говори мне, что ты не жадный. Умоляешь, чтобы тебя трахнули. — Может, и умоляю, — перевести вектор разговора помогает непослушание — Джон чутко реагирует на него и тут же пресекает, одной рукой любовно поглаживает щеку, пока второй вдавливает кадык в трахею. — Но я могу терпеливо ждать столько, сколько понадобится. А ты, смотрю, терпением не отличаешься. — Я, блять, не в окопе, не на снайперской позиции и не на работе, чтобы отличаться терпением, — Саймон скалит зубы, чего Джон, конечно, не видит — зато видит его нахмуренные светлые брови, ныряющие из-под ткани маски на лбу к переносице. — Но ты же послушный мальчик, элти, — у непослушной собаки есть последний шанс доказать свою верность — и Джонни дает этот шанс. — Любишь выполнять приказы. — И это даже не вопрос, — Саймон усмехается — Джонни не оставляет ему выбора, и это просто пиздец как возбуждает Гоуста. — Конечно, это не вопрос, — фыркает МакТавиш, — есть в тебе это блядское уставное умение подчиняться и подчинять, — он прячется за креслом, опираясь на него локтями. — Ты ли знаешь что-то про устав, Джонни, — ломает комедию Саймон, хотя прекрасно знает из биографии парня — он отлично знает, что такое устав. — Был шанс стать твоим коллегой, но пронесло, — признается Джонни — и Саймон рад поговорить с ним об этом, если бы сам Джон не разжег его до состояния, когда с взмокшей спины холодный пот градом катится вниз. — Не могу представить тебя в грязной полевой форме, — лепечет Саймон, чувствуя, как маска прилипает к сухим губам — словно он где-то в пекле пустыни, а не в своей тихой спальне. — Но тебе к лицу был бы парадный китель SAS. Черно-зеленый китель с красным беретом. — SAS, всегда хотел попасть туда, — Джон ведет руками по своей груди, опускаясь к животу и снова поднимая ладони — загребает упругие мышцы груди, трогает свои соски, и они от неинтенсивного трения становятся объемными. — Отвлекаешься, элти, — несколько прядок его ирокеза выбились на лоб Джона, и он занес руку, чтобы пригладить волосы. — Когда ты светишь своими роскошными сиськами — тяжело сосредоточиться, — Райли чувствует себя прилично выпившим. — Как много отвлекающих факторов, — ерничает МакТавиш, толкая кресло в сторону — камера не позволяет посмотреть на Джона полностью, но позволяет окунуть язык в нугу его лоснящейся кожи и переливающихся силой под ней мышц, позволяет почти ощутить ее шелк близко к теплу своего тела, позволяет рассмотреть каждую крошечную деталь — пальцы, костяшки, запястья, сочные вмятины от собственных пальцев прямо вокруг темных ореолов сосков — Джон как огромный леденец, а Саймон просто не знает, как еще оправдать свое безумное желание вылизать его с ног до головы. — Итак, Саймон, — Джон приподнимает объектив так, чтобы смотреть в камеру чуть сверху вниз — он стоит за своим столом, видно только грудь, плечи и лицо, — если я отдам тебе несколько приказов — ты послушаешься меня? — Мы же уже выяснили, что я — никто, чтобы отказывать тебе хоть в чем-то, — нырнувшие за кадр руки Джона ложатся прямиком на шею Саймона. — Мне нравится твой подход, — усмехается Джонни, и Райли кажется, что если бы не несколько линз, мониторов и сотен километров между ними — МакТавиш бы уже набросился на него, скручивая свою добычу, как опытный зверолов. — У меня есть жуткая слабость к сильным серьезным мужчинам, из которых я могу вить веревки. — Я заметил, — пальцы расслабленно ложатся на стол, и Саймон наконец чувствует, что какие-то части его тела просто лишены крови. — И много у тебя таких мужчин? — У многих исчерпался ресурс, — хмыкает Джон, и если бы он мог показать свою коллекцию шкур — он обязательно бы сделал это. — А говоришь, что ты не жадный, — Райли хочется, чтобы Джон действительно был таким — избалованным вниманием, невыносимым, алчным, ненасытным; хочет, чтобы именно он, Саймон, был тем, что так желает Джон — это почти заменяет понятие дурацкой влюбленности. — Значит, я вру, — выдыхает МакТавиш и ведет своей рукой по шее. Саймон в ловушке — ему нравится повторять движения Джона, когда тот касается себя, ему кажется, что Джон чувствует потребности его тела на расстоянии, ему кажется, что если он будет вести руками по карте тела Джона — он сможет поймать его радиоволну, сможет раскусить его, сможет повторять все его движения в идеальной последовательности за ним — он хочет быть с ним одним целым, хочет его сверху на себе, хочет чувствовать тепло его карамельного тела, надкусывать спелую персиковую кожу, вгрызаясь зубами в сахарные косточки. Но он вынужден держать руки на столе — хотя не обозначено ни наказание, ни последствия. Джону жарко — Саймон видит это. К сухим губам тянется горлышко открытой бутылки, несколько больших глотков спускаются по глотке со рта задранного лица, выгибая уголок кадыка, и Саймон катал бы свой язык на этой горке весь день, прижимаемый к кровати сильным телом. Ему хочется узнать, насколько тяжелый Джонни, насколько сильно раздвигаются его ноги — насколько глубоко он может пустить Саймона, выгибаясь на простынях и сводя лопатки в попытках не задохнуться от чувств. Джон опускает бутылку и облизывает медовые губы — влага каплей течет по его подбородку и теряется в волосах. — Эти губы делают со мной удивительные вещи, — Саймон чувствует, что ему практически не нужны прикосновения к себе, чтобы испытывать физическое удовольствие — единственное неприятное ощущение, которое не особо-то и тревожит его — это трение нижнего белья об игнорируемый вставший член. — Блять, ты не представляешь, на что способны эти губы, — Джон облизывается и трет пальцами подбородок. — Надеюсь, способны изгибаться в идеальную «о», пока ты будешь сидеть у меня на лице, — все, что чувствует Саймон — это раскаленный воздух, не покидающий легкие, легкость в голове и боль где-то в груди от того, насколько прекрасна картинка перед его глазами. — Смотрю, отсутствие смазки на моей дырке не дает тебе покоя, — Джонни усмехается, но на мгновение теряет лицо — губы поджимаются в попытке спрятать самодовольную улыбку, а глаза скользят по стене за объективом камеры — ему нравится перевозбужденный треп Саймона и он плохо скрывает это. — Хочешь перейти к чему-то более серьезному? — в кадре видно не так много тела Джона, но по характерным движениям плеч и предплечий, переливающихся жженым сахаром в теплом свете, Саймон понимает — Джон нагло лапает свой член, пока запрещает делать это Саймону. — Хочу попробовать этого плохого парня, — глаза МакТавиша леденеют, когда он смотрит вниз, на стол — ничего интересного, кроме секс-машины, на нем не стоит. — Ты не пробовал? — Саймон помнит этот разговор. — Пробовал, — глаза Джона бегают по столу в поисках чего-то. — Но одно дело — это возиться с пультом самостоятельно, а другое — позволить тебе взять контроль и дать трахнуть меня во все дырки, не останавливаясь, пока я не отключусь, — в руках появляется бутылка водянистой смазки, которую Джонни использовал для анального секса. Райли не железный, не камень, не кремень — он имеет свойство ломаться. Слово Джона, конечно, тяжелая цепь на запястьях, вдавливающая его руки в стол, но Саймон больше не может терпеть. Ему зябко и одновременно жарко, основание члена отдает тупой болью, он чувствует, что промочил нижнее белье смазкой. Он поднимается на ноги — его силуэт в камере вырастает в черно-белую кляксу, пока он дергает резинку штанов вниз, оставляя их валяться под ногами и окунаясь в прохладу комнаты с головой — но не отрезвляющую, а пьянящую еще больше. — Ты просто сумасшедший, — бормочет себе под нос Саймон — Джон наверняка его не слышит — и следующими на пол летят боксеры — край стола впивается в середину бедра, поджатые яички крепко пристали к телу, изгибающийся вставший член качается над столом — его отлично видно в камеру, видно крупную головку, видно, как щелочка уретры сочится прозрачной смазкой, которая упругими каплями падает на стол, оставляя между поверхностью и головкой стеклянные дорожки. — Смотри, что ты делаешь со мной, — кулаки вишневыми костяшками упираются в стол, пока Саймон держит себя в узде, чтобы не толкнуться бедрами вперед — гортанный стон клокочет в его горле, пока он продолжает соблюдать приказ Джона — руки на столе. Реакция Джона ставит Саймона в замешательство — тот повержено смеется и запускает руки в волосы, отводя взгляд от экрана. На мгновение Райли хмурится, но смех Джонни скорее нервный, чем какой-либо еще. — Знаешь, я искренне думал, что ты какой-то нерд или старик — но, блять, ошибся, — Джон спешит объясниться, — потом думал, может, у тебя какие-то комплексы, маленький член, например, раз ты сидишь здесь — но, блять, снова ошибся. — Обязательно быть каким-то не таким, чтобы сидеть здесь? — фыркает Саймон. — Просто во всем ищу подвох, — МакТавиш прикусывает губу. — Как же красиво ты течешь, Саймон, — выдыхает он, внимательно смотря в монитор, — прямо на стол, господи, — Джон подносит бутылку со смазкой ко рту и помогает открыть крышку зубами. Саймону остается только наблюдать за сменой ракурса — камера наконец показывает чуть больше, чем плечи Джона, и для всего Райли — край стола, кресло Джона с накинутым на него пледом и подушкой под поясницей, и сам Джон — но теперь нижняя его половина в нижнем белье. Черные боксеры ползут вниз, обнажая все, чем Гоуст хотел бы набить свой рот до конца жизни, его любимое блюдо — большие волосатые яйца, свисающие между подтянутыми бедрами, налившийся кровью изогнутый к верху член, который Джон тут же бесстыдно обхватывает пальцами и ведет несколько раз вниз-вверх — Саймон может только рычать в ответ на это, смотря на то, как его изнывающий без внимания член толкает из раскрасневшейся уретры все больше и больше предэякулята. Джонни ложится в своем кресле и закидывает ноги на стол так, чтобы сразу открыться перед Саймоном — ягодицы, как плотное желе, подрагивают от движений, яички в нежной коже мошонки падают на промежность, но Джонни — будь он проклят — сгребает их в кулак и оттягивает в сторону, чтобы Райли наверняка увидел все и сразу — чуть темное колечко мышц в окружении негустых темных волос соблазнительно смотрится между половинок накачанной задницы, и Саймон впивается ногтями в свои ладони, чтобы не взвыть в голос. — Я хотел, чтобы это были твои пальцы, Саймон, — пальцы в смазке скользят по промежности, фаланга указательного ныряет в отверстие — рот Саймона иссыхает, пока он давится слюной. — Ты просто прекрасен, — бедра непроизвольно толкаются в стол, из-за чего дрожит весь сет-ап на столе. — Не хочешь доказать мне это делом? — Джонни подмигивает ему, но его лицо тут же растворяется в экстазе мелкодисперсной пудрой — он добавляет второй палец и проникает в глубже, расправляя складки на дырочке вокруг себя. — Что я могу сделать для тебя? — одним словом произносит Райли. — Знаешь, я не люблю быть сверху в привычном понятии, — Джон закатывает глаза, проникая в себя двумя пальцами по самые костяшки — Саймон не может себе представить, насколько вкусное же его шелковистое нутро. — Но я люблю, когда партнер отзывается на мои ласки. Потрогай себя там, где ты хотел бы, чтобы я трогал тебя, пока объезжал твой здоровенный член, — язык скользит по губам, пока пальцы медленно двигаются в нем — Джонни выгибает поясницу и роняет голову на подлокотник. — Ты кусачий? — Саймон не дышит, стараясь уловить каждое движение Джона. — Ты имеешь ввиду засосы? — очень часто Саймон мог наблюдать Джонни с закрытыми глазами во время своих шоу — он полностью погружается в себя и свой сценарий, реагируя только на звуки уведомлений, но сейчас — он не отрывает глаз от экрана, и по его лицу пробегается тень наслаждения каждый раз, когда Саймон отвечает ему. — Ох, еще бы, я люблю ставить метки на своих игрушках, — хитро улыбается он, но рот тут же округляется, стоит ему начать трахать себя чуть интенсивнее, — если мог бы, оставил бы на твоих белоснежных сиськах слово «мое» из засосов, но так как ты лейтенант, не бегаешь голышом по казармам, поэтому даже не интересно, — он перехватывает свой член у основания и грубо ведет по сухой коже — делает все, что не позволено Саю, чем доводит его до кипения. — Хотя, вдруг ты окажешься послушным солдатиком и все-таки сделаешь, как я прошу — с фотоотчетом, — почти злобно хихикает Джонни. — Ты любишь ставить своего партнера в неловкое положение? — Саймон скребет по столу большим пальцем, потому что больше ничего сделать не может. — Тебя не возбуждает, что ты можешь быть настолько в подчинении у кого-то, что это касается даже обычной жизни? — пальцы с хлюпаньем выходят из растянутой дырочки, оставляя ее влажной и блестящей в жестком свете. — Это нарушение всех возможных рабочих уставов — так что я не думаю, что это хорошая идея, — бормочет Райли. — Черт, Саймон, — Джонни улыбается и тянет пальцы в рот, пошло вылизывая их — живот Саймона скручивает, — я же не говорю, что все должно быть буквальным. Не нужно думать о последствиях — когда ты просто фантазируешь. — Ну, если так, — Саймон стыдится самого себя — что не доверяет Джону и спотыкается о свои предрассудки, — то я разрешил бы тебе написать на мне засосами все, что угодно. — Хм-м-м, — влажной ладонью Джонни ведет по телу обратно к члену — перехватывая его под яичками, он крепко сжимает себя в кулаке, выгибая головку к потолку — толстый ствол, который наверняка заполнит каждый сантиметр глотки Саймона и не даст ему даже выдохнуть, сочится смазкой. — «Мое» на груди, «сучка» на животе, «шлюха» вдоль позвоночника. Хотя, «шлюха» потеряется в крови на расцарапанной спине. Хочу сделать так, чтобы не только все видели эти увечья — чтобы и ты тоже как можно дольше помнил, кем ты являешься. — Ты дикий, Джонни, — хнычет Саймон, уже чувствуя фантомную боль на коже спины — как каленная карамельная масса по вкусу. — Я могу быть послушным мальчиком, — МакТавиш поглаживает свои роскошные яйца, грубовато обращаясь с нежной кожей — Саймон хочет слизать с нее каждый отпечаток пальца владельца и расцеловать в качестве извинений, — но едва ли тебе такое нравится. — Мне нравится, — Райли отрывает руки от стола и кладет их на свои бедра; расставляет стопы на ширине плеч, свет огибает ушки на высоких бедрах и ласкает низ живота — крепкий член легко покачивается в такт его движениям, но Саймон продолжает послушно не трогать его — просто гладит себя по животу, бокам, пробегается пальцами по коротким лобковым волосам, почти заходя на опасную территорию — но всегда оставляя себе каких-то несколько сантиметров до непозволенного. — Особенно… — он притормаживает, прикрывая глаза — ему хочется вспомнить, как Джонни дал ему возможность подглядеть его приват с другим пользователем — и как Саймон позорно кончил от того, как Джон стонал чужое имя. — Особенно когда ты милый с другими на моих глазах. — Даже так? — Джон тут же загорается. — Расскажи, — требует он. — Нравится раздевать и трахать тебя на глазах сотен в твоем чате, — Гоуст позволяет своим желаниям разговаривать, — нравится читать их комментарии, пока я заставляю тебя стонать, кричать, умолять, течь. Нравится смотреть, как ты строишь глазки другим пользователям, как ты с растраханной дыркой возвращаешься из привата с ними, нравится представлять, как ты отсасываешь другим вне поля моего зрения, но находишь способы заявить мне об этом, нравится дотрахивать тебя в твою влажную дырку после кого-то, — его слегка клинит — он никогда не давал себе вслух произносить что-то подобное, — черт, — он вздрагивает и дергает на себя кресло, опираясь на него. Он хочет попробовать с Джонни все. Любую грязь — нет в этом спектре для него слепого пятна. Привыкший всю жизнь соответствовать чужим ожиданиям и быть настоящим мужчиной — он хоронит в себе желание обычного тепла, любви и нежности, упакованной в то, что просто позволяет достичь этой любви — касаний, слов, поцелуев, контакта, секса. Привыкший все время тащить что-то на своих плечах — он просто хочет белый шум в ушах и повязку на глазах, отдавая себя течению реки, не заботясь даже о том, чтобы держать голову над водой. Привыкший молчать сам и затыкать рот партнеру во время секса — просто хочет поговорить. Просто хочет ощущение бархата кожи под руками, чужое ровное дыхание в груди под щекой, чтобы кто-то гладил его по волосам, чтобы не требовал от него быть тем, кем он заебался быть. Джонни не молчит с ним — его голос журчит в ухе без перерывов, Джон не стесняется своей природы — говорит все, что хочет, напрямую; Джону не нужен настоящий мужчина — ему хочется рослого накачанного парня с толстым членом, которого он сможет оседлать и довести их обоих до оргазма, Джон сам себе вполне настоящий мужчина. Джон не бросает его на этом нелегком пути одного, Джон прощупывает границы, Джон задает вопросы, а когда видит, что Саймон на грани — утешает его, позволяет ему передохнуть, не бросая его — продолжая говорить. И из-за этого Саймон чувствует, что влюбляется только сильнее. Он впивается пальцами в спинку кресла и глубоко дышит. Член болезненно ноет без прикосновений. Но Саймон готов одеться, накинуть бомбер, закрыть квартиру и ломануться в Глазго — чтобы просто рассказать Джону в лицо, как он на самом деле чувствует. — Сай, — голос из динамиков звучит мягко, и это именно то, о чем думает Сай — утешение, попытка не дать с головой уйти в пока что обжигающе новую фантазию, — испытывать возбуждение от этих вещей — это нормально, — Джонни присаживается в кресле, не сдвигая ноги. — Не до дрожи в коленях же, — обреченно говорит Саймон. — Зачем тогда возбуждение, если оно не до дрожи в коленях? — аккуратно усмехается Джонни, качаясь в кресле. — Послушай меня. Ты не один. Мне все это тоже до безумия нравится. И если твои эксперименты никому не вредят — то просто расслабься и исследуй себя, ладно? Жизнь одна и она слишком короткая, чтобы стыдиться чего-то, что приносит тебе удовольствие, — МакТавиш сглаживает каждое свое движение, впервые за долгое время смотря не в монитор, а именно в камеру — Саймон садится в свое кресло и откидывается на спинку. — Притормозим немного? — Разреши мне прикоснуться к себе, Джонни, — устало просит Саймон — ему, блять, нужна эта разрядка. — Нет, — Джонни поджимает губы, — мы будем делать это вместе. — Тогда дай мне себя, Джонни, — Райли проводит рукой по своей груди — холодные пальцы скользят по горячей коже. — Что же, пришло время опробовать нашу игрушку? — плутовато улыбается Джон — Саймона радует, что Джонни в хорошем настроении. Джон тащит секс-машину к кровати и приближает объектив. На кровати валяется его электронка, мышка, клавиатура, бутылка смазки, размытый фон полыхает холодными точечными огнями, пока Джон разбирается с машиной вне кадра. У игрушки черный продолговатый корпус с розовой надписью бренда, серебристые ножки и поршень, она смотрится аляповато, но из тех, что Саймон когда-либо видел в порно или интернет-магазинах — эта была еще хоть сколько-то аккуратной, и на бежевых простынях просторной постели Джона смотрелась сносно. МакТавиш залезает на кровать, мелькая голой задницей в кадре, ковыряется в своем телефоне, пока Райли тихонько наблюдает за ним — Джонни такой милый и домашний, когда сосредоточенный. Саймону вспоминается он же, только на пороге собственного дома — точно такой же. Член дергается под столом. Джонни стучится в приложение по контролю игрушек, и пока Саймон, сгорбившись над столом, подключается к секс-машине, Джонни уже прикрепляет довольно толстый дилдо к поршню. Его руки осторожно скользят по игрушке, сухая кожа цепляет сухой латекс, широкие текстурные венки не дают пальцам гладко соскользнуть по стволу. — Ну-ка, нажми на что-нибудь, — просит Джонни, закрепив насадку. Панель управления совершенно такая же, как и у всех игрушек, и Саймон ведет пальцем по розовому экрану — поршень почти бесшумно прокручивается и толкает дилдо вперед, в руку Джонни, а затем также тихо возвращает его обратно; стоит Саймону убрать палец — машина затихает. — Выглядит внушительно, — Саймон трет щеку. — Эй, в какой позе ты хочешь? — Джонни наклоняет корпус игрушки, чтобы проникновение было удобным. — На спине, боком, догги? — Хочу видеть твое лицо, — Саймон берет телефон в свои руки и разваливается на стуле. — А я люблю быть сверху, — МакТавиш подкладывает под спину подушку и ложится на кровать. Игрушка ровно на том расстоянии от него, чтобы входить в него примерно на половину при полностью выдвинутом поршне. У машины есть несколько режимов работы — короткие, длинные толчки, зацикленные программы, но пока что в Джонни было только два пальца, поэтому Саймон хочет начать с малого, однако Джон, поправляя поджимающиеся яички, уже трется дыркой о головку игрушки, поднимаясь на локтях и сжимая руками ушки подложенной под спину подушки. Его тело идеально сложено — выточенное в зале и бережно обернутое здоровым сексуальным тонким слоем жира, делающим его максимально сочным в нужных местах, и Джонни умеет красиво выгибать его — плавная арка поясницы, мост сильной груди, стопы упираются в помятую простынь, пока Джонни беззастенчиво смазывает остатками смазки со своей промежности сухую головку игрушки. — К сожалению, с этой штукой сверху побыть не получится, — Саймон не может налюбоваться Джоном, ведь он — как блестящий тангулу из лохматого киви, как теплый день в середине осени, как тот самый интересный канал со старыми фильмами среди тонны мусора на кабельном, как долгий отпуск после долгих месяцев тяжелой работы. — Чему я очень рад — ты потрясающе смотришься на спине. Дай мне несколько минут просто полюбоваться тобой, — просит Гоуст. — Блять, Саймон, я хочу, чтобы ты трахнул меня, — цыкает Джонни, щелкая крышкой бутылки со смазкой и щедро поливая ею свои пальцы, и смазывает дилдо, обводя каждую венку. — Смажь себя получше, — шумно дышит Райли, делая короткий толчок — игрушка утыкается в ладонь Джона и возвращается в исходное положение. Джонни ныряет в себя пальцами и запрокидывает голову. Саймон знает — у Джонни очень чувствительный вход, и ему не так важна длина, как толщина, от небольшой пробки с сильной вибрацией он может кончить за считанные минуты, даже толком не касаясь себя; но и с дилдо Джонни любит играть, сжимая пухлые резиновые яички над ограничителем стопами и садясь на игрушку до самого конца — сильные ноги позволяли ему делать это в запредельном темпе, пока он, надрывно стоная и сжимая между пальцами сосок, надрачивает себе, чтобы излиться на простынь перед собой. Пока что Джон просто тянет себя уже тремя пальцами — дырка послушно растягивается вокруг них, позволяя пальцам проникать глубже. — Трахнешь меня? — задушено сипит МакТавиш, пока пальцы с хлюпаньем выходят из горячего лона. — Если ты попросишь хорошо, — Саймон поджимает губы, пока обжигающая капля собственной смазки течет по стволу ровно на шов мошонки. — Как ты заговорил, — хихикает Джон, но смех растворяется в коротком звонком стоне — Райли ведет пальцем по экрану телефона и командует машине сделать короткий толчок, из-за чего дилдо проезжается прямо по промежности Джона, но быстро возвращается назад, — насколько я помню — это тебе нужно хорошенько попросить, — голубые глаза радужками катятся под трепещущие ресницы, но трения жутко мало, его не хватает — оно только распыляет тяжелое возбуждение. — Если ты думаешь, что я не попрошу — то ты ошибаешься, — толстый член ноет и дергается, каждое напряженное движение Джона заставляет Саймона непроизвольно пускать слюну прямо в свою маску. — Так попроси, Саймон, — Джон выгибает спину, подмахивает бедрами навстречу игрушке — но Райли просто смотрит на него влюбленными глазами в предвкушении. — Позволишь мне ублажить тебя? — Гоуст откидывается на спинку своего кресла и упирается ногами в пол. — Твою сладкую узкую дырку? Трахнуть тебя так, что в твоем рту не останется иных звуков, кроме моего имени? Позволишь полностью отдаться тебе и обслуживать тебя до того момента, пока твоя раздолбанная шелковистая дырочка уже не сможет удерживать мою сперму? — свою слюну Саймон чувствует уже на подбородке. Низ живота скручивает болезненным ощущением — но оно заставляет Саймона поджимать пальцы на ногах уже не от покалывания в каждой напряженной мышце, а от наслаждения — словно кулак Саймона все это время был стиснут не в горячем воздухе, а вокруг его члена — его трясет от собственной болтовни, кровь пульсирует в паху; Джонни снова стонет — но на этот раз прикусив губу и взяв себя руками под коленями. Самый кончик игрушки мягко толкается меж его ягодиц, и Райли в замедленной съемке видит, как телесный латекс аккуратно раздвигает дырочку и окунается в нее всей головкой. — Да, блять, черт возьми, — ругается Джонни, запрокидывая голову — жадный, нетерпеливый, он прикладывает много усилий, чтобы не начать насаживаться на удобно закрепленный дилдо, — ты, блять, сделаешь это. Двойным нажатием на экран телефона приложение включает медленные короткие толчки — Райли убирает руки и чувствует, что если он не спрячет их себе за голову, то точно нарушит приказ Джонни. Пальцы впиваются в подголовник, пока бесшумно работающая секс-машина коротко и медленно растягивает Джона — блестящая игрушка погружается в его округлую задницу на треть, затем снова выскальзывает. Сведенные от напряжения брови на лице Джона быстро сменяет гримаса недовольства. — Блять, глубже! — требует он, двумя руками сжимая основание члена. — Саймон, блять, я сказал глубже, — рычит Джон, и одна рука соскальзывает на его грудь. Паттерн коротких толчков сменяется на длинные — при них игрушка погружается все еще медленно, но уже наполовину, и МакТавиш, выгибается ей навстречу. Его стоны скорее напоминают гулкие всхлипы, он трогает свое тело резкими движениями, словно долгие прикосновения стимулируют его слишком сильно, он так потрясающе сексуален — Райли вдавливает подушечки пальцев в спинку кресла и елозит бедрами, повторяя небыстрый темп секс-машины. Золотистый рассеянный свет ласкает тело Джона, пока он мокнет от зноя в своей комнате, Саймон может разглядеть все, но смотрит на лицо Джона — и для него нет вида прекраснее. — Какой же ты красивый, — лепечет Саймон — наверняка Джонни снова не слышит его тихий голос. — Господи, какой же ты красивый. Джону очень быстро становится мало. — Жестче, Саймон, жестче, — рычит парень, и Саймону ничего не остается делать, как подчиниться — он ускоряет темп игрушки и наблюдает за тем, как МакТавиш теряется в ощущениях, выгибая поясницу на подушке. Саймон чувствует — он ходит по границе. Узел внизу живота завязан так плотно, что еще несколько попыток натянуть его сильнее — толстый канат порвется. Джонни мычит в кулак, который он засовывает в рот — Райли видит, как напрягаются его бедра, как он сжимает дыркой игрушку, как поджимаются яички, как покачивается от интенсивных толчков член, истекая смазкой точно также, как у самого Гоуста, видит, как Джон скребет пальцами по простыням — и руками, и ногами. Тело чувствует себя странно — словно кровь не перекачивается сбитыми ударами мотора по телу, а парит в невесомости, то стекаясь в одно место, то выпариваясь вовсе — и Гоуст стонет, потому что это ощущение напоминает эйфорию при избавлении от сильнейшей боли. Чистый тяжелый наркотик. Когда Райли громко стонет, он видит, что Джонни распахивает глаза и жадно впивается глазами в экран — он жаждет увидеть Саймона, ищет его взглядом. Стоны МакТавиша тонкие и нереально громкие, почти надрывающие мембрану микрофона, и Саймон хочет только одного — чтобы он был там, с ним. — Я хочу тебя, Сай, — медовое уменьшительно-ласкательное внезапно спокойным голосом рвется с искривленных губ Джона, пока он послушно принимает долбящую его зад игрушку, — я, блять, хочу тебя, хочу тебя, хочу тебя, — он хнычет, как ребенок; каждое его хочу — это толчок сжатого смазанного кулака вокруг члена Саймона, погружение в теплый умелый рот. — Я тоже хочу тебя, Джонни, — сипит Саймон, пока его тело мякнет — он не чувствует ног или рук, но он чувствует, как пульсация ползет по его позвоночнику — которому так не хватает украшения в виде метки из багровых засосов Джона — ползет прямо к паху, — мой мальчик, я все сделаю для тебя, — Саймон закатывает глаза — он не может сдерживаться. От новизны ощущений страшно, но он чувствует — он под надзором Джона, он послушно выполняет его приказы, он делает все, как он скажет — и будет хорошо награжден за это. Наплевать, что все это — все еще меркантильный цирк с таймером в углу экрана. Наплевать, что Джонни может говорить все это только потому, что этого требует сценарий. Наплевать на фальшивость и пустоту — сейчас Саймон самый желанный человек на всем блядском свете. Нервная система бьет тревогу, но бабочки в животе одинаково ощущаются и при поцелуе, и при ножевом — поэтому Саймон снова стонет — стонет имя Джона, пока кровь, парящая каплями в невесомости, наконец падает в его тело. — Господи, м-м-м, да-а, — хнычет Джонни, надрачивая свой член, — я так близко, блять, Сай, малыш, кончи для меня, давай, сделай это, сделай, ну же, — он просит, требует, умоляет. И Саймон подчиняется. Шум в ушах топит его в вакууме на несколько мгновений. Он видит себя глазами собственной камеры, глазами Джона — он, выгибаясь на стуле, полыхая от воспламененного воздуха в комнате, с дергающимися ресницами, совершенно потерявшийся в реальности, по уши влюбленный в миндально-сахарный образ на экране — кончает, не прикоснувшись к себе. Кончает так, что теряет ощущение собственных ног, как при эпидуральной анестезии, взрывается тонкими всхлипами, чувствуя, как по тазовым костям ползет пиявка взгляда Джонни, чувствует каждой клеточкой тела, как измученный ожиданием член толкает тугие струи спермы на его живот, дергается, так и не получив совершенно никакого внимания. В голове звоном бьются о череп слова Джонни — «я хочу тебя», «кончи для меня». Топленым маслом его топит в себе оргазм, словно растянувшийся на долгие и долгие мгновения. Он дышит медленно и глубоко, живот впадает и вздымается, тело натянуто, как струна, но в голове только — «я хочу тебя». Он хочет смеяться, плакать, он уже чувствует, как слезы бесшумно текут по его лицу. Из-за него. Это все из-за него. Он чувствует себя таким свободным и запертым одновременно. С полной грудью свежего воздуха и наручниками на запястье. Так хорошо и так плохо одновременно. Разлепляя глаза, он смотрит на экран. Взгляд пробегается по телефону — зеленую галочку стабильного соединения заменяет серое оповещение о «дисконнекте». Джон, глубоко дыша, лежит на подушке — живот и грудь украшает полоска жемчужного ожерелья белой спермы, путается в волосах и стекая по его телу на кровать. Красная растраханная дырочка сочится вспенившейся смазкой, и Саймон наконец поднимает край маски на нос, вытирая мокрый рот и снова обессилено роняя руку на подлокотник. — Это было красиво, Саймон, — повержено дышит Джон, стискивая зубы, — без рук, как в порнухе, блять, — смеется, растирая белесые капли по груди, — клянусь, будь ты вебкам-моделью, за такое зрелище некоторые ценители отвалили бы кучу бабла, — Джон тянется рукой меж своих ног и толкается пальцами в расширенное незакрывающееся отверстие. — Саймон? — Да? — Райли разлепляет склеенные солью слез ресницы. — Ты же послушный мальчик? — голос Джона не звучит похабным — скорее домашним, уютным. — Точно послушный, так и не подрочил себе, — поправляет себя МакТавиш. — Сделаешь кое-что для меня? — Все что прикажешь, Джонни, — Гоуст чувствует, что как бы он ни был опустошен и вымотан — он, блять, кончит без рук второй раз, если так скажет Джон. — Я закажу тебе пару игрушек на свой вкус через анонимный wish-лист, — бормочет Джонни, — может, какой-нибудь наряд, пока что в голову ничего не лезет, но я обязательно придумаю. Поменяешься со мной местами, м, Саймон?