Каратель

      Малфой запрыгнул в ее спальню через подоконник, бросив метлу под ним же, и заозирался вокруг, словно искал кого-то.       — Ты одна? — он шагнул к ней, и она инстинктивно насторожилась.       Дело было не только в том, что он никогда не посещал ее спальню, выделенную лично ей как старосте школы, и даже не в том, что Малфой еще ни разу не видел ее в пижаме в ее личном пространстве — в столь интимной обстановке. Дело было в том, что раньше он не нарушал ее границ, и каждый из них жил сам по себе, а их встречи были обоюдно, хоть и негласно, согласованы.       — А кого ты ожидал здесь увидеть? — ей хотелось бы звучать вызывающе, но голос предательски ослаб и подвел ее.       Малфой настиг ее в один шаг и сгреб в объятия, будто не видел вечность и страшно боялся потерять.       Он нежно гладил ее по спине, прижимая к себе, словно не верил, что она стоит перед ним, Мерлин, кажется, он даже обнюхивал ее, ведя носом по коже снизу вверх, вдоль шеи и жадно вдыхая ее запах.       Гермиона не могла отстраниться, хоть и была в недоумении, но ей льстило его подобострастное обожание.       — Он трогал тебя? — Малфой нехотя оторвался от нее и заглянул в глаза, выискивая мельчайший подвох.       — Ты совсем…       Он оборвал ее, обхватив узкие плечи и сжав их руками так, что она невольно ахнула.       — Скажи мне, он пытался?… — его ладони сдавили ее словно тиски. — Касался тебя?       — Какого черта?.. — выпалила она, зашипев и дернувшись. — Мне больно, отпусти!       Словно очнувшись, он расслабил хватку, но не отпустил. Она умолчала о том, что Рон весь вечер сидел рядом с ней на диване и как навязчивый кот жался к ней, пытаясь удобнее приобнять, а к концу посиделок почти заснул на ее плече, привалившись сбоку.       Шумно выдохнув, Малфой провел ладонями вниз по ее рукам и, обхватив ее за талию, притянул к себе. Словно чувствовал, что она водой утекает сквозь его пальцы.       — Уизли не должен трогать то, что принадлежит мне, — прозвучало безапелляционно жестко. И его лицо смягчилось, он спрятал его в изгибе ее плеча, будто это его успокаивало.       — Я не какая-то волшебная палочка, — тихо, но твердо произнесла Гермиона.       — Но ты можешь быть лишь моей, либо…       Ничьей?       — Ты не можешь принадлежать двоим одновременно.       — Я никому не принадлежу. Ясно? — она отстранилась от Малфоя и отклонилась назад, но он не выпустил ее из объятий.       — Если ты за свободные отношения… и подобную дичь, мне это не нужно, — он напрягся всем телом, и глаза его заволокли сумрачные тени. — Или… у нас нет никаких отношений, так?       Малфой возвышался над ней весь в черном, как обычно, но в этот раз он выглядел настолько внушительным и непредсказуемым, что она высвободилась из его рук и отступила назад.       Она боялась этого разговора.       Ждала и опасалась.       — Это мои первые отношения. С тобой, — начала она с безопасной правды. — Других у меня не было.       — А Уизли?       — Он всегда был в моей жизни, — неоспоримый факт.       — Если он на что-то надеется, ты должна послать его, — в его устах все звучало так просто, будто не было семи лет дружбы, нет, не только дружбы: Рон и Гарри заменили ей семью, они стали всем для нее. И Рон особенно нуждался в ней, как когда-то она в нем… надеялся на нее…       Как можно потерять всех их разом? И лишиться части себя?       — Ты не понимаешь.       — И чего я не понимаю? — выпалил Малфой, вновь наступая, закрывая собой свет из окна. — Он хочет трахнуть мою… тебя. Чего я, блять, не понимаю, Грейнджер? Скажи мне? — от повышенного тона у нее заныло в висках. Будто его недовольство причиняло ей боль — физически.       Малфой обхватил ее лицо ладонями, приподняв вверх, выискивая хоть один намек на то, что он не прав, хоть один призрачный след ее раскаяния и готовности уступить ему. Но Гермиона упрямо молчала и смотрела на него с вызовом, смешанным с горечью и сожалением.       И он припал к ее губам как к источнику живительной силы, целовал ее горячо и жадно, не способный утолить жажду, напирая, незаметно толкая к кровати, пока не опрокинул на ложе поверх смятого одеяла.       Гермиона наполовину обомлела, потеряв дар речи и способность здраво мыслить, наполовину поддалась, уступая его напору и заводясь от страсти, которая искрила и взрывалась между ними фейерверком.       — Завтра он свалит в свой клоповник и оставит тебя, — самоуверенно протянул Малфой, тяжело дыша ей в ушную раковину, отчего кожа покрылась мурашками, и плечи дернулись вверх, прижимаясь к голове.       — Да, но я тоже…       Он остановился, перестав посасывать мочку ее уха, нависнув над ней с приоткрытым ртом. Светлые брови сошлись на переносице.       — Мне придется отправиться в Нору. Всего на день, — залепетала она, оправдываясь, будто и впрямь была виновата. — Молли расстроилась… да и все ждут… Малышка Мари-Виктуар… нужно поздравить Билла и Флер…       — Нет! — отрезал он вмиг охрипшим голосом, каким-то непривычно низким и властным. Покачал головой, будто предупреждая, что с ним шутки плохи. Дал ей последний шанс.       Ей показалось или в его глазах плескалась чернота? Будто чернилами залили радужку? Лунный свет прибавлял пугающих теней, полутьма путала и распаляла воображение. Тело его словно похолодело и стало тяжелее. Гермиона уперла ладони в его грудную клетку, ощущавшуюся каменной, и расширила глаза от невольного испуга.       — Прекрати… я не понимаю… — просительно проговорила она. — Я должна поехать. Ничего страшного не случится. Рон…       — Нет! — Малфой вжал ее в матрас с такой силой, что выбил воздух из легких. — Ты ему не достанешься!       Она не представляла, что он может быть настолько сильным и агрессивным, где-то в глубине мелькнула мысль, что кто-то проник в ее спальню под оборотным зельем, и она обмерла от ужаса.       Малфой оттолкнул ее руки, дернул полы ее пижамной рубашки в стороны, одним рывком оголяя грудь, и грубо впился в сосок. Холод парализовал ее тело, а крик застрял в сжатом спазмом горле.       Гермиона напряглась, задрожала, взбрыкнула, пытаясь справиться с паникой.       Он жадно облизывал ее кожу, наслаждаясь каждым сантиметром, будто она была деликатесом на столе великана, сжимал ее запястья в тисках одной руки, другой дергая ее пижамные штаны вниз. От него запахло резким едким запахом, смутно знакомым, но таким далеким.       Дернув ширинку, он уперся коленями по бокам от ее бедер, и Гермиона словно очнулась. Ее била мелкая дрожь. Влажная излизанная кожа подмерзала, ее саднило от укусов и засосов.       — Кто ты? — выдавила Гермиона, прочистив горло.       — Как кто? — ухмылка, больше похожая на оскал, расплылась на его хищном лице. — Разве не тот, кого ты так хочешь? — каким же чужим и нереальным казался он ей в полутьме спальни. Будто она попала в сюрреалистический сон и не могла проснуться.       — Что ты делаешь? — ей с трудом удалось выровнять тон, хотя сердце бешено стучало чуть ли не в горле.       Он будто не слышал ее, слишком увлеченный желанием овладеть ею немедленно.       — Драко! — отчаянно воскликнула она, собравшись с духом, хотя судорога подступала, лишая ее голоса. — Драко! Прекрати!       Она изловчилась и, освободив руку, влепила ему пощечину, вложив в удар все возмущение, обиду и негодование, клокотавшие внутри.       Малфой будто очнулся, моргая и непонимающе глядя на нее — словно видел впервые.       Он схватился за щеку, которая наверняка горела, и отпрянул от Гермионы как ужаленный.       — Я девственница, — подавленно бросила она ему в лицо в качестве обвинения и, привстав, отползла к спинке кровати, прикрывшись руками, глотая горечь вместе с выступившими на глаза слезами.       — А-а?… — прикрыв лицо ладонями, он сполз с кровати и осел на пол.       Некоторое время было так тихо, что она слышала лишь свое сбитое дыхание.       Гермиона, как в бреду наблюдала за тем, как Малфой, не глядя на нее, встает и идет в подоконнику, будто лунатик, попавший в ее спальню случайно. Прежде чем она успела его окликнуть, он схватил метлу и выпрыгнул в открытое окно.       Подойдя к нему следом, она выглянула на улицу, но увидела лишь темное небо, пустое и мертвое. Никаких признаков жизни.       Она все-таки уехала в Нору, но позже крепко пожалела об этом. Джинни в разговоре о последствиях войны упомянула об общих учебных проектах Гермионы с Малфоем, мол, «прошлое остается в прошлом», однако новость вызвала шквал негодования.       Рон пилил ее, требуя объясниться и предъявляя претензии до самого отъезда. Гарри косился на нее с непониманием. Джинни лишь пожимала плечами, как бы извиняясь, Джордж в шутку назвал ее «матерью Терезой волшебного мира», а остальные Уизли хмуро помалкивали.       «Если бы вы только знали», — мрачно думала Гермиона. Она никак не могла отвязаться от мысли о том, что сейчас нужна совсем в другом месте. И черные блестящие глаза Малфоя преследовали ее даже во сне.       Вернувшись в Хогвартс, Гермиона сторонилась его. Он был мрачнее тучи, очевидно закрылся в себе, и ей было больно наблюдать за тем, как вполне энергичный и живой еще в прошлом году Драко, которого она для себя открыла, снова превратился в одинокого призрака подземелий.       Сердце Гермионы каждый раз жалостливо сжималось при виде того, как он выходит из Большого зала, опустив голову, будто старается спрятать ее между плечами.       Испытывал ли он чувство вины?       Малфой не пытался заговорить с ней, и все вернулось к началу — к сентябрю, когда между ними была прошлая вражда и нынешнее видимое безразличие.       Спустя две недели на стол, за которым она сидела в библиотеке, опустился бумажный самолетик, похожий на птичку. Развернув пергамент, Гермиона сразу узнала идеальный каллиграфический почерк Малфоя, и ее пальцы неконтролируемо задрожали, дрожь стремительно распространилась по всему телу, на глаза невольно выступили слезы.       «Грейнджер! Давай поговорим. На Астрономической башне. Сегодня в 9 вечера. Пожалуйста».       Она выронила записку из рук и рефлекторно прикрыла рот ладонью, чтобы не всхлипнуть вслух. Одинокая слеза потекла по щеке.       Гермиона не ожидала, что так бурно отреагирует. Ее трясло от одной мысли о встрече с ним. Внутри все болезненно сжалось: ей в равной степени хотелось бежать сломя голову к Малфою и сжечь записку, забыв обо всем, к чертовой матери.       Она не пошла на встречу, но начала искать специалиста, который мог бы помочь Драко разобраться с его приступами агрессии и собственничества — кто знает, что это за диагноз. Но было ясно как день, что ему требуется помощь.       По объявлению в «Пророке» нашелся частный целитель разума с хорошими рекомендациями, и Гермиона написала ему письмо, чтобы узнать условия. На специалиста из Мунго Малфой вряд ли бы согласился — ему не нужна была огласка. Как его уговорить хотя бы на тайные посещения магического психолога, она не представляла.       Вскоре Гермиона получила очередное послание: «Буду ждать тебя каждый вечер в 9 на Астрономической башне. Научу курить, если хочешь». Снова без подписи.       Они не приближались друг к другу месяц. Гермиона невозможно скучала — это было похоже на ломку. Она часто засыпала в слезах, поскольку воспоминания о том, что он пытался сделать с ней в ее собственной постели, не отпускали, и все же ее необъяснимо тянуло к Малфою — до ломоты в костях. Хотелось просто обнять его и стереть из памяти последний эпизод.       Когда в первый день февраля Гермиона поднялась на Астрономическую башню, опоздав на пятнадцать минут, Драко был там. Он курил, смотря в пустое темное небо, и, заслышав ее шаги, намеренно не повернулся.       Она встала рядом с ним, сохраняя дистанцию в метр, облокотилась на перила балкона и протянула руку в его сторону. Он молча достал новую сигарету из пачки и вложил в ее ледяные пальцы. Ветер трепал ее и без того лохматые волосы, наверняка они торчали во все стороны, но ей было плевать. Как и на то, что шерстяное пальто совсем не грело. Холод был в ней, будто ледяная корка покрывала ее внутренности тонким слоем.       Малфой прикурил сигарету, и Гермиона, сделав первую затяжку, ожидаемо закашлялась. Противный привкус во рту был почти желанным, чтобы усилить то паршивое состояние, что не отпускало ее с новогодних праздников.       Они долго упрямо молчали. Она наблюдала за тем, как красиво и естественно он курит — сигарету за сигаретой, пытаясь повторить за ним. Он кутался в тонкое черное пальто и тоже очевидно замерзал.       Когда раздражающая тишина, прерываемая лишь завыванием ветра, начала напрягать до боли в висках, Гермиона не выдержала.       — Зачем ты позвал меня?       — А зачем ты пришла?       Голос холодный и бесцветный, как и погода в это время года.       — Любопытно было, что ты скажешь.       — Любопытно было, придешь ли.       Она возмущенно покосилась на него, в лицо ударила краска.       — Малфой! — без злости, но с нескрываемым раздражением.       — Грейнджер, — насмешливо-спокойно.       — Что это было тогда?       Гермиона ждала, что он закроется, отмолчится или отшутится, как это ему свойственно.       — Я не знаю, — ответил он без обиняков. — Все как в тумане.       — Как это? — теперь она обратилась к нему всем своим сочувствующим существом, внимательно, даже жадно рассматривая точеный аристократический профиль. Стоило протянуть руку — и можно было коснуться белой фарфоровой кожи. Мерлин, как сильно она хотела этого.       — Я помню, что был зол… не просто зол. Хотел разорвать Уизли, а потом… — Малфой был аномально спокойным, почти бесчувственным, будто выжег в себе все эмоции за этот месяц. — Я хотел тебя. Так сильно, что, кажется, мог бы разорвать тебя…       — А что было потом?       — Я пришел в себя.       Она задумалась. Снова воцарилось молчание.       — Значит, ты был в состоянии аффекта?       — Грейнджер, я не ебу, что это было, ясно? — огрызнулся он, и от того, что в нем прорезалась живая эмоция, у нее на душе отлегло. — Понятно, что ты должна держаться от меня подальше.       — Но я могу помочь…       — Ты ни черта не можешь, — отрезал он, наконец, посмотрев ей в глаза — убийственным взглядом — так, что захотелось зажмуриться. — Будь со своими героическими придурками. С ними ты хотя бы в безопасности.       Это было так в его духе — посыпать голову пеплом, поставив на себе крест, и оттолкнуть единственного человека, желавшего помочь.       — Все можно исправить, — начала она терпеливо, словно говоря с капризным ребенком.       — Я не сломанная метла.       В его голосе слышались угроза и завуалированная обида, будто Гермиона собиралась переделать его как неудачное домашнее задание.       — Я нашла целителя разума, он как раз специализируется на посттравматическом синдроме и…       — Грейнджер, я не псих! — выпалил Малфой, отшатнувшись от нее, словно она была для него угрозой.       Он прислонился к массивной колонне, скрестив ноги и сложив руки на груди, снова закрываясь от нее.       Гермиона долго смотрела на него, почти пытала его зрительным контактом, стараясь донести свое желание помочь невербально. Она не собиралась уговаривать его и, тем более, упрашивать. В его случае это было бесполезно.       — Выбирай, — произнесла она достаточно жестко и строго, чтобы до него дошла вся серьезность ситуации, — либо целитель разума, который поможет тебе разобраться с твоими приступами, либо между нами все кончено.       Не дав ему возможности возразить, она швырнула недокуренную сигарету с балкона и пошла прочь, держа осанку прямой, а подбородок гордо вздернутым, хотя в глазах стояли предательские слезы.       Гермиона не собиралась сдаваться.       В итоге он согласился. Прислал свою бумажную птичку с двумя словами: «Твоя взяла».       Мистер Турпин прибыл в Хогвартс через неделю, предупредив, что берет двойную плату за выезд, и Малфой отреагировал на это в своем духе: «Я не нищий. Не то что Уизли — заплачу, сколько надо».       Гермиона встретила целителя разума и провела его в учебный класс, который был раньше их с Малфоем тайным местом. Дабы не возникло заминок и лишних вопросов, она предупредила Макгонагалл, что приедет специалист, и соврала, что нужен он ей самой. Директор понимающе кивнула, мол, «всем нам нужна помощь» и дала разрешение.       Малфой встречался с мистером Турпином раз в неделю и поначалу ничего не хотел рассказывать, лишь хмуро молчал. Гермиона не наседала, просто была рядом, сгорая от любопытства.       Прошел месяц. И ее терпение было на исходе. Они начали потихоньку оттаивать друг к другу, иногда проводили время вместе, но не касались личных вопросов. Малфой ушел в глухую оборону.       Но однажды его прорвало.       Совместное курение на Астрономической башне стало их традицией. Гермиона понимала, что таким образом пытается быть ближе к нему и винила себя за это, но не могла прекратить.       В один вечер в начале марта ее терпение лопнуло, и она спросила его в лоб:       — Малфой, как продвигается твое… — и тут же исправилась. — Как тебе мистер Турпин?       — Серьезный мужик, — ответил он с ленивой ухмылкой. — Занудный до тошноты, но потому и такой дорогой. Вполне сносный в общем.       — И как ваши?.. О чем вы говорите?       — Врачебная тайна, Грейнджер, — хмыкнул Малфой. — Об этом Турпин заявил мне на первом приеме, и, похоже, ему можно доверять. Впрочем, я взял с него непреложный обет.       — Что? — ее брови поползли вверх, и она подавила рвущийся из груди смешок.       — Что слышала. Мне не нужно, чтобы в гребаном «Пророке» появилась сенсация о наследнике Малфоев, — он посмотрел на нее укоризненно, будто она могла участвовать в заговоре против него. — Не зря же он все роется в моем детстве, все допытывается, что там отец… да что там мать…       Гермиона перестала дышать, видя, как выражение его лица из спокойного стремительно превращается во встревоженное, когда подавленные эмоции берут верх над выдержкой.       — На хрена он мутит воду? — обратился он к ней почти отчаянно и жадно затянулся сигаретой, будто та могла спасти его от самого себя. — Я не хочу вспоминать, как отец меня… — его голос надтреснул, и речь оборвалась, будто звук резко выключили.       — Он бил тебя? — осторожно спросила Гермиона, не сдержав любопытства и беспокойства, почти шепотом.       — С меня хватит Турпина, — отрезал Малфой.       Она импульсивно шагнула к нему, желая утешить. Люциус очевидно был отцом тиранического типа, деструктивно повлиявшим на сына. Ей не хотелось знать всего — Гермиона и так видела результат пагубного воспитания в дрожащем в ее объятиях Драко.       Она чувствовала влажность щекой, прижатой к его подбородку, но не показала, что знает. Он мог пустить слезу в ее присутствии, не боясь быть высмеянным. Зачем еще люди нужны друг другу? Вряд ли отец позволял ему проявлять хоть какие-то истинные человеческие эмоции, считая их слабостью. Гермиона считывала это интуитивно.       В течение следующего месяца Малфой становился все более живым, сговорчивым и открытым. Он смягчился, стал почти ранимым, вернее, он всегда был таким, но тщательно это скрывал за маской высокомерия и сарказма. Терапия шла ему на пользу, но Драко предпочитал как можно меньше говорить об этом.       Когда весна заявила свои права, порождая всюду долгожданную слякоть, и ветер с Черного озера потеплел, Малфой ворвался на Астрономическую башню словно окрыленный. Он опоздал, Гермиона уже давно ждала его, докуривая вторую сигарету с ароматом ментола, однако Драко держал в руках букет скромных подснежников, и она потеряла дар речи.       Он протянул ей крошечные нежные цветы молча и, вытянув сигарету у нее из пальцев, с наслаждением затянулся, выдохнув дым в сторону.       К еще большему удивлению следом Малфой выудил из кармана мантии бутылку эльфийского вина и поставил ее на перила, ледяная корка с которых уже сходила, со словами «бокалов нет».       — Мы что-то празднуем?       — Да, Грейнджер, мы празднуем мою капитуляцию, — усмехнулся он, выгнув бровь. — И твою безоговорочную правоту.       — Неужели? — она поджала губы, давя довольную улыбку, внутренности обожгло приятным теплом.       Он откупорил пробку магией, и глотнул вино прямо из горла, одобрительно кивнул, после чего протянул бутылку ей, ожидая реакции. Это выглядело как ритуал примирения — если она доверяла ему настолько (и хотела все вернуть), чтобы пить из одной бутылки, сейчас было самое время показать это.       Гермиона приняла подношение, отпила вино, терпкое и весьма вкусное, и поставила бутылку обратно на перила.       — Кажется, я отпустил обиду на отца. На этого старого больного ублюдка, — победно провозгласил Малфой.       Она непроизвольно расплылась в улыбке.       Он подхватил ее на руки и закружил, будто сегодня Слизерин выиграл Кубок школы по квиддичу, а Малфой был ловцом, но, к сожалению, его весь год не допускали в факультетскую команду, несмотря на то, что он был самым опытным игроком.       Гермиона захихикала, ее голова закружилась, как и все вокруг. Она расставила руки в стороны, смеясь от души и впервые дав волю радости в присутствии Малфоя. Словно груз упал и с ее плеч. Казалось, все наладилось, и впереди их ждет лишь весна, любовь и беззаботная жизнь.       Он поставил ее на ноги и заглянул в глаза — сверху вниз. Все еще раскачиваясь, Гермиона ощущала себя пьяной.       Его губы прикоснулись к ее губам так неожиданно и в то же время нежно, что она прикрыла веки. Все тело затрепетало от предвкушения. Если бы Малфой знал, как она скучала по нему все это время, находясь на расстоянии вытянутой руки, как изнывала по его прикосновениям и поцелуям, он сразу утащил бы ее в укромное место. Но он был подчеркнуто осторожен и тактичен. Будто каждую секунду ждал, что она оттолкнет его.       Гермиона засунула букет подснежников в карман мантии почти небрежно и нетерпеливо обхватила лицо Драко ладонями, притягивая к себе, привстала на носочки и ответила на его поцелуй со всем пылом, на который была способна.       Допив вино, они сбежали от холода открытой всем ветрам башни.       Первой на их пути оказалась подсобка Филча, куда он складывал свои рабочие принадлежности, но их это не смутило. Вскрыв замок банальной Алохоморой, Малфой пригласил Гермиону внутрь как истинный джентльмен, шуточно преклонив голову и указав рукой в помещение.       Замуровав дверь магией, они бросились друг на друга как оголодавшие звери, жадно припадая к единственному источнику удовлетворения тех потребностей, что долго спали, загнанные куда подальше.       Прижатая к стене Гермиона горела и плавилась, ощущая его руки везде, где так мечтала их почувствовать. Одежда оказалась задранной, ее собственные ладони блуждали по голой спине Малфоя, а вскоре ногти впились в его кожу, царапая, его колено уперлось между ее ног, касаясь паха. Поцелуи кружили голову, и бесконечные дни разлуки стирались под жаром касаний.       Она будто повисла в воздухе, отчаянно потираясь лобком о его бедро, зажатое между ее собственными, хватаясь руками за его широкие плечи. Это чувствовалось как безумие на двоих — временное помешательство на фоне долгого дефицита и жестокой нужды.       — Пожалуйста, Малфой, еще!       Он сдерживал себя, как мог, стараясь быть мягче и не напугать ее — она чувствовала это всеми фибрами души. Поэтому подталкивала его сама. Страсть вскипела между ними моментально словно кофе в турке и выплеснулась бурлящим потоком через край. Заглушая ее стоны, Драко издал практически животный рык и вжал ее в себя сильнее, дрожа всем телом, в этот момент она ощутила как сама буквально превратилась в пенящийся прибой, смывающий все на своем пути.       Он отстранился от нее, держа руку на брюках, левее ширинки. Его лицо раскраснелось, прическа растрепалась, как и у нее, а рубашка была расстегнута и измята.       Она еле стояла на ногах, поправляя задранную юбку и одергивая рубашку, теперь больше походившую на тряпку. Бюстгальтер кривой полосой перерезал тело выше груди, и Гермиона дернула его вниз, возвращая на место.       Влага намертво приклеила ластовицу ее белья к телу.       Им даже не пришлось раздеваться.       — Чудесное место, правда? — ухмыльнулся Малфой, поправляя брюки, будто что-то мешало ему ходить. — Нам обязательно нужно будет сюда вернуться.       Когда казалось, что все налаживается, мистер Турпин внезапно пропал. Он не явился на очередной сеанс терапии, о чем и рассказал Гермионе Драко, озадаченный тем, что целитель даже не предупредил его.       — Он бы так не поступил, — рассуждал Малфой, хмуря брови.       — Действительно. Турпин был похож на педанта, — вторила ему Гермиона, вспоминая, каким скрупулезно выверенным было в нем абсолютно все: начиная с речи и заканчивая внешним видом.       Она невольно прижалась к Малфою, утешительно обнимая, и вдруг ее взгляд зацепился за темное пятнышко на воротнике его белой рубашки. Оно отдавало бордовым, а ниже было еще две точки. Гермиона машинально коснулась пятен и потерла пальцами.       — Что это?       Обычно Драко одевался с иголочки. Все его вещи были безупречно вычищены и выглажены. Она подозревала, что у него имеется личный эльф в подчинении, но прямо не спрашивала.       — Это еще что? — он оттянул ворот рубашки и брезгливо рассмотрел пятна.       В этот момент Гермиона заметила еще одну расплывчатую мелкую бордовую кляксу у него на манжете, украшенной серебряной фамильной запонкой с буквой «М».       — Вот дерьмо, — выругался Малфой, раздраженно дергая рукав. — Наверно, замарал, когда брился.       Драко брился сам? Без магии?       — Мне нужно переодеться, — он оставил ее посреди коридора в недоумении и как ни в чем не бывало отправился в слизеринское подземелье.       Впрочем, зная, какой он сноб, она лишь развела руками.       Письма, отправленные мистеру Турпину, вернулись без ответа. Тогда Гермиона выждала пару дней и послала запрос со школьной совой в аврорат, откуда ей прислали сообщение о том, что волшебник по имени Томас Турпин действительно объявлен пропавшим без вести, и его поиски ведутся, но зацепок пока нет.       Это было подозрительно. Будто некие невидимые силы были против Малфоя или против его отношений с ней.