Поезд дальше не следует

О, значит всё-таки Арсений не сошёл с ума. Или они сошли с ума вдвоём. — Чего? — Ну я тебе рассказывал, когда мы в нормальном метро ехали. Как раз перед тем, как сюда попасть. В голове всплывают обрывки рассказа, который Арсений стремительно старался игнорировать, но теперь он уже жалеет об этом. Сейчас это всё слушать просто нет физических сил, потому что от гнилостной вони слезятся глаза и кружится голова. Больше всего на свете хочется вдохнуть чистого свежего воздуха, хоть на несколько секунд, но такой роскоши тут явно не найдётся. — Ощущение такое, словно это было в прошлой жизни, — говорит Арсений, ещё глубже кутаясь лицом в пальто. — И что будем делать? — Ну рабочие, когда впервые увидели это вот всё, решили сдирать это всё с колонн и выбрасывать. Может, и мы попробуем? Арсений смотрит на Антона самым недоверчивым взглядом из всех возможных, но тот лишь пожимает плечами и делает первый шаг по мясу. Оно мерзко хлюпает под ногами, выпуская красноватый сок, и Арсения передёргивает. Накатывающая волнами тошнота не предвещает ничего хорошего. Он бы с удовольствием постоял на своём веганском пятачке, не рискуя прикасаться к гнилой плоти, но учитывая масштабы их «работы», Антон в одно лицо будет отдирать это мясо от всех поверхностей не один час. Поэтому, собрав волю в кулак, Арсений ступает на мясной ковёр. Опять звучит этот отвратительный звук, и он старается туда даже не смотреть. Видимо, ботинки нужно будет выкинуть сразу же по возвращении. Подойдя к колонне почти вплотную, Арсений пытается высмотреть хоть какой-то край или уступ, за который можно будет зацепиться и сдёрнуть слой мяса, чтобы не ковырять его ногтями. Но нет, оно абсолютно гладкое и цельное по всей поверхности, словно один огромный кусок с туши не пойми какого зверя. Не факт, что реально существующего. Уже собравшись с мыслями и натянув рукав пальто на всю ладонь, чтобы хотя бы не голыми руками это всё трогать, Арсений боковым зрением замечает какое-то мелкое движение. Он присматривается к колонне, и с ужасом понимает, что белые прожилки, обильно покрывающее мясо, это не жир. Это грёбаные опарыши, которые медленно извиваются, копошась в питательной для них среде. Арсений с замершим сердцем отступает назад, в нос ударяет очередная волна вони, и желудок всё-таки перестаёт вывозить всё происходящее. Рвотные спазмы сгибают Арсения пополам, и его выворачивает. В глазах темнеет, а на языке оседает отвратительный горький привкус. Его шатает, но даже в таком состоянии он не будет использовать мясную колонну в качестве опоры. Ещё один спазм выворачивает его наизнанку, и ноги подкашиваются сами собой, но Арсений запрещает себе падать. Он вытирает рот рукавом пальто и заставляет себя выровняться и смотреть только в потолок, потому что хоть там нет ни мяса, ни опарышей. Нужно просто переждать. Это пройдёт. У этого ебучего закулисья не получилось его запугать, так оно решило испытать прочность его желудка. Арсений чувствует, как сбоку его подхватывают под руку, позволяя перенести вес и хоть немного расслабиться. Даже окружающая вонь уже так сильно не беспокоит, как происходящее прямо сейчас с его телом. Тошнота не хочет его так легко отпускать, но желудок пуст, и остаётся только блевать желчью, но Арсений упорно сдерживает в себе эти порывы. — Нормально? — беспокойно спрашивает Антон. — Мгм, — мычит Арсений в ответ, боясь даже открыть рот и продолжая упрямо смотреть исключительно вверх. И какого чёрта слёзы заливаются в уши? Какого чёрта он вообще плачет? Внутри просыпается ужасное чувство жалости к самому себе, и хочется просто человеческого в кроватку и горячего чаю. — Водички? — Мгм, — соглашается Арсений, и ему в руку вкладывают бутылку. На свой страх и риск он делает несколько больших глотков, буквально ощущая, как вода опускается вниз по пищеводу, а остатки её льёт прямо из бутылки на лицо. Смыть дурацкие слёзы. Измученный желудок принимает даже такое несерьёзное подношение, и тошнота слегка отступает. Зато сейчас можно хотя бы говорить без риска для самого себя и собеседника. Антон всё ещё продолжает его поддерживать, уложив свою руку на его спину, и Арсений невероятно благодарен ему за помощь. Антон и правда носится с ним, как с маленьким, сначала порез, потом мокрое пальто, теперь вот тошнота. Человек с невероятным терпением. Арсений уже готов даже повернуться к нему и выразить словами свою благодарность, как Антон говорит: — Пойдем в тот конец зала, там дверь есть. — Дверь? — Арсений присматривается к противоположной стене, и действительно замечает тёмный прямоугольник в стене. Которого — конечно же! — не было раньше, иначе они сразу же направились бы к нему. — Да, давай к ней, потихонечку. Медленными шагами они начинают своё движение через весь зал станции. Шаги по-прежнему неприятно чвякают под обувью, но Арсений старательно это игнорирует, сконцентрировав всё своё внимание на двери. Хоть бы она была открыта. Антон продолжает поддерживать его и помогает идти. На самом деле в этом нет какой-то острой необходимости, и Арсений, хоть и не быстрой, но всё же уверенной походкой мог бы добраться и сам, но Антону об этом говорить не хочется. И чтоб отпускал из этих вынужденных полуобъятий тоже не хочется. Последнее время в принципе Антон ощущается самым близким человеком. Определенно, это потому, что кроме него никто другой в арсеньевский круг общения и не входит по понятным причинам, но всё-таки, если объективно посмотреть, то Антон добрый и отзывчивый. Хороший, одним словом. А ещё с ним безопасно. Как-то сама по себе внутри сформировалась такая ассоциация, что Антон равно безопасность. То ли потому, что он и правда больше знает о закулисьях и их приколах, то ли просто потому что он всегда приходит на помощь. И вообще, без него Арсений откинулся бы от потери крови ещё после пореза стеклом. Ну ладно, может, и не настолько всё драматично бы складывалось, но всё-таки вместе с Антоном проживать это путешествие явно проще, чем могло бы быть без него. Кто бы мог подумать. А ведь ещё несколько дней назад Арсений считал Антона оторванным от жизни раздолбаем, помешанным на городских легендах разных уровней всратости. Вот уж точно, что жизнь — лучший сценарист. Теперь Арсений и сам часть городской легенды. Вряд ли, конечно, он сможет хоть с кем-то обсудить это приключение, когда выберется, чтобы его не посчитали сумасшедшим, но представление о мире это явно переворачивает. Арсений обещает себе, что все дальнейшие Антоновы истории он будет слушать максимально увлечённо. А кто его знает, с такими приколами вдруг реально пригодится когда-нибудь. Уже подходя к двери, Арсений замечает, что на ней нет никакой опознавательной надписи или таблички. Просто дверь. С ручкой, которую Антон дёргает и она сразу же поддаётся. Дверь беззвучно открывается, являя им вид на сплошную тьму. Даже очертаний предметов не разглядеть. — Стрёмно выглядит, — говорит Антон, только теперь отпуская Арсения, отчего он тихонько вздыхает. — Фонарик? — Да, да, щас, — Антон начинает шариться по карманам, отыскивая фонарик, и наконец найдя его, пытается включить, но тот не подаёт признаков жизни. — Разрядился по ходу. Ну конечно. Конечно, они должны лезть в непонятную тёмную комнату без света. План надёжный, как швейцарские часы. — Ну, пойдём так. Держи меня за руку, чтоб не потеряться, — говорит он, а внутри Арсения что-то ёкает, когда он обхватывает ладонь Антона. Наверное, снова желудок шалит. Антон шагает вперёд и Арсений буквально дышит ему в затылок, ступая следом. Как только они вдвоём заходят во мрак, дверь за Арсением захлопывается, словно сильный поток ветра заставил её это сделать. Или кто-то с другой стороны, но он старается об этом не думать. Он часто моргает, надеясь, что глаза привыкнут к темноте, и можно будет хотя бы увидеть силуэты предметов и Антона. Но этого не происходит, а перед взором всё ещё непроглядная темень, и от этого начинает казаться, что на них кто-то смотрит из тёмных углов. Арсений передёргивает плечами, стараясь согнать с себя это дурацкое ощущение, которое навеяно лишь разыгравшейся фантазией. Тем более, что в собственной ладони все ещё ощущается теплота Антоновой, и это действует на Арсения как персональный антистресс — он начинает неосознанно жамкать чужие пальцы. Судя по тому, что они так и не двигаются дальше, Антон тоже привыкает к темноте и у него тоже это не особо хорошо получается. Арсений слышит, как тот делает шаг вперёд, не выпуская его руку, и продолжает стоять и дальше. — Антон? — шёпотом зовёт Арсений. Почему-то совсем не хочется тут шуметь. — Почему мы не идём? — Некуда идти, Арс. Тут стена, — Антон тоже шепчет. — В смысле? Какая стена? — Каменная, видимо. Я рукой в неё упираюсь сейчас, дальше прохода нет. Выдох получается дрожащим. Арсений прижимается ближе к Антону и тихо надеется, что они выберутся из этой комнаты как можно быстрее, потому что, во-первых, тут ужасно темно, а во-вторых, пространство настолько маленькое, что одно неверное движение — и они упрутся друг в друга как селёдки в консервной банке. Как же он ненавидит эти маленькие пространства — Арсений никогда бы не подумал, что у него может быть клаустрофобия, но после невероятно узкой вентиляции она стремительно развивается и заставляет заметно паниковать. — Может, есть проход куда-то в сторону? — с угасающей надеждой спрашивает он, а Антон вздыхает тяжело и, судя по шуршанию, водит ладонями по стене. — Мне тогда надо отпустить твою руку. Цепляйся за плечо или за бок мой, чтоб не так очково было. Арсению хочется или кричать что есть силы, или сжаться в крохотный комок и не издавать ни звука. Руку чужую отпускать объективно страшно — в этом пространстве может произойти совершенно что угодно, а сейчас у них есть хоть какая-то точка опоры друг в друге. Арсений крепче сжимает чужую ладонь в своей — если он полностью отцепится от Шаста, то снова потеряется, отстанет и заблудится в этой абсолютно тёмной комнате. А он так сильно не хочет этого… Кажется, что закулисье стало какой-то извращённой версией его личного ада, иначе он не понимает, зачем над ним так беспощадно издеваются. Неужели он был настолько плохим человеком, что сейчас заслуживает оказаться здесь? Одной рукой он неуверенно отцепляется от Антоновой. По всей длине он ползет ладонью вверх и, наконец, кладет её на напряженное плечо, отыскав его наощупь. Отлично, одну пристроил — как так же вслепую найти второе плечо, он не знает, но это волнует сейчас меньше. Арсений застывает и точно хочет кричать так оглушительно громко, чтобы стены затряслись, а связки заболели от напряжения. Но страх настолько сковывает, что он не может вдохнуть даже крохотный глоток воздуха — лёгкие словно отказываются работать в принципе и точно так же застывают от безмолвного ужаса. У него что-то на ноге. Ощутимо тёплое и влажное, напоминающее склизкий комок из червей или и вовсе часть того огромного щупальца, которое старалось утащить его на дно затопленного тоннеля. Штанина от этого «нечто» моментально намокает и это было бы не так страшно, если бы слизь не стала расползаться по его телу вверх, стремясь влезть и под одежду. — Арс? — Антон ведет плечом, на котором лежит рука, чтобы привлечь к себе внимание. Арсений не отвечает. Он боится даже пальцем пошевелить рядом с этим странным существом, которое обвило его ногу в икре и теперь пульсирует там, выжидая. Мокро — штанина вся пропиталась непонятно чем, а существо продолжает генерировать неизвестную жидкость, от которой пробегает холод по всему телу. По ноге она течёт вниз, влага впитывается в носки и ботинки и вытекает дальше, образовывая под ним полноценную лужу. Антону ответить он не может — кажется, что на любой его возглас или движение, склизкая масса отреагирует бурно, разорвётся в противном крике и прыгнет на него ещё выше. Возможно, склизкое нечто обовьёт его торс и начнёт выпускать свою скользкую жидкость, а возможно залезет ему на лицо и задушит своим тельцем. Потому что икру сжимает ему ощутимо, словно ему хотят сломать кость, стараясь выдавить из ноги все внутренности, которые там только есть. Опять какая-то неведомая ебанина хочет покалечить ему конечности. — Потрогай меня пальцем по плечу, если у тебя что-то не так, — Антон шуршит руками по боковым стенкам и старательно выискивает выход. Он весь крутится как волчок, а ладони его, кажется, везде. На стенах, на Арсении, на полу, на потолке — чужие руки щупают всё, что только можно пощупать. Арсений не уверен, что на нем есть что-то способное помочь им выйти из этой крохотной комнаты, но его Антон трогает чуть ли не всего, начиная от головы и заканчивая ладонями. Арсений тыкает его пальцем в плечо — в ноге уже начинает разрастаться заметная боль, которую становится сложно игнорировать и не издавать при этом ни звука. Неужели ему действительно хотят сломать ногу, воздействуя на неё таким странным образом? — Что такое, Арс? Чужая нога оказывается непроизвольно близко к его промежности, а комната становится будто в разы меньше. Арсений и так не мог полноценно дышать, а Антон, теплом своего тела, ещё и перекрывает доступ к более-менее свежему воздуху… Если после них двоих он тут ещё остался. Арсений едва-едва может пошевелить ногой, но зато отчетливо ощущает, как к мокренькому телу добавляются колючие и цепкие лапки. Не замечая препятствия в виде плотной ткани брюк, они тут же впиваются в кожу и основательно цепляются за конечность. Хочется позорно пискнуть от боли, но Арсений лишь шипит, стараясь особо не шуметь. Всё ещё не понятно, реагирует ли это существо на его голос или ему важна только его нога, но проверять не сильно хочется. Антон разворачивается, видимо, к нему лицом, потому что Арсений чувствует его дыхание на своем лице… Неужели эта комната изначально была настолько тесной, что Антону теперь приходится втиснуться своей коленкой между его ног, а головой чуть ли не в лоб упереться. Видимо, Антонова нога касается херни на его икре, потому что снизу слышно противное трещание, а лапки впиваются в кожу с новой силой. — Я понял, — Антон чуть отодвигается в сторону, чтобы больше не тревожить неизвестное существо, а сам руками елозит по стене около его головы. Арсению остаётся только стоять и стараться не двигаться, потому что ногу всё равно жалко, а провоцировать на её съедение он не хочет. Антон прижимается к нему грудью, а руками пробегается по остатку пространства рядом с руками. От холодных пальцев, едва коснувшихся кожи на шее, передёргивает — чужое тело с каждой секундой всё больше и больше вдавливает его в стену. Арсений своей грудной клеткой прямо чувствует, как быстро бьётся чужое сердце. — Арс, позади тебя осталась та дверь, — выдыхает Антон прямо ему в лицо. Комната сдавливает их со всех сторон, заставляя ютиться покрепче друг к другу. Унизительно-то как! Он почти полностью прижимается к Антону, каждой частью тела прилипнув к чужой. Ему неловко ужасно — его тело так непроизвольно плотно, буквально всё вжалось в Антона. Самое неловкое, кажется, что ему приходится дышать буквально в чужие губы, потому что у них буквально нет пространства, чтобы отвернуться друг от друга. Ногу всё ещё сдавливает и от этого тоже надо избавляться, но в такой тесноте он не может даже вдохнуть спокойно лишний раз. Он вообще ничего не может! — Дай мне рукой пролезть под твою спину, я постараюсь открыть её, — Антон тяжело дышит, опаляя Арсеньевы губы жаром, и от этого совершенно не легче. — Давай, — Арсений выдыхает максимально показательно, но ему действительно сложно дается любое движение в этой коморке. Ещё блядский Антон, который своим большим торсом всё прижимается и прижимается, не давая ни на долю секунды задуматься о хоть какой-то свободе. Чужая рука ощутимо скользит по спине, задевая, наверное, каждый отдел его позвоночника. У Арсения от давления острых костяшек по своей спине пробегают такие мурашки, что их можно сравнить с чем-то покрупнее. Он выгибается, чтобы Антон смог дотянуться до ручки, но выгибаться и некуда — спереди тоже Антон, и вжаться ещё сильнее не получится. И как же неловко, черт возьми. В поясницу давит ручка двери и чужая ладонь, которая эту ручку старается обхватить. Антон дышит ему прямо в ухо, отчего ситуация выходит ещё более неловкой, чем могла бы быть. Дышать в комнате уже абсолютно нечем, воздух настолько сильно спёртый, что начинает ощутимо побаливать голова. Он ненавидит уже эту чертову каморку — на ногу село непонятное нечто, Антон сжимает его всем своим телом, не давая и шанса на адекватное существование, воздуха мало. Да выпустите его, уже, черт возьми! Свет ослепляет — Арсений жмурит в страхе глаза, когда неожиданно у него появляется возможность видеть. В спину больше ничего не давит, но в тоже время, потеряв точку опоры, он начинает падать назад. Попытки поймать равновесие оказываются тщетными, и он неловко валится на мраморный пол. Ногу всё ещё обвивает черное нечто и теперь у него хотя бы есть возможность его рассмотреть — покрытый слизью жук-переросток принимается тонко верещать, как только попадает на свет, и кусать своим клыкастым ртом его штанину. Арсений дергает ногой, чтобы его сбросить, но тот, падла такая, вцепился крепко, а на попытки его скинуть реагирует агрессивно. Арсений готов уже штаны снимать, чтобы убрать с себя это нечто, но Антон его опережает и, остановив кольвусивные дерганья ногой, сдирает жука в одно движение. Антон швыряет черное тельце на мрамор, а перевернутое на спину насекомое перебирает лапками в воздухе и пищит, пока не оказывается раздавленным. Антон бьёт ногой его ещё несколько раз, пока от чёрного тельца не остается непонятный фарш с потёками крови. Арсений с ужасом рассматривает брызги внутренностей на стене и полу. По телу пробегается слабое облегчение, но в тоже время раздавленный труп насекомого не даёт покоя — ему даже немного жаль этого жука, хотя несколько мгновений назад он старался укусить его за ногу. — Чешуйница, — Антон отряхивает свою кроссовку от лапок, которые вцепились в неё напоследок, и кивает на пол. — Только эта какая-то прямо громадина. Они темноту очень любят, но кусаться не должны. Хотя хер их знает. Антон пожимает плечами и протягивает ему руку, чтобы помочь встать. У Арсения перед глазами до сих пор картина того, как Антон без жалости убивает насекомое и это порождает странную неловкость, которую, видимо, спрятать ему не по силам. Да и вообще, последнее время он испытывает неловкость даже чаще, чем страх. — Арс, я бы её обратно в комнату не запихнул, уж извини. — Антон оборачивается на раскрытую дверь, из которой они оба только что выпали, но вместо невероятно темной комнаты там… бетонная стена? — Тем более, запихивать её и некуда. Арсений всё-таки поднимается на ноги — и правда, за дверью нет абсолютно ничего, а сама она просто вбита в стену и не несёт более никакого смысла. Но они же откуда-то вышли, не может же быть такого — когда они заходили туда с мясной станции, там определённо была комната! Или может? Кстати, мяса тоже больше нет, как и гнилостной вони — Арсений осматривается по сторонам и уже даже не удивляется. Эта станция не похожа на предыдущие, но в то же время всё говорит о том, что это такая же копия, как и бесконечное множество предыдущих, только со своим нюансом. Ремонт тут ну очень свежий — мраморный пол стал белым, как будто только что выложенный, а стены и колонны теперь покрыты такой же белой плиткой. На них нет ни единого скола или трещины, всё выглядит настолько идеальным, что даже глазам не верится — ну не может быть такого, чтобы станция не была отвратительной или пугающей! А тут ни одного изъяна нет. Даже потолок выкрашен без единой помарки. Автомат с напитками тоже новенький — чёрный корпус без единой надписи или царапины на нём, идеально чистое стекло и яркая подсветка по периметру. Арсений усмехается подобному стечению обстоятельств — вот так подарок, особенно после той отвратительной станции. — Прикинь, аппарат картой оплату принимает! — Антон тыкает пальцем в экран и фыркает. Да уж, чудеса техники, не иначе. — Тебе водичку взять? — Возьми несколько больших бутылок, — просит Арсений, а Антон кивает и лезет к своему рюкзаку. Арсений нехотя переводит взгляд на всё ещё раскрытую дверь и тут же отводит его обратно — воспоминания о неловких обжиманиях в каморке всё ещё свежи и всё так же заставляют чувствовать себя неловко. И ничего прямо необычного не произошло, но ему всё равно стыдно вспоминать, как он прижимался всем своим телом к чужому. Но он же без всякой пошлой мысли, правда ведь? У Антона очень горячее тело — оно в прямом смысле очень тёплое, буквально раскаленный солнцем камень с берега моря. И даже если прижиматься к нему было не по себе, то чувствовать этот жар от его торса — очень даже приятно. А ещё приятно было чувствовать чужое сердцебиение своей грудной клеткой. Арсений в принципе любовью к тактильности не отличается, но Антона ему прямо хочется потрогать ещё. Просто коснуться его ладоней, широких плеч или даже затылка. Но не потому что он прямо вот хочет, а потому что подобные касания успокаивают. И даже переплетение с чужой ладонью его умиротворяет — своеобразный показатель того, что он не один тонет в этом бессмысленном и сумбурном дерьме. Антон ставит бутылки на пол рядом со стеной и садится рядом, оперевшись спиной — устал. Они оба устали, хотя прошли куда меньше, чем в прошлый раз. Но стресс опустошает сильнее и быстрее. Да и такой короткий сон не способен полностью восстановить силы, что уж там. Арсений вообще по ощущениям не спал, поэтому усталость пронизывает каждую частичку тела. Он присаживается к Антону, сразу же придвигаясь поближе, чтобы чувствовать тепло его тела — даже через пальто и слои куртки оно ощущается, что заставляет удивлённо приподнять брови и усмехнуться. Что за печка с ним тут ходит… — Интересная станция, согласись? — Антон очерчивает ладонью весь белый простор перед ними, и Арсений с ним в принципе согласен. Станция выглядит необычно, но в первую очередь, он может тут хотя бы немного расслабиться. Здесь нет ничего неприятного или страшного, никаких богомерзких насекомых или опасных монстров, что безусловно радует. Арсению конкретно эта остановка нравится гораздо больше, чем остальные. — Мне она нравится, тут безопаснее… — озвучивает он мысли вслух, а Антон удивленно хмыкает и придвигается чуть ближе к нему. — А что тебя пугало на предыдущих станциях? Арсений задумывается. Сначала появляется мысль ответить, что в принципе вообще всё, но почему-то хочется копнуть глубже. А что конкретно могло его напугать на всех станциях? Такое ощущение, что страшно ему абсолютно от любой мелочи, даже самой незначимой. Но такие мелочи тоже представляют довольно крупную опасность и это, наверное, самое стрёмное — любая незначительная оплошность может обернуться в то ещё приключение. — Много чего, — Арсений невзначай пожимает плечами, но недосказанность виснет в воздухе и от неё хочется поскорее избавиться, как от назойливой мухи, — неизвестность, например. — Неизвестность всех пугает, это как бы… база что ли? Но я думаю в разной степени… — когда Антон рассуждает о чем-то, то резко становится таким серьёзным и собранным, что совершенно не бьётся с его образом равнодушного и слегка чокнутого фанатика паранормального, и это порядком забавляет. — Понимаешь, многие любят непредсказуемость, кайфуют от каких-нибудь неожиданных событий, которые никак нельзя предугадать. А у кого-то паника начинается тут же, стоит только осознать. — Знаешь, я когда думаю о смерти, у меня появляется тревога… До паники боюсь, короче, как ты и сказал, — признаваться ему в этом ужасно стыдно, но вместе со словами приходит какое-то поверхностное принятие того, что он действительно боится. — Я могу бояться ехать куда-то или делать что-то, потому что чувствую угрозу жизни, хотя, казалось бы, ничего произойти не должно. Можно считать это интуицией. И это ведь совершенная правда. Арсений никогда в жизни не отдыхал далеко от города или вне цивилизации, никогда не плавал в море, не катался на аттракционах в парке развлечений… Да много чего он в своей жизни просто не сделал, только потому что строил цепочку того, что может произойти в потенциально опасных местах и ловил с этого дичайшую панику. Иногда страх ему самому казался необоснованным и он спокойно мог перебороть себя и согласиться на какую-либо авантюру… А иногда появлялось ощущение, что он грёбаный герой серии фильмов «Пункт назначения» и непременно не доживёт до титров. — Все боятся смерти, это нормальный страх, — Арсений на это качает головой из стороны в сторону, но не успевает и слова сказать, как Антон его перебивает. — Нет, Арс, все боятся. И я тоже боюсь. Если бы не боялся, то не бродил бы здесь и не искал выход наружу. Арсений его понимает, но появляется стойкое ощущение того, что именно Антон не знает, о чём говорит. Он боится по-другому, и это явно не то, о чём ему рассказывают. Этот страх сам по себе совершенно другой — более сильный и неконтролируемый. — Но я тебе говорю о другом, — Арсений взмахивает руками, словно силится что-то отчаяно доказать. — Я ведь в большинстве случаев просто надумываю себе варианты каких-либо трагедий, и я сам прекрасно это понимаю, но всё равно боюсь. Они оба замолкают и обдумывают сказанное. Арсений удивляется своему резкому желанию рассказать Антону свой самый сокровенный секрет — обычно о собственном страхе перед смертью Арсений предпочитает умалчивать. А тут так сразу, с двух ног и под песню. Антон отстукивает ботинком какой-то ритм — тихие удары разлетаются по всему залу и разъедают тишину, снимая напряжение. Он, видимо, о чём-то глубоко задумался, так, что его глаза стали стеклянными и смотрят буквально в никуда. За таким Антоном интересно наблюдать. Он вроде и не делает ничего, но выглядит очень привлекательно, словно какой-нибудь экспонат на выставке современного искусства. — Но ты же понимаешь, что смерть неизбежна? — Антон не до конца выходит из своих раздумий, поэтому и говорит как-то на автомате, но в конце концов промаргивается и поворачивается к нему. — Мы все когда-нибудь умрём. — Да, меня это и пугает. Когда-то и я умру, но я ведь даже не знаю когда именно. У меня словно нет достаточного количества времени, чтобы сделать всё, что я хочу успеть за эту жизнь, а после уже ничего не будет. — Но твой конец — это чье-то начало. Арсений фыркает. Антон об этом говорит с настолько важным видом, будто ему этот мир уже давно абсолютно понятен и он держит его на ладони. Хотелось бы и Арсению приобрести такую уверенность в разговорах — с заказчиками общаться самое то. — Я не верю в реинкарнацию. Антон пожимает плечами на его слова, будто бы от этого его теория не теряет своей правдивости. — А я верю… Но это можно и образно представлять. Ничто не вечно, Арс, и от этого ну никак не убежишь. Ты всё равно не успеешь сделать за жизнь всё то, что запланировал, — меланхолично рассуждает Антон, а Арсений громко вздыхает. Он и сам понимает, что ему уже поздно строить наполеоновские планы по захвату мира или типа того, но в душе каждый раз что-то умирает от этого осознания. — Извини, если огорчаю тебя, но это, к сожалению, так. Арсений кивает и отворачивается от него, потому что так легче справиться с чужими словами. Он не готов мириться со сказанным и принимать это так легко, и это действительно огорчает. Но Антон прав и они оба это знают. — Водичку будешь? — Антон тормошит его по плечу и кивает на бутылку в своей руке. Точно, он же попросил принести воды! — Я не для питья её попросил, — Арсений двигается ближе к бутылкам с водой и берет в руки сразу несколько. — Думаю, ей можно ополоснуться. А то мы в пыли все, да и вообще. Антон кивает и протягивает ему ещё одну бутылку. Они и вправду те ещё грязнули — у него всё пальто похоже на видавший виды пылесборник, а на рукавах красуются грязные разводы. Не так уж и критично, тем более, по сравнению с чужой курткой, которая стала похожа на половую тряпку. Это всё проклятые вентиляции и узкие пространства, чтоб их! Арсений не может обхватить несколько бутылок сразу из-за перебинтованной руки, из которой всё валится, будто маслом намазано. Он выругивается и опускает все бутылки на пол. — Давай пока ты не ушел, я тебе руку перебинтую? У меня осталась упаковка, — Антон притягивает к себе рюкзак и достаёт оттуда пакет с бинтом. Старая повязка действительно выглядит плохо — пыль собралась на ней серыми полосками, а сама она слегка сползла и вот-вот перестанет прикрывать рану. Антон мастерским и ловким движением снимает старый бинт и откидывает его в сторону. Рана уже давно не кровит, но слегка пульсирует и выглядит сильно покрасневшей. В детстве Арсению говорили, что это верный признак того, что кожа заживает — это не может не радовать. — Где ты научился перевязки делать? — спрашивает он, пока Антон осматривает его ладони и, что-то буркнув под нос, тянется к бутылке воды. — В школе нас учили, на уроках. У нас крутой ОБЖ-шник был, — вода с бутылки отмывает едва заметную грязь с руки и обжигает рану. Арсений шипит от неприятных ощущений, на что Антон поглаживает его по локтю. — Извини, без этого никак. Его лёгкая извиняющаяся улыбка согревает гораздо лучше пальто и куртки вместе взятых.