Охота за лисьим сердцем.

      Марк молча последовал за Ло в его кабинет. Тяжелая дверь закрылась за ними, отгородив от назойливых глаз и ушей. Воздух здесь пах старым деревом, бумагой и слабым ароматом чая, что тот всегда держал на столе – островок привычного мира в океане хаоса. Ло опустился за массивный рабочий стол, заваленный свитками, письмами и учетными книгами. Он потянулся к кисточке, но рука дрогнула. Слабость, как паутина, все еще опутывала его. Он закрыл глаза, делая глубокий вдох.       — Не торопитесь, — Раздался низкий голос темноволосого. Он стоял чуть поодаль, прислонившись к стене у двери, его красные глаза внимательно скользили по комнате, отмечая каждый угол, каждую тень. Его поза была расслабленной, но лис чувствовал напряжение, как у струны. — Работа подождет пять минут. Дайте телу расслабиться в кое-то веки... От всего этого.       Шатен открыл глаза, встретив его взгляд. В этих странных, рубиновых глазах не было ни чего – лишь спокойная констатация факта и... что-то еще?       — Ты прав, Марк-сан. — Тихо согласился Ло, откладывая кисточку. — Просто... сидеть без дела сейчас хуже. Мысли крутятся как воронка. Мужчина кивнул, не отводя взгляда от окна.       — Понимаю. Тогда работайте. Я не имею права вас останавливать. Но все равно, не переусердствуйте господин Ло-эр. — Его присутствие было незримым барьером, тихим, но невероятно прочным. Шатен почувствовал, как доля тревоги отступила. Он снова взял кисточку, на этот раз рука была тверже. Он погрузился в цифры доходов с чайных плантаций, в отчеты о поставках, в просьбы о помощи от мелких торговцев.       Странник наблюдал. Он видел, как сосредоточенность постепенно вытесняла дрожь с лица Ло, как легкая морщинка концентрации появилась у него между бровей. Видел изящные, уверенные движения руки, выводившей иероглифы.       — «Не просто красивый цветочек», — Подумал кузнец с невольным уважением. — «Умный. Сильный духом, даже сломленный. И до чертиков красив.»       Время текло. Лис закончил один свиток, взялся за другой. Тишину нарушал только шелест бумаги и скрип стола. Марк не шевелился, слившись с тенью у стены, его дыхание было почти бесшумным. В дверь осторожно постучали.       — Господин Ло-эр? Можно войти?       — Войди, Ху-Мей. — Отозвался лис, не поднимая головы. Дверь открылась, и в комнату впорхнула служанка с подносом, на котором дымились две пиалы чая и лежали изящные пирожные в форме лотосов. Ее взгляд мгновенно нашел Марка. Глаза Ху-Мей округлились от любопытства, а на губах расплылась кокетливая улыбка. Она поставила поднос на свободный угол стола и, пригнувшись к Ло, прошептала так, что другой все равно услышал.       — Ох, господин! А кто это у нас тут новый? Такой... солидный красавец? Неужто поклонник? — Она подмигнула, явно пытаясь разрядить напряженную атмосферу, которую чувствовала даже сквозь стены.       Ло наконец оторвался от свитка. Взгляд его был отстраненным, усталым.       — Ху-Мей, это Марк. Мой охранник. И пожалуйста, давай без глупостей. —Он махнул рукой в сторону подноса. — И спасибо за чай.        Женщина надула губки, но не сдавалась. Она бросила еще один оценивающий взгляд на того, который встретил его абсолютно невозмутимо.       — Ох, ну охрана так охрана! Только глядите, господин, чтоб этот солидный охранник не украл чего покруче, например, ваше сердце! — Она звонко рассмеялась над собственной шуткой, сделала игривое подмигивание и выпорхнула из комнаты, оставив за собой запах жасмина и легкое недоумение. Ло тяжело вздохнул, потирая переносицу.       — Прости ее, Марк-сан. Она... очень предана и пытается как-то скрасить положение. Иногда слишком усердно. Марк лишь слегка тронул уголок губ, что могло сойти за намек на улыбку.       — Безобидно. И наблюдательно. — Он оттолкнулся от стены и подошел к столу. Шатен протянул ему одну из пиал. Их пальцы едва коснулись, передавая тепло фарфора. В этот миг он почувствовал что-то странное – не электричество прикосновения, а скорее... резонанс. Тихий внутренний отклик, как будто камертон отозвался на неслышную ноту где-то в глубине. Он резко отвел руку, удивленный этим ощущением.       Марк тоже замер на мгновение, его красные глаза чуть сузились, изучающе глядя на того. Казалось, он тоже что-то почувствовал. Но он лишь молча взял пиалу, кивнул в знак благодарности и отошел к своему месту у стены. Он выпил чай залпом, съел одно пирожное с видом человека, привыкшего быстро утолять голод, и снова занял свою позицию стража, словно ничего не произошло. Ло последовал его примеру – чай обжег горло, но придал сил. Пирожное показалось безвкусным. Они продолжили работу. Лис сосредоточился на последних бумагах, Марк – на наблюдении за окнами и дверью. Тишина снова воцарилась, но теперь она была иной – насыщенной тем невысказанным, что промелькнуло между ними.

Бум!

      Дверь кабинета с грохотом распахнулась, ворвавшись в тишину, как обвал. На пороге стоял Джон, его лицо пылало негодованием, а один из его хвостов нервно подрагивал. А оранжевые шелка колыхались вокруг него, как пламя.       — Ло-Цинсю! Мой дорогой и будущий, любящий муж! — Его голос был громким, резким, пронизанным сарказмом и раздражением. — Объясни мне сию же секунду, почему ты сидишь тут, уткнувшись в свои пыльные бумажки, словно ни в чем не бывало?! Почему вещи не собраны? Почему твоя свита бродит по храму, как потерянные овцы? Я лично рассчитывал выехать на закате, а ты, похоже, собираешься коптить небо здесь до полуночи!       Лололошка вскочил, роняя кисточку. Чернильная клякса расплылась по только что подписанному приказу. Сердце бешено заколотилось, слабость мгновенно сменилась адреналином. Марк, как тень, сместился чуть ближе, его рука невольно легла на рукоять катаны, спрятанной под плащом. Взгляд его стал острым, как лезвие, устремленным на незваного гостя.       — Джон... — Ло заставил себя говорить спокойно, хотя голос слегка дрожал. —Я... я не знал, что мы уезжаем сразу и что сборы требуются немедленно. Я полагал, что празднество и... все последующее... будет проходить здесь. Я хотел разобрать самые неотложные дела, чтобы накопились за это время.       Харрис фыркнул, закатив глаза с преувеличенным презрением. Он шагнул в комнату, его аура давила, как физическая тяжесть.       — Знал, не знал, моя жемчужина, – это твои проблемы, а не мои! Твои отговорки звучат как жалкое лепетание испуганного щенка!       — Ты должен быть готов к отъезду. Я уже предвкушаю нашу... Душевную поездку. — Его улыбка стала сладкой и опасной. — Жду не дождусь.       Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжали свитки на полках.       Ло схватился за голову, дыхание его стало частым и поверхностным. Паника, холодная и липкая, сжала горло.       — Сейчас. Все происходит слишком быстро...       — Ло-эр. — Глубокий, спокойный голос мужчины прозвучал рядом. Теплая, сильная рука легла ему на спину между лопатками. — Дышите. Глубоко. Вдох... Выдох... Сейчас паника – это большая роскошь. И нам она не должна быть доступна.       Шатен зажмурился, пытаясь следовать указаниям. Голос темноволосого, твердый и уверенный, стал якорем. Он почувствовал тепло его ладони сквозь ткань ханьфу. Постепенно дыхание выровнялось, сердце перестало колотиться так бешено. Он открыл глаза, встретив спокойный рубиновый взгляд.       — Спасибо, Марк, —Прошептал он. — Ты... ты прав. Паника ни к чему. Пойдем... собираться. Марк кивнул.       — Соберемся. А я предупрежу остальных. — Он не сразу убрал руку, дав тому еще пару секунд опереться на эту молчаливую поддержку, затем развернулся и вышел из кабинета, его шаги были быстрыми и решительными.       Лололошка остался один посреди разгрома, вызванного визитом Джона. Он посмотрел на чернильную кляксу, на разбросанные свитки. Затем глубоко вздохнул и направился в свои покои. Пришло время упаковывать не только вещи, но и остатки своей прежней жизни.

***

      Последние лучи заходящего солнца окрашивали небо в багрянец и золото, отбрасывая длинные тени от двух роскошных, тщательно убранных повозок. Джон расхаживал перед своей, нервно похлопывая веером по ладони. Его лицо светилось нетерпением и триумфом. Дженна и Саймон уже сидели внутри, их лица были бесстрастными. И вот они появились.       Харрис замер, затаив дыхание. Ло шел к второй повозке, ведомый под руку Марком. На нем было великолепное небесно-голубое ханьфу из струящегося шелка, расшитое причудливыми серебряными и золотыми узорами, напоминающими морозные завитки или лисьи следы. Поверх был накинут плащ с меховой оторочкой и глубоким капюшоном.       Его лицо скрывала изящная мяньша – вуаль нежно-голубого оттенка с серебряными нитями и крошечными серебряными капельками и бусинками по краю, которые тихо звенели при каждом шаге. На шее, запястьях и даже щиколотках сверкали украшения из чистого серебра – тонкие цепи с подвесками в виде капель и лун. Волосы, убранные в сложную, но строгую прическу, украшал серебряный гребень с загадочными символами. На ногах – сапоги из тончайшей кожи каобабо, мягкие и бесшумные. Он выглядел хрупким, эфирным существом из другого мира, закованным в красоту и драгоценности – живым трофеем.       Позади шли Люциус, выглядевший растерянным и не по-дворцовому одетым, и Дилан, чье лицо было маской. Ху-Мей стояла на ступенях храма, махая им вслед, ей предстояло остаться старшей.       Джон не выдержал. Он шагнул навстречу, сияя, и протягивая руку.       — Моя жемчужина! Ты ослепителен! Позволь мне... — Лололошка покачал головой, движение было едва заметным, но недвусмысленным. Он не замедлил шаг и проследовал мимо Джона прямо ко второй повозке. Марк открыл дверцу, помогая подняться, и сам встал на подножку, явно не собираясь заходить внутрь.       Лис опустил руку, его улыбка на миг превратилась в оскал, но он мгновенно взял себя в руки.       — Капризничаешь? Мило... — Пробормотал он с натянутой нежностью. — Ну что ж, твоя воля... пока.       Он развернулся и направился к своей повозке. Дилан заколебался, бросив взгляд на повозку Ло, потом на Джона.       — Джон-эр... Разрешите мне сопровождать Ло-эр? В его повозке? — Спросил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.       Харрис остановился, повернув голову. Его взгляд стал холодным и оценивающим.       — О? Столь нежное попечение о моем будущем супруге? Так трогательно. — Он сделал паузу, играя веером.       — Ладно. Но при одном условии, мой верный Ди. Ты будешь докладывать мне регулярно о самочувствии и... настроении моей жемчужины во время пути. Каждую остановку. Понятно?       Дилан почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он поклонился, скрывая выражение лица.       — Как прикажете, господин. — Он быстро направился ко второй повозке. Люциус и Марк стоявший на подножке пропустили его внутрь, их взгляды были красноречивы – никто не рад такому попечению.       Марк взглянул на Ло, сидевшего в глубине повозки.       — Я буду наверху. Там лучший обзор. Если что – я сразу предупрежу об опасности. — Его голос не допускал возражений. Лис хотел возразить, беспокоясь о нем, но увидел решимость в этих красных глазах.       — Хорошо, Марк-сан. Но... когда я буду спать – то ты тоже спишь внутри повозки. А не на холодной крыше. И это не обсуждается.       Марк смерил его взглядом, затем коротко кивнул.       — Договорились. — Он ловко взобрался на крышу повозки, заняв позицию, как хищная птица на скале. Кучер щелкнул бичом. Повозки тронулись, скрипя колесами по дорожке. Ху-Мей махала все отчаяннее, пока они не скрылись за поворотом.       Повозка мягко покачивалась на неровностях дороги. За окном мелькали уходящие в темноту поля, силуэты деревьев. Внутри царило напряженное молчание, нарушаемое лишь скрипом рессор и звоном украшений на вуали. Люциус ерзал на сиденье, его взгляд метался от закутанного в плащ и вуаль Ло к хмурому Дилану, который с видом человека, выполняющего неприятную обязанность, разбирал свои свитки с травами и рецептами, пытаясь расшифровать состав Джонового афродизиака.       Не выдержав тишины, Люциус громко вздохнул.       — Ло-эр? Можно вопрос? Не по делу... просто... мне всегда было интересно. — Он помялся слегка.       — Почему? Почему кицунэ скрываются? Почему на вас идет охота? Ведь в старых хрониках... ну, не так уж много конкретного сказано о причинах. Просто истребляли. Но за что? В чем была везкая причина?       Он искренне не понимал. Его мир – дворцовые интриги, борьба за власть – казался ему более логичным злом.       Ло оторвал взгляд от темного окна, за которым маячила лишь тень Марка на крыше. Он медленно снял мяньшу, освобождая лицо. В его глазах отразилась усталость и глубокая печаль. Он закрыл книгу, которую безуспешно пытался читать.       — Раньше, Люциус, — Начал он тихо, голос звучал как далекий ветер. — Люди и кицунэ не всегда враждовали. Были времена... не идеальные, но времена сосуществования. Даже доверия между нами. Он сделал паузу, собираясь с мыслями.       — Но потом... случилось Нечто. Неурожай и голод. Страшный и беспощадный. Страна начала страдать. — Его взгляд стал отстраненным, будто он видел не стену повозки, а картины прошлого. — Люди искали виноватых. Император и его двор оказались слишком далеки, слишком погрязли в своих распрях. А тут... тут как раз под руку подвернулись мы. Кицунэ. Слишком красивые, слишком странные, слишком... другие.

***

       Пыльная площадь провинциального городка гудела от обычной утренней суеты. Среди толчеи выделялся юный кицуне с золотыми прямыми и пышными волосами и живыми глазами цвета жидкого золота. Он был приемным сыном немолодого странствующего торговца, человека по имени Хэнь. Когда кошелек Хэня пустел, а товар не шел, Арнир выходил на импровизированную сцену – расчищенный пятачок у фонтана. Под простенький напев свирели, что извлекал сам Хэнь, мальчишка пускался в пляс. Его движения были легки, почти воздушны, а хвост, обычно скрытый под длинной одеждой, едва уловимо подрагивал в такт, добавляя выступлению странного очарования.       В тот день мужчина особенно выложился, пытаясь приманить покупателей к скромному лотку отца. Он кружился, взмахивал руками, изображая полет птицы, когда гул толпы сменился нарастающим рокотом. По главной улице, разгоняя народ, двигалась роскошная императорская колесница, окруженная свитой в блестящих доспехах. Внутри, под балдахином из шелка, восседали сам Император и его супруга.       Колесница замедлила ход как раз напротив танцующего Арнира. Император, устало облокотившийся на подушку, вдруг оживил взгляд. Его проницательные глаза остановились на фигурке кицуне. Он махнул рукой, и процессия замерла. Император смотрел, не отрываясь, пока тот под последние ноты свирели не замер в низком, изящном поклоне. На площади воцарилась тишина.       Император неспешно поднялся и сошел с колесницы. Подойдя к ошеломленному Арниру, он протянул ему небольшую табличку из темного дерева с императорской печатью. — Танцуешь с душой, мальчишка. — Произнес Император, и его голос, тихий, но полный власти, заставил Арнира вздрогнуть. — Красиво. Необычно. Будь гостем на сюнюй моего сына в столице через полмесяца. Пусть и он оценит твой дар.       Арнир машинально взял табличку. Его пальцы дрожали. Он бросил взгляд на отца. Хэнь стоял, сгорбившись, его взгляд был прикован к пыльной земле под ногами. Ни слова протеста, ни благодарности – только тяжелая, каменная тишина и внезапно прорезавшая в его глазах жадную искорку расчета.       — «Спасение. Наконец-то.» — Колесница тронулась, оставив Арнира стоять посреди площади одиноким островком в море завистливых и восхищенных взглядов. Возгласы "Ого!", "Вот повезло!", "Сам Император!", "Везунчик несусветный!" обрушились на него. Ему стало дурно. Эта табличка жгла ладонь. Он хотел швырнуть ее под ноги толпе, сбежать подальше от этого всего. Он повернулся к отцу, который уже подошел.       — Отец, я не могу… Я не хочу… —Начал было Арнир, запинаясь.       Хэнь схватил его за запястье выше таблички. Его пальцы, грубые от работы, впились в кожу. Голос отца, обычно такой спокойный, стал шипящим и отчаянным:       — Не можешь? Не хочешь? — Он наклонился так близко, что Арнир почувствовал запах дешевого табака. — Ты видишь, в какой грязи мы барахтаемся? Ты видишь эти дыры на моем кафтане? Чувствуешь пустоту в желудке? Мы нищие, Арнир! Последние медяки уходят на хлеб, да и тот черствый! Эта табличка – не прихоть, это спасательный круг! Ты – единственный, кто может вытащить нас из этой трясины! Ты хочешь, чтобы я сгнил на обочине дороги? Чтобы мы оба протянули ноги в какой-нибудь канаве?        Арнир хотел возразить, сказать, что есть другой путь, что они могут работать больше, уехать… Но слова застряли в горле. Он видел эту канаву. Чувствовал пустоту в желудке. Видел безысходность в глазах отца, прикрытую этой внезапной жадностью. И он понял: другого выхода, по крайней мере, в глазах Хэня, действительно не было. Он опустил голову, сжимая ненавистную табличку так, что дерево впилось в ладонь. Молчание было его согласием.        Прошло две недели. Они добрались до столицы. Отец продал последнее, что у него было, купил кусок недорогого, но яркого шелка и отнес в мастерскую. Там за сумму, которая оставила их почти без гроша, сшили открытый, соблазнительный гуэй-и для танцора-мужчины. Арнир примерял его со стыдом и отвращением. Наконец, настал день сюнюй...       Отец проводил его до ворот Императорского Дворца. Перед тем как Арнир шагнул в зияющий рот чужой, пугающей роскоши, Хэнь схватил его за плечо. Его голос был низким, наставительным, лишенным какого-то либо тепла.       — Слушай сюда, парень. Ты должен понравиться. Должен. Влюби в себя этого напыщенного индюка, сынка Императора. Зацепи его. Когтями вцепись, но добейся своего. Он ткнул пальцем Арниру в грудь.       — И помни: без вести о помолвке – не возвращайся. Понял? Не на что тебе возвращаться. Иди.       Арнир не оглянулся. Он вошел, чувствуя, как яркий шелк гуэй-и, открывающий его плечи и часть груди, живота, кажется ему позорным рубищем. Дворцовый двор был заполнен претендентами. Дети знатных фамилий, богатые купцы, красавцы и красавицы в ослепительных нарядах. Они кучковались, перешептывались, бросали на Арнира косые, оценивающие взгляды.       Одна группа, состоящая из изнеженно выглядевших юношей, явно что-то обсуждала, тыча в его сторону пальчиками. Арнир сделал вид, что не замечает. Он нашел тихий уголок в тени колоннады и стал ждать своего выхода, стараясь дышать ровно и гася дрожь в коленях. Его хвост нервно подергивался. Наконец-то произнесли, его имя.       — Арнир, сын торговца Хэня! — Громко провозгласил церемониймейстер императора. Арнир встал, сглатывая комок в горле, и вышел на освещенную солнцем площадку перед павильоном, где восседал сам виновник торжества – Лон-сан, сын Императора, прозванный Мирцем за любовь к роскоши и удовольствиям.       Лон-сан сидел на резном троне, подпирая щеку рукой. Его красивое лицо выражало предельную, томную скуку. Он тихо зевнул, прикрыв рот изящной кистью. Арнир глубоко вздохнул.       — «Ради отца. Ради того, чтобы не умереть от голода.» — Он поклонился, низко и формально, затем встал в исходную позицию. Музыканты тронули струны.       Он начал танцевать. Старался вложить в движения всю свою боль, стыд, отчаяние и гнев. Он кружился, прыгал, его гуэй-и развевался, как крыло странной птицы. Он дошел до середины своего номера, до кульминационного вращения…       И в этот момент случилось непредвиденное. С грохотом, откуда-то сбоку, упали несколько больших бронзовых чаш на подставках. Вероятно, их задел неловкий слуга. Из них хлынуло масло, в котором плавали горящие фитили! Масляные реки с пылающими островками устремились прямо к ногам танцующего Арнира! Лон-сан вскинул руку, чтобы остановить танец, крик замер у него на губах. Он обомлел.       Вместо того чтобы отпрыгнуть, Арнир… вписал огонь в свой танец. Его ноги, обутые в легкие сандалии, стали двигаться быстрее, резче. Он не гасил пламя, он разгонял его! Широкими взмахами подола своих штанов он раскидывал горящие капли масла, создавая вокруг себя причудливый, опасный узор из огня. Толпа ахнула. Но этого Арниру показалось мало. Взгляд его метнулся по сторонам. Он увидел солонку на одном из низких столиков с угощениями для принца.       Молниеносный прыжок – и он перелетел через язык пламени, схватил горсть соли и так же стремительно вернулся обратно в пляшущий круг огня. В такт музыке он рассыпал соль прямо на горящее масло у своих ног. Огонь вспыхнул ослепительным, ядовито-желтым пламенем, почти в тон его золотистого гуэй-и! На лице Мирца скука сменилась изумлением, а затем – неподдельным интересом. Увидев это, Арнир, сам себе удивляясь, позволил себе короткую, дерзкую улыбку. Он продолжил танец.       Огонь лизал его ноги, соль хрустела и резала кожу сквозь тонкую подошву сандалий, масло делало каждое движение скользким, опасным. Еще один резкий рывок – теперь в другую сторону. Его цель – кувшин с сакэ на другом столике. Он схватил его, высоко поднял и с силой выплеснул сакэ на желтое пламя перед собой. Огонь взметнулся вверх столбом чистого, холодного синего пламени! Арнир кружился в этом сине-желтом аду, его фигура была то видна, то скрывалась за языками пламени. Музыка нарастала, достигая финала. Арнир чувствовал жар, боль в ногах, головокружение, но не останавливался. Последний аккорд…       Арнир замер на мгновение, затем сделал невероятно широкий, мощный взмах обеими руками. И словно по волшебству, порыв ветра, созданный этим движением, сдул остатки синего и желтого пламени через головы ошеломленных зрителей во двор, где оно погасло, рассыпавшись искрами в сумеречном воздухе. Тишина. Глубочайшая, оглушительная тишина. Потом взрыв аплодисментов.       Но Арнир смотрел только в одну точку – на трон Мирца. Лон-сан стоял. Все следы скуки исчезли. Его глаза горели таким же ярким, завороженным огнем, что только что плясал у ног танцора. Он не смотрел, он пожирал Арнира взглядом.       Не долго думая, принц шагнул вперед, к краю павильона. Его голос, обычно ленивый, звенел незнакомой решимостью: — Танцор! Ты… ты нечто невообразимое! — Он сделал паузу, и на его губах появилась самоуверенная улыбка. — Будь моим мужем. С этой минуты.       Арнир стоял, переводя дыхание. На ногах – сажа, соль и масло. Сердце бешено колотилось. В ушах еще стоял гул аплодисментов и властный голос принца.       — Мужем? — Он посмотрел на Лон-сана, на его роскошные одежды, на уверенность в позе. Потом мысленно увидел отца, его жадные глаза, его слова: "Без вести о помолвке – не возвращайся*". Он опустил глаза, потом медленно поднял их снова на принца. Внутри все сжалось в холодный комок. Он сделал шаг вперед и склонил голову в знак согласия.       — Я согласен, Ваше Высочество, —Произнес он тихо, но четко. А в голове пронеслось, как эхо: «Всё ведь, ради отца?»

***

       Ло снова вздохнул, возвращаясь в мрачную реальность повозки.       — Но то было давно. Золотой век, если он и был, закончился. Годы спустя... в Империи, где я родился, случился страшный неурожай. Голод. Отчаяние. Его голос стал жестче.       — Продажные чиновники, желавшие отвести гнев народа от себя, нашли козлов отпущения. Нас. Кицунэ. Они пустили слух, что это мы виноваты. Что мы, из иного мира, тайно высасываем жизненную силу из земли, наслали проклятие бесплодия на поля. Особенно рьяно они указывали на то, что Императрица – кицунэ, и ее потомство – чужая кровь на троне – принесло империи только беды. Звучит как бред сумасшедшего, не правда ли?       В голосе лиса прозвучала горькая ирония.       — Но голодный, отчаявшийся народ поверил. Слухи разнеслись как чума. Начались погромы. Сначала в кварталах, где жили кицунэ. Потом... везде, где их могли найти. Чиновники, возглавляемые Варнером – главным клеветником и интриганом, – лишь делали вид, что пытаются остановить насилие. На деле они его поощряли, направляли. Он сжал кулаки.       — По слухам, вскоре после начала погромов... пропал муж Императора. Тот самый кицунэ из прошлого, или его потомок. Не пропал – скорее, был вынужден скрыться или... погиб. А на его место пришла новая, правильная Императрица. Человек. Она заняла место рядом с Междумирцем.        Он замолчал, глядя в темноту за окном.       — С тех пор охота не прекращалась. Просто стала... тише. Изощреннее. Мы научились прятаться. — Люциус слушал, затаив дыхание, его юношеское лицо отражало ужас и непонимание такой жестокости.       — Но... но это же Несправедливо! — Вырвалось у него.       — История редко справедлива, юнец. — Хрипло проговорил Дилан, не отрываясь от своего свитка. Он тоже слушал, и в его глазах мелькало нечто большее, чем просто профессиональный интерес к истории гонений. Возможно, тень сожаления или нового понимания. Он знал версию победителей – людей. Услышать версию жертв... было откровением.       — Она пишется победителями. Или теми, у кого громче голос и острее меч. — Он снова углубился в иероглифы, пытаясь найти ключ к яду, опутавшему Ло, еще более ожесточенно. Шатен ничего не ответил Люциусу. Он снова натянул мяньшу, скрывая лицо, и откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза.

***