Каратель

      К концу учебного года Хогвартс был полностью восстановлен, и теперь он ассоциировался у Гермионы в большей степени с Малфоем, который стал для нее за это время ближе всех.       Удивительно, как за сравнительно небольшой промежуток времени можно прикипеть к человеку, к которому испытываешь сильные чувства, — к человеку, которого впускаешь в свое личное пространство и которому отдаешься без остатка.       Если Рон и Гарри были дороги ей, как друзья детства, в принципе ее первые настоящие друзья и практически семья — как те мальчишки, что не побоялись ради нее сразиться с троллем и приняли ее в свой круг; то Драко был дорог ей как первый мужчина (именно мужчина, а не мальчик), вызвавший у нее первое настоящее взрослое и взаимное чувство, давший ей ощутить, что значит быть любимой.       Если с Гарри и Роном она чувствовала себя третьей лишней (так же, как с родителями в детстве), поскольку мальчишки, как ни крути, все равно всегда были ближе друг другу и лучше понимали друг друга, ибо, кроме общих интересов типа квиддича, их объединяло полное равнодушие к учебе и саморазвитию; то с Драко Гермиона разделила взаимный интеллектуальный интерес — жажду знаний, кроме того, с ним она чувствовала себя особенной. Единственной. Малфой нуждался в ней даже больше, чем она в нем. Он остался один, изгой среди сверстников, и Гермиона стала для него своего рода отдушиной и спасением — новым смыслом. Он преодолел былые предубеждения и разногласия, чтобы быть с ней.       Он принадлежал ей — она ощущала это всеми фибрами души. С ней он и впрямь менялся на глазах — из закрытого, угрюмого и колючего хама превращался в чувствительного, внимательного и заботливого эмпата.       И она принадлежала ему душой и телом. Иногда ей казалось, что фраза «я принадлежу Драко Малфою» отпечатана у нее на лбу, и все это видят.       Невозможно было не заметить, как Гермиона сияла рядом с ним, пусть даже это была обычная работа в паре на уроках, например, банальная варка общего зелья. Их выдавало то, как они смотрели друг на друга, беззлобно подкалывали и работали вместе четко и синхронно как слаженная команда.       Джинни временами шутила, что Гермиона нашла себе идеального партнера и конкурента, и неизвестно, кто теперь будет лучшим в конце года в табеле успеваемости.       Иногда Джиневра невзначай что-то спрашивала у нее о Малфое, не пытаясь влезать не в свое дело, но явно что-то подозревая. Это было опасно.       Им с Драко нужно было бы вести себя осторожнее, но чувства кружили голову. Молодость так наивна и непосредственна, а кроме того, не приемлет ограничительные рамки.       Ванная старост, заброшенные кабинеты, подсобка Филча, закрытые теплицы — где только они не уединялись, предаваясь любовным утехам, скрываясь от всех, и Гермиона была благодарна Драко за то, что он не задавал лишних вопросов и не пытался что-либо поменять в заведенном порядке.       Итоговые экзамены Ж.А.Б.А. Грейнджер сдала на «превосходно» по всем предметам. Малфой бы тоже получил все высшие отметки, но на защите от темных искусств экзаменатор снизил ему оценку до «удовлетворительно» лишь из-за личной неприязни — в отместку за запятнанную репутацию. То же самое произошло на трансфигурации и зельеварении.       «Это послужит вам уроком, мистер Малфой» — процитировал ей Драко слова главы экзаменационной комиссии — старого хрыча Бардоулфа Чедвика, когда они вместе с Гермионой курили после экзаменов на Астрономической башне.       Она злилась, он лишь горько усмехался.       — Они не примут меня, Грейнджер, — подытожил Малфой с каким-то обреченным смирением. — Никогда не примут. Даже если я буду вести себя безупречно до конца своих дней, они будут натянуто улыбаться мне в лицо и плевать в спину.       Гермиона не нашлась, что ответить, понуро смотря в небо и выпуская в него едкий табачный дым, отравляющий и ее, и все вокруг. Он приносил хоть какое-то облегчение.       В начале лета им предстояло посетить прощальный выпускной бал, и на этом детство заканчивалось — семикурсники получали аттестаты и отправлялись в свободное плавание.       Гермиона ждала этого знакового мероприятия с особым трепетом и волнением, поскольку планировала сделать его отправной точкой для возвращения Малфоя в волшебное общество.       Если все присутствующие — и ученики, и преподаватели — увидят, как она входит с ним в бальный зал под руку, это произведет фурор и послужит для Драко трамплином в светлое будущее. Так она наивно полагала. По крайней мере, очень хотела верить.       Гермиона упрямо не желала думать о том, как подобный сюрприз отразиться на ней самой, как отреагируют ее друзья и что будет с Роном, до сих пор считавшим ее своей будущей невестой. Она была ослеплена желанием подарить Малфою вечер триумфа.       Драко поначалу не поверил, что Гермиона серьезно вознамерилась пойти с ним на бал, даже отговаривал ее, но в конце концов его лицо осветила настолько счастливая мальчишеская улыбка, что она поняла — все не зря.       Когда до бала оставалось всего полчаса, Гермиона была уже полностью готова.       Она выбрала для особого вечера особенное платье: наполовину угольно-черное, наполовину ослепительно белое — две равные части как две контрастные стороны ее личности были слиты по центру неровной полосой мерцающей звездной пыли. В этом был скрытый символизм, который, как она надеялась, поймет Малфой. Только он мог расшифровать ее тайное послание о том, что они с ним — противоположности, слившиеся в единое, являющее собой нечто прекрасное. Нечто, достойное существования.       Пока Гермиона с довольной улыбкой разглядывала себя в зеркало, в дверь постучали.       Она никого не ждала — с Драко они договорились встретиться у входа в бальный зал. Но, возможно, он не вытерпел.       Однако на пороге стоял тот, кого она никак не ожидала увидеть. Только не сегодня. Не сейчас.       — Рон, — ее глаза расширились от шока, весьма неприятного шока, а тело напряглось. От плохого предчувствия засосало под ложечкой.       — Какой я, да? Молодец! — посмеиваясь, довольный собой, заявил он и по-свойски прошел в ее комнату — опять в бордовом, но только теперь в парадном костюме, выглядевшем получше, чем тот, что прислала ему мать на Святочный бал на четвертом курсе. — Вырвался из заповедника, все бросил, чтобы сопровождать тебя… Ух ты… — он запнулся, разглядывая ее с головы до ног, и присвистнул с выражением лица «ничего себе».       — Привет, — выдавила она, пока внутри нее все осыпалось — выстроенные на песке замки разрушались, крошились и обваливались, а прибой беспощадно смывал руины в море. — Я не… не ждала, что ты…       — Я сам не думал, что смогу, — похваляясь, сообщил он. Видно было, что гордость распирает его. — Мой Когтекрыл только научился держать на хребте наездника. Представляешь, я управляю целым валлийским зеленым драконом! — Рональд захлебывался от восторга, вдаваясь в подробности своей работы в драконьем заповеднике в Румынии. — Чарли говорит, что Когтекрыл очень покладистый даже для своего спокойного вида, но это не так. Он охренеть какой мощный. Ух, да он такой зверюга! А как только я оседлаю его…       — Рон, я… — она почти не слышала его слов, проваливаюсь в бездну с каждой минутой.       Плечи поникли, в горле застрял ком, грудную клетку сдавило до боли. Казалось, даже вздохнуть ей стало невероятно трудно.       Гермиона отошла к трильяжу и присела на стул перед ним, чтобы не рухнуть и физически. Ее лицо в отражении было смертельно бледным, несмотря на румяна с эффектом сияния.       — Что это я, правда, — осекся он, подойдя к ней сзади. — Ты очень… я такой тебя еще не видел. Ну, то есть, на Святочном балу ты была ого-го, и на свадьбе Билла и Флер тоже, но тут… Просто адское пламя меня испепели…       — Рон, я должна сказать тебе… — ком в горле никак не удавалось протолкнуть, шею вообще скрутило удавкой.       Ей нужно было выйти на свежий воздух, сбросить с себя тесный корсет и в идеале аппарировать подальше отсюда.       Их взгляды встретились в зеркале, и Рональд нахмурился, уголки его губ опустились.       — Ты же не… — на его румяном веснушчатом, обветренном от работы на лоне природы лице отразилось недоуменное подозрение. — Не собиралась идти с кем-то другим? Невилл с Луной, а кто еще? Одна мелюзга остается.       Гермиона поджала губы, на глаза уже набегали слезы, и она протяжно выдохнула, взглянув вверх, чтобы сдержать их.       — Постой, те слухи… — Рональд заметно багровел на ее глазах, и кончики его ушей становились пунцовыми, как бывало, когда он гневался или сильно смущался. — Джинни писала мне, что по Хогвартсу ходят дурацкие слухи, будто ты с Малфоем… Ты ведь не?..       — Джинни? — ее как ножом в спину ударили.       Джиневра так и не стала ей подругой, но она входила в их компанию с детства и теперь была невестой Гарри — с ней приходилось мириться, несмотря на ее длинный язык без костей и слишком непоседливый хаотичный характер.       — Это ведь бред, так? — Рональд, развернув Гермиону к себе вместе со стулом, и в разрез со своими словами смотрел на нее снизу вверх так внимательно и требовательно, как никогда. Он свирепел от одной мысли о том, что она могла связаться с Малфоем. — Вас кто-то там где-то видел. Вдвоем. Миона?!       Она обмерла под его обвинительным взглядом — чувства вины и стыда затопили ее с головой, парализовав изнутри.       Внезапно Гермиона ощутила себя настолько грязной и недостойной, что ей захотелось отмыться от этого липкого чувства.       Она уже набиралась смелости произнести вслух, что все это правда и, более того, на бал ее поведет другой кавалер — а именно Драко, но Рон все не унимался.       — Если окажется… нет, это безумие… но, если окажется, что ты и впрямь снюхалась с Малфоем, — выплюнул он ей в лицо, схватившись за края спинки стула по бокам от ее зажатых в испуге плеч. — Клянусь огнем Когтекрыла, я убью ублюдка, — его неотрывный взгляд был убедительно яростным, глаза налились кровью, и, казалось, Рональда начинало потряхивать. — А потом и…       — Ты не способен на это, — дрожащим голосом произнесла Гермиона.       Для нее это было аксиомой, но в этот момент ее уверенность пошатнулась.       — Думаешь, я тюфяк? — возапил Рон, брызжа слюной, надвинувшись на нее с искаженным от гнева лицом — она явно задела его больное место. — Ты всегда меня недооценивала, Миона. Но уж Гарри-то сможет упечь гада в Азкабан — не сомневайся.       Ее сердце сковал невольный страх за Драко. Не за себя.       — Я уверен, у Малфоя рыльце в пушку, как и у его папаши. Просто никто не копался в его грязном белье, — злорадно продолжал Рональд. — Если авроры начнут расследование, я бьюсь об заклад, они обнаружат такое, что гад до конца жизни не вылезет из-за решетки.       Раскрытые в ужасе глаза Гермионы остекленели. Перед внутренним взором моментально всплыли капли крови на малфоевской рубашке — это очевидно была кровь, и не факт, что его собственная. Его странные исчезновения и ночные прогулки по Запретному лесу, что уж говорить о его нападении на нее в этой самой спальне — все это Гермиона благополучно задвинула на задворки сознания, уступив всепоглощающей эйфории первой влюбленности.       Грейнджер доверяла Малфою, но интуитивно чуяла, что он что-то скрывает, вернее, было в нем нечто пугающее и темное, запрятанное там, куда она не могла добраться. И Гермиона заключила сделку со своей совестью, оставив эту загадку без разгадки.       Призрачные черные глаза иногда преследовали ее во сне, но реальный любящий Драко днем убеждал ее в том, что ей все лишь померещилось, что это лишь продукт ее повышенной тревожности и догадки беспокойного ума.       Сорвавшиеся с цепи мысли проносились в ее голове с бешеной скоростью.       Если сейчас она оттолкнет Рона и признается в своей связи с Малфоем, что будет дальше?       Гермиона очевидно навсегда потеряет Рональда — он люто возненавидит ее и наверняка будет мстить. А за ним и Гарри — поддержит друга, и пусть даже не в его духе было мстить, тем более, ей, но об их душевных отношениях можно будет забыть. Джинни всегда будет на стороне брата и жениха. Все Уизли посчитают ее предательницей и отлучат от семьи. Больше того, волшебное сообщество Британии однозначно будет настроено против нее и Малфоя.       Гермиона потеряет все. Она станет отступницей в глазах общественности. Сенсационной новостью на первых полосах газет на потеху зевак. Их с Драко не оставят в покое — будут преследовать в целях получения скандальных подробностей. Малфой, скорее всего, превратится в самого ненавистного персонажа светской хроники — бывший Пожиратель, соблазнивший безгрешную героиню войны, сбивший ее с праведного пути. И это в лучшем случае.       В худшем — с ним случится беда, о которой она не хотела думать.       В любом случае Драко вряд ли выдержит подобный прессинг. В конце концов он снова начнет презирать ее, а она — его. За то, что лишил ее всех перспектив и близких людей, вынудив находиться в опале.       Они не смогут быть счастливы, гонимые радикально настроенным обществом.       Даже если они сбегут на другой материк, их будут знать повсюду.       Даже если они скроются от людских глаз, то не выдержат долго вдвоем в полной изоляции.       Все закончится тем, что оба они будут несчастны и разбиты.       Как она могла не подумать о последствиях? Быть настолько эгоистичной, получая удовольствие в моменте?       Прозрение обрушилось на нее внезапно и придавило многотонной бетонной плитой.       — Это не понадобится, — отрезала Гермиона, опустив голову и потупив взгляд в пол. — Между нами ничего нет. Что за чушь? Как ты вообще мог такое подумать?       Голос предательски подрагивал, но усилием воли она смогла подавить эмоции, чтобы не вызывать подозрения.       — Я так и думал, — более спокойно сказал Рон, выдыхая, и сжал ее плечо в примирительном жесте. — Ты же не чокнутая, чтобы связаться с этим гадом после того, как он все детство обзывал тебя «паршивой грязнокровкой» и желал тебе смерти? Помнишь? Когда была открыта тайная комната: «Ты следующая, грязнокровка».       — Я помню, Рон, — слабо огрызнулась она и, попытавшись встать на ватные ноги, покачнулась.              — Тебе плохо, Миона?       — Чертов корсет давит.       Она заперлась в личной уборной и долго смотрела в небольшое круглое зеркало над раковиной, сотрясаясь от беззвучного рыдания. Слезы прочертили темные уродливые дорожки на ее припудренном — идеально намакияженном лице, испортив все.       Приведя себя в порядок и выйдя к ожидавшему ее в спальне Рональду, она, кажется, уже не была собой. Пустая оболочка, набитая стеклом и отравленная кислотной горечью.       Она двигалась на автомате, взгляд опустел и поблек — красивая безвольная кукла.       — Пойдем, Рон, — бросила она бесцветным голосом, и он с готовностью повел ее на первый этаж.              Ей пришлось в тайне выпить успокоительное зелье, но даже это не спасло ее от того, что она испытала, увидев Малфоя, ожидающего ее в безупречном черном фраке у входа в бальный зал.       Гермиона никогда не забудет его потерявшее все краски, вмиг помертвевшее лицо и взгляд, копьем пробивший ее слабую броню, — прямо в сердце. В тот момент оно треснуло пополам.       Рон держал ее под локоть как истинный джентльмен, а она машинально шла вперед словно бесчувственный робот, ничего не замечая вокруг, кроме серых глаз, в которых небо рухнуло на землю в одно мгновение. И виной тому было ее подлое предательство.       Когда первый шок сошел, Драко застыл будто немое изваяние и молча проводил их пару в зал отрешенным взглядом. Рональд бросил ему что-то едкое, но тот не ответил.       Выпускной прошел как страшный сон, что забывается с пробуждением. Все смешалось и смазалось в один серо-бурый калейдоскоп. Ее тошнило, но не от тесного корсета на тугой шнуровке. Она искала глазами Малфоя, но не находила. И все же ощущала кожей его прожигающий до костей взгляд.       Чувство вины и тревога изъедали ее изнутри весь вечер, доводя до истерики. Дежурная фальшивая улыбка приклеилась к восковому лицу, но под оболочкой блестящей выпускницы — лучшей на своем курсе — бушевал ураган.       Не выдержав, Гермиона оставила Рона под предлогом посещения дамской комнаты и сбежала с праздничного бала, где все плавно кружились в беззаботном танце.       Она шла по коридору, панически ускоряя шаг. В висках стучало, мерзкая тошнота подбиралась к горлу, живот сводило болезненными спазмами, будто Гермиона отравилась, и ее вот-вот вырвет.       Вдруг кто-то грубо схватил ее за предплечье и дернул на себя, остановив в конце коридора.       Она вскрикнула, даже не пытаясь вырваться, — ей все равно хотелось навсегда сгинуть — и подняла на нападавшего слезящиеся глаза.       Малфой.       Он рывком затащил ее в нишу и с силой вжал в стену, не заботясь о манерах, а она ничего не ощущала, кроме разрывающей грудную клетку резкой рези.       В его глазах снова плескалась тьма, клубилась и заворачивалась в торнадо. Лицо было искажено от ярости, обиды и невыносимой муки, сделавших тонкие черты хищными и отталкивающими.       — Ты ждала бала? Чтобы ударить больнее? — почти проревел он через хрип, моргая, будто пытался избавиться от соринки в глазу.       Ее трясло. Как и его.       — Сука!       Гермиона замычала, борясь с приступом удушья, когда его рука метнулась вперед и сжалась на ее тонкой шее.       — Драко, — выдавила она жалобно сквозь скованное горло, и он отпрянул от нее словно откинутый назад невидимой силой. Замотал головой, ощупывая тело, будто мог потерять его.       Снова сфокусировав на ней взгляд, Малфой посмотрел на нее с таким глубинным разочарованием и невиданной доселе ненавистью, что все ее внутренности скрутило в жгут. По щекам неконтролируемо покатились жгучие слезы, и Гермиона сползла по стене, не в силах справиться с обрушившимся на нее потоком чужой боли, смешавшейся с ее собственной.       — Прости, — сдавленный всхлип.       — Оставайся со своим вонючим рыжим псом и нарожай ему целый выводок блядских рыжих щенков, — процедил Драко сквозь зубы, брезгливо глядя на нее, забившуюся в угол и обнявшую колени руками. — Вы стоите друг друга.       И почему в тот злосчастный вечер Гермиона не оглушила Рона и не заперла его в своей комнате, чтобы провести выпускной с Малфоем? Наверно, потому что после ей все равно пришлось бы столкнуться с реальностью и кровопролитным выбором. Как она тогда полагала, в любом случае ей суждено было проиграть и остаться на поле боя с пробитой копьем грудиной.