Исповедь

Яркие глаза — не цвет — а сам взгляд. Живой, пробивающий. Широкая улыбка, ровные белые зубы. Длинные темные волосы, слегка вьющиеся, ухоженные. Рядом с ней стоит мужчина под стать: высокий, с прямой осанкой, широкими плечами. Та же белоснежная улыбка, те же темные волосы. А между ними, взяв их за руки — мальчик шести лет. Он смеется во весь голос: глаза зажмурены, рот открыт, зубы еще молочные. Счастье — неподдельное, простое. В нижнем правом углу фотографии подпись тонким каллиграфическим почерком: Улица Мёндон, прогулка, 2005 год.       — Прям-таки эталон семьи, — безразлично проговаривает голос, выдыхая в воздух густой дым кубинской сигары. Пальцы плавно скользнули по сенсорной мыши. Следующее фото: тот же мальчишка, повзрослевший — ему, должно быть, около девятнадцати. В руках — диплом старшей школы. По бокам — все те же мужчина и женщина: чуть постаревшие, но все такие же статные. Та же гордость во взглядах. И снова подпись: Чимин окончил школу. Сеул, 2018 год. Джейк поправил очки на переносице и пристально вгляделся в лицо юноши. Все еще тот же мальчик. Только теперь — с брекетами и крашеными в светлый блонд волосами. Он усмехнулся, не выпуская сигару из зубов:       — А ты, значит, не из послушных. Хоть и с хорошими оценками... Против родительского слова шел? Волосы красить церковникам не положено. Хотя уже было понятно: семья Пак Чимина к религии отношения не имела. Обычные, приличные люди. Мать — медик, отец — преподаватель в педагогическом университете Сеула. Джейк даже почувствовал легкое разочарование — он ожидал увидеть в досье хоть немного грязи: побои, алкоголь, драмы, возможно — зависимость. Но перед ним — почти безупречная картинка. Слишком гладко, чтобы быть интересной. Так почему же Чимин оказался в этом богом забытом Филтоне, да еще и в церковной рясе? На вид счастливая среднестатистическая семья, в состоянии оплачивать обучение сына в довольно престижной школе. Сам Чимин — отличник, стипендиат. В 2019 году, в двадцать лет, поступил в медицинский университет. Пошел по стопам матери — на нейрохирургию. И вот уже третье изображение. Пак Чимин смотрит прямо в камеру. Фото из водительских прав, выданных в 2020 году. Волосы снова темные, брекетов, похоже, уже нет. Черты лица стали острее, взрослее. Плечи шире, взгляд — строже. Взросление как на ладони. Двадцать один год — совершеннолетие по американским меркам. Джейк вновь затянулся и, выдыхая, продолжил читать. И все-таки, кое-что заставляет его малость удивиться. "В 2021 году, в возрасте двадцати двух лет неожиданно отчисляется с медицинского университета на втором году обучения. Без объяснений забирает документы и переезжает в США. Причины выбора города Филтон не установлены." Он берет телефон и поднимается из-за своего стола в кабинете. Набирает номер и подходит к панорамному окну, взглянув на ночной город.       — Слушаю, Господин Чон.       — Почему в отчете нет деталей о том, как именно он перебрался в Америку?       — Информация отсутствует в открытых базах, — ответили быстро. — В 2021 году он как будто провалился сквозь землю. Последний раз его видели в аэропорту Сеула — около четырех утра. После этого — ни одного следа. Засветился лишь в 2023-м, в Лос-Анджелесе, в компании какого-то молодого человека. С тех пор — тишина. Вероятно, живет как отшельник. Джей ненадолго замолкает, а затем спрашивает ровным голосом:       — И что же, сбежал из Кореи, выходит? Почему родители не подали в розыск?       — А вы... Дочитали отчет до конца? — спрашивают напряженно на том конце.       — Пока нет, — нахмурившись, мужчина обернулся к горящему экрану ноутбука и вернулся к нему. Наклонился, прокрутил чуть вниз и стал молча читать немногословные строчки. Затем выпрямился и спросил: — Почему не указано, при каких обстоятельствах погибла его мать? — голос звучит довольно строго.       — К сожалению, доступ к этой информации тщательно зашифрован, — поясняет мужской голос. — Национальное агентство полиции Южной Кореи держит отдельную секретную базу данных об убитых гражданах.       — То есть ее убили? — Джейк поднял бровь.       — Мы не можем утверждать. Это только предположения. Возможно, убийство, возможно — самоубийство, болезнь. Но... кто-то явно не хочет, чтобы это дело лежало на поверхности. Мужчина ненадолго замолкает, вновь подходя к панорамному окну. За стеклом — ночь, холодный блеск фонарей и отражение самого себя. Он не успел просмотреть отчет утром — был занят. И добрался до этой информации, когда часы перевалили давно за полночь.       — Я так и не уяснил, почему его отец не подал в розыск на сына, если он все-таки сбежал?       — Не могу знать, Господин Чон, — ответ звучит сдержанно, почти виновато. — Полагаю, настолько личную и подробную информацию стоит спрашивать непосредственно у Пак Чимина... или у его отца. Джейк на секунду прикрывает глаза, сдерживая раздражение.       — Миндже, раз уж ты вещаешь мне из Сеула, сделай вот что. Сходи к начальнику полиции. Принеси мне все, что найдешь по его матери. Абсолютно все. Понял?       — Но... — парень запинается. — Г-господин Чон, вы же понимаете... туда непросто попасть. Даже с вашими связями. Это займет время, и...       — Миндже, — перебивает Джейк, поморщившись, — сколько раз я просил тебя не мямлить? У тебя два дня. Неважно, с кем придется говорить — хоть с министром внутренних дел. Ты понял меня?       — Да, Господин. Джейк сбрасывает звонок и медленно делает затяжку.       — Мама, значит, — тихо произносит он в пустоту. Дым растворяется в стекле, в собственном отражении и в тишине комнаты.

***

Чимин прикасается губами к крестику:       — Пусть над детьми всегда будет чистое небо. Мы, рабы твои, обещаем с любовью оберегать их. С верой, с душой, с терпением.       — Чимин!       — Вера — в истине, а истина — в терпении. Аминь, — он трижды крестится и, поднявшись с колен у алтаря, отвечает: — Уже иду. Он поспешно спускается к проходу со скамьями, хватает с одной из них стопки разноцветных книг и выходит на улицу.       — Поставь их на заднее сиденье, — говорит Бернард, взглянув на него.       — Да, Отец, — чуть запыхавшись, отвечает Пастор и подходит к машине. Сестра Агнесса открывает ему заднюю дверь, и парень аккуратно укладывает книги рядом с плетёной корзиной фруктов и коробкой с вышитыми куклами. Выпрямляется, благодарит Сестру коротким "спасибо" и переводит взгляд на крыльцо. Там — Бернард. Он говорит с юношей, высоким и нескладным, с явным трепетом в глазах. Хавьер Мартинес — девятнадцатилетний парень, который хочет стать Священником. Он студент местной духовной семинарии, и выбрал он готовиться к священству не в любом другом городе с более "модными" кафедральными церквями, а решил остаться в Филтоне и продолжать свою деятельность под началом Отца Бернарда.       — Всегда помогай прихожанам. Словом, делом, а если не получится — слушай. Благородное слушание тоже служение. Чимин наблюдает за диалогом с легкой улыбкой. Парень выше Бернарда почти на голову, но стоит, сложив руки за спиной, переминаясь с ноги на ногу, словно мальчик перед экзаменом.       — Вспоминаешь себя? — звучит тихий голос рядом.       — Есть такое, — не отводя взгляда, отвечает Чимин.       — Уже познакомился с Хавьером? — интересуется Сестра Агнесса.       — В общих чертах, — уклончиво отвечает парень, обернувшись к женщине.       — Ничего, успеете еще, — улыбается она. — Он будет теперь каждый день у нас до вечера, под началом Бернарда. Хороший парень, невинный и чистый духовно. Горит своим делом, мечтает стать Священником. Пак поджимает губы и коротко кивает:       — Мы готовы?       — О, конечно! — она одергивает себя и машет Бернарду и Хавьеру: — Мы поехали!       — Светлой вам дороги, — отвечает Бернард, очертив в воздухе крест. Чимин благодарит и садится за руль. Сестра — рядом, на пассажирском. Машина трогается. Церковь остается позади, но в зеркале заднего вида Мартинес все еще стоит с тем же напряженным выражением на лице — как будто боится упустить что-то важное.       — А почему Хавьер решил проходить служение именно у нас? — спрашивает Пак, выруливая на потрескавшийся асфальт.       — Ой, — Агнесса хлопает в ладоши, поправив прозрачные очки на переносице. — Мальчика всегда привлекала преданность Ему. Семья у него религиозная, живут в пригороде, в деревеньке неподалеку. Бернард, когда был еще совсем молодым, подружился с его отцом. Помогал ему на ферме, тогда Хавьер был совсем малышом, — она тепло улыбается, смотря вперед.       — Его в семинарию отдали в той же деревне? — уточняет Пак, проезжая мимо обветшалых домов.       — Да, лет в двенадцать. Учился в маленькой группе, человек на четыре, не больше. Семинария хоть и скромная, но строгая. А теперь ему нужно проходить практику — вот он и выбрал нашу церковь.       — А остальные ученики?       — Остались в своей деревне. Им сюда далеко добираться.       — А Хавьер? Как он будет ездить?       — Сегодня его подвез отец, — улыбается Агнесса. — А дальше будет пользоваться вот этой машиной. Где-то в глубине сердца Чимин искренне удивляется, но задает лишь новый вопрос:       — У него уже есть водительские права?       — Конечно, получил еще в семнадцать. Он молча поднимает брови. Заворачивает на главную улицу, проезжая вдоль рынка. Ничего не говорит. В Америке это и правда не редкость — в некоторых штатах права можно получить с шестнадцати. В Корее же — не раньше восемнадцати. Да и то, лучше немного позже. Все же зрелость — это не дата в паспорте.       — Пусть путь его будет благословленным. Легким — в учении, твердым — в духе. И Отец Бернард ему обязательно поможет, — говорит Чимин после короткой паузы.       — Конечно поможет, — тихо отвечает Агнесса. — Мы все ему поможем. Как тебе когда-то... Пак чуть крепче сжимает руль в руках, но ничего не отвечает. Упрямо смотрит на дорогу и кое-что вспоминает, слегка поморщившись.

15 марта, 2022 год.

      — Ты встретишь людей с тяжелыми сердцами, слабыми руками, с полными страха глазами. Слушай не только их речи, но и молча. Иногда оно скажет больше молитв, — произносит негромкий голос.       — Не "молча", а "молчание", — терпеливо поправляет женский голос.       — Слушай не только их речи, но и молчание, — исправляется Чимин, вновь глянув на книгу. — Простите, Сестра, английские слова мне все еще... — он на секунду задумывается над правильным порядком слов в голове. — Все еще немного даются мне тяжело, — чуть коряво проговаривает парень.       — Все в порядке, мой мальчик, — она тепло на него смотрит и прикладывает руку к его макушке. — Истина — в терпении. Ты упорный, способный. За год ты сделал огромный шаг вперед. Молодец. Он улыбается в ответ. Опускает взгляд в книгу и продолжает вслух:       — Ряса не делает святого. Помни: ты служитель, а не судья. В каждом человеке — образ Божий, даже если он скрыт болью или злобой... Пак чуть улыбается. Беззлобно, но с оттенком иронии. Да уж, когда-то его английский был на уровне школьника. Мог кое-как говорить, а теперь... теперь благодаря Агнессе он знает язык почти наравне с родным. Он вспоминает, как учил новые слова по ночам, повторял фразы по десятку раз, впитывая и язык, и дух служения. Как сначала все казалось чужим — и молитвы, и одежда, и взгляд на мир. Но он остался. И стал другим.       — Я все еще чувствую вину за то, что не прошел обучение в семинарии, как положено всем, кто хочет стать Священником, — тихо говорит Пак, не оборачиваясь к Сестре.       — Малыш, — мягко тянет она, повернувшись к нему. — Тебя привел к нам Господь. И когда твоя душа выбрала свой путь, тебе было дано учиться по-другому. Не вини себя за семинарию. У каждого своя дорога. Иногда Господь обучает нас вне стен. А если ты захотел стать Священником от сердца — значит, другой дороги для тебя просто не было. Чимин мягко улыбается, быстро взглянув на нее.       — Так значит, наш старенький джип больше не будет ночевать возле дома? — с доброй иронией переводит он тему.       — Ты ведь не обижаешься, правда? Не мсти и не имей злобы на сынов народа твоего...       — Но люби ближнего твоего, как самого себя*, — заканчивает он в унисон с Агнессой. — Нет, Сестра. Обиде нет места в душе моей. Они подъезжают к двухэтажному зданию. Его стены покрыты яркими граффити: гигантские бабочки, летящие сквозь высокую зеленую траву под лучами солнца. Это одно из немногих мест в городе, кроме церкви, которое мелкие хулиганы обходят стороной. Даже граффити здесь несут в себе только добро, яркость и позитив. Чимин берет корзинку с фруктами и книги, Агнесса — коробку с куклами. Приближаясь к крыльцу, Чимин чуть тяжело сглатывает — как перед молитвой.       — Здравствуйте! Добро пожаловать к нам снова, — их встречает невысокая женщина в деловом костюме. Ее зовут Грейс.       — Мир вам, сестра, — произносит Чимин. Грейс открывает дверь, пропуская священнослужителей вперед.       — Как же мы рады вас видеть! А дети — тем более! Проходите, гости дорогие, — сияет она. Она провожает их в одну из игровых комнат, пока что пустую.       — А где дети? — интересуется Агнесса, поставив коробку с куклами и машинками на один из низких розовых столиков.       — Обедают, — отвечает Грейс. — Скоро прибегут. Мы так благодарны, что вы снова пришли. Она помогает Чимину разложить фрукты и книги на другом столике. Пак осматривает помещение. С последнего визита тут стало лучше: новые шторы, яркие подушки, будто свежее дыхание пронеслось по комнатам. Несмотря на постоянную нехватку финансирования, детдом живет, дышит. Держится. Хотя все знают, что государственные деньги до детей почти не доходят. Мэр прибирает их к рукам — ловко, без лишнего шума. И выживают здесь за счет "чудес".       — Нам вот опять в почтовый ящик конверт с деньгами положили недавно, — делится Грейс. — Не знаем, кто меценат, но благодаря ему мы покупаем еду, игрушки, книжки... Пак подходит к желтой полке, на которой лежат мягкие игрушки, и прикасается пальцами к серому слонику. "Меценат". Слово какого-нибудь благородного человека, у которого уйма денег, и он решил помогать бедным детям, оставшимся без родителей. Но Чимин знает, что помогают им обычные представители преступных группировок, занимающиеся наркотрафиком и работающие на группировки покрупнее. Именно они подкладывают "грязные", но такие спасительные деньги несчастным душам. И Чимин не может их осуждать. В Филтоне все выживают, как могут. Даже черствые ублюдки понимают, что брошенным детям нужна помощь. Может быть, единственное, что в них еще не умерло, — это память о том, какими они сами были когда-то. В этом детском доме детей немного — по меркам больших городов. В основном малыши: от пяти до двенадцати. Подростки — другая история. Они примыкают к бандам в большинстве своем, скитаются по улицам, живут в заброшенных зданиях. За ними никто не следит — некому. И они уже творят все, что хотят. И порой, как бы горько это ни звучало, даже Бог — не судья им.       — Мисс Грейс, — в комнату заглядывает молодая девушка. — Дети поели. Чимин оборачивается, отрываясь от мягких игрушек. Он складывает руки за спиной в замок и тихо подходит к Агнессе.       — Отлично, Клариса, приведи их, пожалуйста. Пак ощущает, как внутри все немного сжимается. Это место всегда трогает его до глубины. Не просто трогает — выворачивает. Ведь тут дети с разными судьбами: кого-то оставили, чьи-то родители погибли, кто-то растет, пока мать или отец сидят в Айрон-Брук. И это жутко. Потому что слишком реально.       — Здра-а-авствуйте!! — раздается радостный крик, заставляя слегка вздрогнуть. Детишки вбегают в помещение, тут же кидаясь обниматься к Агнессе и Чимину. Пак широко улыбается и наклоняется, обнимая сразу нескольких малышей. Некоторые с восторгом бегут к фруктам и игрушкам. Агнесса смеется, опускаясь на корточки и тиская малышей, словно родных. Следом заходят четверо детей постарше — лет одиннадцати-двенадцати. Они скромнее, но тоже подходят с объятиями. Потом — к фруктам: бананы, яблоки, апельсины.       — Дядя! Пойдем, покажу что-то, — особенно громкий мальчишка лет семи хватает Чимина за палец.       — Кристофер, нельзя так хватать Священника, дорогой, — тут же испуганно шепчет Клариса.       — Все в порядке, мисс, — улыбается Пастор, взяв за руку малыша. — Мы с Кристофером друзья, правда?       — Да! — радостно подтверждает Крис и тянет его за собой. Они идут к подоконнику, где стоят глиняные горшки. Кристофер очаровательный малый, с яркими веснушками и широкой улыбкой. Он уже два года называет Чимина "дядей", потому что имя выговорить ему сложновато в силу возраста. Он любит делиться своим творчеством.       — Смотри, дядя, это моя фиалка, — гордо показывает он на горшок с росточком.       — Ты посадил свою фиалку? Сам? — играет удивление Чимин. Мальчик гордо кивает. — Ва-а, Кристофер, ты большой молодец. Мечтаешь вырастить свой маленький сад?       — Это сейчас он маленький, — важно говорит Крис, крепко сжимая палец парня. — А скоро знаешь какой он будет? Во-от такой, — широко разводит он руками в воздухе.       — Ну конечно будет, — кивает Пастор, улыбаясь. — А что мечтаешь посадить еще, расскажи? Только цветы, или, может, фрукты и овощи тоже? У ребенка загораются глаза, он принимается рассказывать о своих мечтах о большом-большом саде с красивой белой аркой, с цветами, которые будут пахнуть как мамины духи, с птицами, которые прилетят в его сад. Пак присаживается на корточки, глядя в эти большие зеленые глаза. Невероятный ребенок. Словно сама доброта в обличье семилетнего мальчика. Он сирота. Его родители погибли в автокатастрофе, когда Крису было всего три года. Он не помнит их. И вопросов не задает — как-то так сложилось. Ему здесь хорошо. Есть игрушки, вкусная еда, и много других детей, которых он называет братиками и сестренками. Как будто душа нашла дом — даже в этом месте, которое не должно быть домом.       — А ты ко мне в сад будешь заходить, дядя? — серьезно спрашивает Кристофер.       — Конечно, — отвечает Пак искренне. — Буду помогать поливать цветы, если позволишь.       — Позволю! — громко смеется мальчик.       — Кристофер, иди бери киви, — зовет его Клариса, нарезая фрукты на дольки.       — Иду! — отзывается Крис, еще раз оглядываясь на Пака и — улыбнувшись — бежит к другим детям. Чимин медленно поднимается, провожая взглядом темную макушку, а затем возвращается к Агнессе и Грейс.       — Отец Пак, почитаете детям сказку? — предлагает улыбчиво директриса.       — Да, конечно, — спокойно кивает Чимин и направляется к стопке новых книг, в поисках подходящей.

***

Чимин опустил ведро с холодной водой у каменной стены церкви. Оно гулко стукнулось о землю, расплескав немного воды через край. Он выпрямился, провел ладонью по лицу и поправил ворот белой рубашки. Августовская ночь почему-то оказалась прохладнее обычного, и дыхание на короткий миг стало видимым в свете уличного фонаря.       — Господи, да будет урожай добрым в сентябре... Да будет плодородие в деревнях за пределами Филтона, — прошептал он и трижды перекрестился. Молитва повисла в воздухе, но сразу же оборвалась резким шорохом за спиной. Он резко обернулся — и замер, глядя в черное дуло пистолета.       — Надо было все рассказать полиции, Чимин. Джейк. Его голос — ровный, будто чужой. Курок щелкает. Выстрел. Пак с криком подскакивает на кровати, тяжело дыша, сжимая простыню в дрожащих пальцах. Ткань ночной рубашки прилипла к телу, челка и волосы на затылке мокрые. Он судорожно проводит рукой по лбу — ни крови, ни боли. Он дома, в церкви. В своей комнате.       — Господи, — осипшим голосом проговаривает он, обессилено опуская руки на кровать. Сидя сутуло, он прикрывает глаза, стараясь восстановить дыхание. Глубокий вдох. Медленный выдох. И снова. Мысли клубятся, но он глушит их механическим ритмом дыхания. Взъерошив волосы, он поднимается, стягивает влажную рубашку и остается в тонких льняных штанах с завязками. На часах — без двадцати пять утра. До звонка будильника ровно двадцать минут. Он включает лампу — тусклый свет растекается по комнате. Потянувшись к шкафу, Чимин достает чистые нужные вещи и полотенце. Ванная здесь же, на чердаке. Старая, но ухоженная. Белая ванна, раковина, унитаз — все это Бернард установил специально для него, когда Чимин только поселился в церкви. Даже водопровод провел, наняв недорогих рабочих. Он сказал тогда: "Ты должен иметь свое пространство. Бог любит порядок". Теперь Пак редко задумывается об этом, но иногда, вот в такие ночи, вспоминает и чувствует странную благодарность, почти вину. Включив воду, он повесил полотенце и одежду на крючок. На секунду задержался у зеркала. Облокотился руками о раковину, всматриваясь в свое отражение. Темно-карие глаза, усталые, с едва заметными кругами под ними. Отросшая челка, легкая небритость. Серебряный крестик на цепочке спускается на грудь. Он сжимает край раковины, и мышцы под кожей напряжены — он все еще тренируется, по ночам, если не спится. Отжимается, стоит на руках у стены. Чтобы тело не стало таким же слабым, как сон. Он знает — Бернард бы не понял. Сказал бы, что в этом нет нужды. Но Чимин не может иначе. Это — его тихий обет. Пастор выпрямляется, разворачивается к ванне — и взгляд задевает татуировку на спине. Недолго смотрит на привыкший глазу рисунок: обнаженная женщина стоит в молитвенной позе на коленях, а ее окружает огромный нимб, расколотый надвое. Чимин вздыхает и проходит к ванной с идущей горячей водой. Он глубоко вздыхает и подносит руку под кран, позволяя горячей воде обжечь кожу. Все тело ноет — от сна, от тревоги, от молчаливой усталости, которая поселилась в нем с тех пор, как он переехал в Филтон. Здесь никто не тронет его ночью, он знает. Церковь на замке. Бернард и Агнесса спят в пристройках. Хавьер и вовсе ночует в своей деревне. И все же, сны... снова эти сны. Они подкрадываются, как змеи, и нагло шепчут: "Ты здесь не в безопасности". Пак тяжело вздыхает и спускает с себя штаны.

***

      — Хавьер, сделай радио чуть громче, — попросил Бернард, не поднимая головы. Парень кивнул и подошел к старенькому коричневому радиоприемнику с тонкими антеннами. Крутанув выступающее колесико, он прибавил громкость, после чего вновь взялся за метлу и продолжил подметать между скамьями в левом ряду. Чимин, молча, занимался тем же с правой стороны. У алтаря Бернард тщательно вытирал пыль с резных поверхностей, а Сестра Агнесса любовно протирала каждый подсвечник. Людей в церкви днем почти не бывает, но порядок — дело святое, и никто из них не воспринимал уборку как нечто обыденное. Это была форма служения. Из динамиков зазвучал бархатный мужской голос:       — ...И напоминаем: ваша безопасность — прежде всего. В последнее время наблюдается рост преступности в экономически уязвимых районах США. Участились взломы, угоны, кражи личного имущества и акты хулиганства. Особенно тревожная обстановка сохраняется в Красных Кварталах Айрон-Брука. Власти рекомендуют избегать передвижения по таким районам в одиночку, особенно в темное время суток...       — Господи упаси, — Агнесса тихо ахнула, замерев на секунду. Затем перекрестилась. — Бандиты совсем страх потеряли... Что же будет дальше? Каждый год хуже прежнего...       — Не сгущай тучи, Сестра, — спокойно отозвался Бернард, продолжая свое дело. — Бандиты были, есть и будут. Добро не существует без зла, как и наоборот.       — Но разве невинные люди должны страдать из-за чужих темных желаний?       — Мы не можем помочь всем. Остается только молиться, чтобы каждая душа — на Земле или на Небесах — была в безопасности, — ответил он ровно, почти по-учительски, не оборачиваясь. Чимин продолжал подметать, но пальцы на древке метлы сжались крепче. Он чувствовал, как сквозь дежурные фразы к ним подкрадывается что-то тревожное. Он решил промолчать, позволив разговору течь мимо.       — Мне кажется, что Сестра Агнесса права, — вдруг произносит Хавьер, подняв голову в сторону Бернарда. — Я слышал, что... — он делает небольшую паузу, будто собирается с духом. — В общем, среди группировок в последнее время неспокойная ситуация. Я не знаю, что именно там происходит, но у них же есть свои верхушки. Так вот, именно там, наверху, будто бы напряженная обстановка. Наступила короткая, но ощутимая пауза. Чимин поднял взгляд. Агнесса застыла с тряпкой в руках, вслушиваясь. Пак перевел взгляд на Найтa. Тот замер, выпрямился и медленно повернулся к юноше. Чимин почувствовал, как внутри сжалось что-то холодное. Бернард не любил разговоров о грехах в обыденной форме — особенно здесь, в Святом месте. Подобные темы он считал пустословием, несуразицей, нарушающей тишину молитв.       — Зачем ты сейчас это говоришь? — прозвучал голос Бернарда. Он был сдержанным, но в нем чувствовалась внутренняя настороженность.       — Ну-у, — Хавьер отводит взгляд и продолжает: — Если в их среде начнут происходить разногласия, исход будет нехорошим не только для них... Невинные люди, в том числе и церкви в таких обстоятельствах обычно несут огромные потери.       — Боже милостивый... — прошептала Агнесса, прижав ладонь ко рту. — Мы же Святая Святых... неужели даже это уже ничего не значит для них?       — Все куда сложнее, чем мы себе представляем, — пробормотал Хавьер, опуская глаза. Бернард резко поднял руку, и воздух в помещении, казалось, сгустился.       — Довольно. В церкви не место для уличных страшилок. Еще раз услышу такие речи — проведешь ночь в колокольне, и не сомкнешь глаз, понял?       — Да, Отец, простите, — Хавьер сразу же склонил голову и перекрестился, затем без лишних слов вернулся к уборке. Молчание вновь опустилось на помещение, но теперь оно не было умиротворенным. Оно было тяжелым, с привкусом страха и недосказанности. Чимин еще некоторое время стоял, не сводя взгляда с Хавьера, а потом вновь принялся мести. Где-то в груди у него шевельнулась неясная тревога. Агнесса тоже продолжила протирать подсвечники, но теперь руки ее слегка дрожали. Она украдкой косилась на юношу, как будто надеясь, что он заговорит снова — скажет что-то, что развеет ее страх. Бернард хмуро смотрел на алтарь, а губы его беззвучно двигались. То ли молитва, то ли некое личное заклинание против зла...       — Хавьер? — Чимин находит юношу за церковью: тот в перчатках ползает на коленях вдоль клумбы, выдирая упрямые сорняки.       — Отец Пак, — тот сразу же вежливо откликается.       — Давай помогу?       — О, не стоит, — отзывается Хавьер, снова возвращаясь к сорнякам. — Осталось совсем немного. Я уже почти закончил. Чимин медлит, сцепляя пальцы за спиной и оглядываясь по сторонам. Их окружает тишина. А еще тот самый поломанный асфальт, где до сих пор виднеется бледное пятно крови — как тень, оставшаяся после тревожной ночи.       — Я хотел... поговорить, — произносит он наконец. Хавьер на мгновение замирает, затем отвечает, не отрывая взгляда от земли:       — Конечно, я вас слушаю.       — Скажи... Откуда ты так хорошо знаешь, что происходит в криминальной среде? — Чимин перебирает пальцами, как будто старается выбрать правильные слова.       — У меня дядя был в одной из таких группировок. Пока его не убили. Голос его прозвучал так буднично, а Чимин в ступоре замер и уставился на профиль лица.       — Прости, если...       — Нет, Отец Пак, все в порядке, — Хавьер поднимает голову и выдавливает слабую улыбку. — Прошло пару лет с тех пор, как его нет с нами, боль немного поутихла за это время в моей душе. Чего не скажешь об отце...       — Он был братом твоего папы? — мягко уточняет Пастор. Хавьер медленно поднимается, снимая перчатки:       — Давайте присядем? — предлагает он, кивая в сторону старой деревянной скамейки. Пак молча соглашается, и они вдвоем опускаются на потрескавшиеся доски, выгоревшие от солнца. В воздухе витает запах сухой травы и пыли.       — Если этот разговор причиняет тебе боль, мы можем не продолжать, — осторожно говорит Чимин.       —Нет, правда, все в порядке, — Хавьер улыбается чуть увереннее. — Мне даже легче, когда говорю об этом. Да, он был братом моего отца. Они были очень разными людьми, но всегда поддерживали контакт, невзирая на абсолютно отличное мировоззрение. Отец верил в Бога, дядя — нет. И считал, что мой отец занимается откровенной чушью, — он тут же крестится, посмотрев в небо: — Прости Господи. Пак слушает, сложив руки на коленях. Он замечает, с каким уважением в голосе Хавьер говорит о прошлом.       — Несмотря на разность взглядов, они действительно были близки?       — Очень, — кивает юноша. — Дядя часто приходил к нам. Дарил мне и маме подарки. А отцу — просто деньги. Хоть тот и отказывался, дядя всегда находил способ передать их, уверяя, что "эти конкретные не запятнаны кровью". Он усмехается, но в глазах теплеет — в этой улыбке отголоски счастливых, хоть и тревожных воспоминаний.       — Он жил в Айрон-Бруке. Был не на последней позиции в своей группировке. У него были деньги, женщины, власть. Жил, как хотел. После его смерти некоторые его друзья все еще присылают нам помощь — еду, одежду, немного денег. Наверное, из уважения. Или из чувства вины. Хавьер на миг замолкает, пока ветер мягко поднимает пыль с земли. Сегодня ветрено, да и тучи серые с самого утра, но на улице все равно тепло.       — А откуда тебе известно, что сейчас в группировках неспокойно? — Чимин говорит осторожно, будто боясь спугнуть доверие, которое между ними возникло. Хавьер смотрит в сторону, и его лицо становится серьезным:       — Там всегда неспокойно, Отец Пак. Но сейчас особенно. Как и предупреждал мой дядя.       — Предупреждал? — Чимин приподнимает брови.       — Да. За пару недель до смерти он сказал мне быть осторожным. Не вдавался в подробности, но дал понять, что назревает что-то серьезное. Война между бандами. Он говорил, что если начнется — зацепит всех. Не только тех, кто внутри. Он тогда... будто знал, что ему осталось недолго, — Хавьер хмурится, сжимая пальцы. Чимин замолкает и переводит взгляд куда-то перед собой. Легкий ветер шевелит его челку, как будто пытается отвлечь от тяжелых мыслей, но Пастор не двигается. Он переваривает услышанное, чувствуя, как тревога растекается внутри медленно, но уверенно.       — Он советовал моим родителям уехать, — негромко продолжает Мартинес, нарушая тишину. — Куда-нибудь подальше. Лучше даже — в другую страну. Но мы остались. Думали, раз не замешаны ни в чем, никто нас не тронет. Даже те, кто убил дядю, знали — мы другие. Религиозные, преданные Богу и Его слову. Он делает паузу, и голос его становится тише, будто рассуждает не только с Чимином, но и с самим собой.       — Может, это их и остановило. Может... они испугались. Или, наоборот, решили, что это — их шанс. Кто знает. Но если между ними начнется настоящая война, Отец Пак... тогда никто не останется в безопасности. Чимин поднимает на него чуть нахмуренный и настороженный взгляд:       — Что ты имеешь в виду?       — Знаете ли вы о том, что для бандитов в целом не чуждо целомудрие и любые понятия о милосердии? — понизив голос, спрашивает Хавьер.       — Конечно, это логично, — кивает Чимин.       — Так вот поясню для вас, что такое война между группировками: это не просто перестрелки друг с другом и попытки "подложить крысу". Когда начинается война... настоящая война... жертвами становятся все. Невиновные. Случайные. Каждый, кто оказался не в том месте, не в то время. Они делят улицы, магазины, даже храмы. Одна группировка обвиняет другую — и клубок закручивается. Появляются новые убийства, похищения, заложники. Всё, от чего полиция, особенно продажная, бежит, как от огня. Он поворачивает к Чимину голову, в голосе звучит глухая тревога.       — Церкви тоже попадают в эту мясорубку. Их используют как прикрытие. Хранят там деньги, оружие... наркотики. И никто не спрашивает разрешения.       — Отец Бернард не позволит, — начинает уверенно Чимин.       — Отец Пак, — медленно, с нажимом произносит Мартинес. — Они не спрашивают разрешения. Они просто забирают. Захотят — возьмут в заложники его родных. Или прихожан. И он будет вынужден открыть двери. Потому что в их мире святость ничего не значит. Чимин стучит указательным пальцем по своему колену, пока его мысли перетекают из одной стороны черепной коробки в другую.       — Почему ты считаешь, что у них скоро начнется война?       — Я не знаю точно, — пожимает плечами Хавьер. — Но чувствую. Когда дядя был жив, он говорил: слишком много стало новых группировок. Особенно здесь — в Филтоне, в Айрон-Бруке, Нью-Йорке, Блэк Хиллс... Это не просто криминал. Это рассадник. Конкуренция. И рано или поздно, чтобы удержать власть, они начинают "чистку".       — И ты думаешь, мы на пороге именно такого времени?       — Думаю, оно уже здесь, — мягко говорит Хавьер, глядя на землю. — Просто мы еще не поняли этого. Будь-то невероятно богатый город, или очень бедный — хулиганы есть везде. Они формируют свои банды или вступают в уже существующие, за счет этого группировки растут и их сфера влияния также увеличивается. Что-то вроде "цепной реакции" или какого-нибудь вируса, — объясняет юноша, надевая перчатки обратно. — В любом случае, Отец Пак, борьба за власть там существует перманентно. А Отец Бернард зря не хочет меня слушать... Он не верит в это, а стоило бы.       — Отец Бернард никогда не бросит свою церковь, — отвечает, поникнув, Пак.       — Знаю, — бросает Мартинес, поднимаясь со скамейки. — Оттого мне и жаль. Дай Боже, чтобы нас это ни в коем случае не коснулось, конечно. Хавьер вновь крестится, и опускается на корточки возле сорняков. Пак продолжает глядеть куда-то перед собой, а потом губы сами произносят пролетевшие мимоходом мысли в голове:       — Какие группировки сейчас наиболее сильные?       — Таких довольно много по всей Америке... — задумывается на секунду Мартинес, вырывая сорняки. — Но самые сильные, пожалуй, только три из них: "Девятки", "Тринадцатый сектор", и "Гост". Кстати, забавно выходит, но Филтон пока не под их контролем, — вдруг осознает Хавьер, подняв голову. — Тут разве что мелкие банды пытаются из себя что-то строить...       — Разве это не делает нас более уязвимыми? — тихо спрашивает Пак. — Если территория "ничейная", ее ведь рано или поздно захотят занять?       — О чем я и говорю, — коротко отвечает Мартинес, бросив на него многозначительный взгляд. Чимин поджимает губы и продолжает стучать пальцем по своему колену. Это совершенно не те новости, которые он хотел услышать... Такой прогноз ему не нравится.       — А из этих трех... какая самая опасная? — спрашивает он почти шепотом.       — "Тринадцатый сектор", — не раздумывая, отвечает Хавьер. — Они построены как культ. Дядя говорил, у них странные ритуалы. Жестокие. Жертвоприношения, пытки... Все в духе сектантского безумия. Он вновь крестится, будто прогнал от себя недобрую мысль. Чимин смотрит перед собой, но глаза его не видят окружающего.       — Убийства на почве религии — самые жуткие, — произносит неосознанно Пак. Хавьер не отвечает. Молчание тянется, тяжелое, как камень. Он лишь опускает голову и продолжает выдергивать траву, словно отгородившись от всего, что только что сказал. А Чимин остается сидеть на месте, уставившись в землю, словно пытаясь уложить все услышанное в голове. Ему не по себе. Этот разговор открыл перед ним ту часть реальности, о которой он не хотел знать. Он слышал, конечно, что в Америке с криминалом все непросто. Но не вникал. Никогда не интересовался этой стороной жизни — ни здесь, ни в Корее. Там, на его родине, все было иначе. Или, по крайней мере, казалось иным. Даже если что-то подобное и существовало, до его ушей оно не доходило. Общество было сдержанным. Тишина — часть культуры. Особенно вокруг таких вещей.       — Чимин! Резкий окрик заставляет его вздрогнуть. Он моментально поднимается, будто отреагировав не разумом, а телом. Из-за угла появляется Бернард — шаг уверенный, лицо напряженное.       — За мной, — коротко бросает он, не удостаивая Чимина объяснением. Пак поспешно идет следом. Что-то в походке Бернарда выдает раздражение. Или злость. Может, он ошибается, но ощущение тревоги крепнет с каждым шагом. Он почти бежит, чтобы не отстать: сначала поднимается на крыльцо, потом входит следом в церковь. Там, в холодной тишине храма, он чуть не врезается в остановившегося резко наставника.       — Отец... — начинает он, но не успевает закончить. Громкий звук эхом раздается в помещении, отскакивая от стен, от высокой крыши. Щека ярко горит, пока Чимин с широко открытыми глазами смотрит в ту сторону, куда повернулась его голова от удара. Он застыл с руками за спиной, переплетенными в послушной, но беспомощной позе.       — Если еще раз я услышу от тебя непристойные расспросы в доме Божьем... — его голос негромкий, но обладающий строгой силой. — Чимин, твое любопытство — это грех. Сегодня я прощу его. Но в следующий раз напомню тебе, что такое порка. До конца дня — на коленях у алтаря. Молись. Проси прощения у Него. Пак слегка подрагивает и опускает голову. Он не спорит. Не оправдывается. Просто шепчет, почти неслышно:       — Я все понял, Отец. Нет мне прощения твоего, пока не заслужу доверия Его. Бернард не отвечает. Он разворачивается и уходит, исчезая за дверью, оставляя юного Священника одного в гулкой пустоте церкви. Чимин всхлипывает, поспешно вытирая глаза рукавом подрясника. Он сжимает зубы, стараясь унять дрожь, и проводит рукой по волосам, растрепанным от удара и унижения.

8 августа, 2023 год.

Громкий треск от ударов отталкивается от стен. Чимин стоит на коленях перед алтарем. Его руки покоятся на коленях, а лоб облокотился на каменную плиту. Он не двигается. Только сжимает в зубах тряпку, чтобы не закричать слишком громко. Бернард стоит позади. В его руках — тонкая, жгучая ветка ивы. Каждый удар ложится на спину Чимина с ужасающей точностью. Там уже нет живого места. Кровь медленно стекает по пояснице, проникая в ткань штанов.       — Уста твои не должны произносить слов, полных жалости к тем, кто этого не заслуживает, — глухо звучит за спиной. — Мужчине нельзя любить мужчину. Это грех. Запомни это. Выгравируй в душе и теле. Очередной удар заставляет Чимина сжать кулаки. Он не в силах сдержать вскрик. Из глаз текут слезы, срываясь на алтарь. Спина горит, будто по ней прошлись каленым железом. Его губы искусаны до крови, челка прилипла ко лбу. А за спиной — рваные шрамы, кричащие о боли. Бернард читает молитву. Его голос спокоен, ровен, словно он совершает не акт насилия, а священный ритуал... Чимин вдруг выпрямляется, напряженный, как струна. Слезы больше не текут. Где-то в глубине он чувствует кожей: татуировка, скрытая на спине поверх ран, снова словно оживает. Следы старой порки — они все еще там. И если Бернард увидит на шрамах рисунок — от Чимина действительно живого места не останется...