Исповедь

Сентябрь 2023-го года. Лос-Анджелес, район Пасифик-Поинт.

Чимин не мог объяснить, почему само название этого дистрикта вызывало у него лёгкую полуулыбку. Возможно, из-за неочевидной иронии, учитывая, что район не являлся точкой Тихого Океана. Да, здесь было много пальм, ухоженные улицы радовали неожиданной чистотой (что было временами редкостью для Америки), проносились дорогие машины, смеялись девушки в брендовой одежде, прохаживались самодовольные красавчики с дорогими часами на запястьях. Но океана в шаговой доступности не было. До берега нужно было ехать, и лучше на собственной машине. Об автобусах или, тем более, пешей прогулке, речи даже не шло.       — Забей, чувак, название не буквально означает «Точка Тихого Океана», скорее, типа «спокойный райончик», сечёшь? Здесь уровень преступности по сравнению с другими районами Эл-Эй гора-а-аздо ниже, — усмехнулся темнокожий парень в белой майке и гавайской рубашке сверху, и цепях, шагавший рядом. Его звали Данте. Точнее, звать-то звали, но сам он сразу же представился как Смоук. Мол, «на районе» его иначе никто и не называет, а «Данте» — это имя «для особых случаев и самых близких». Чимину, если честно, было всё равно.       — Смоук, говоришь? — усмехнулся тогда он.       — Ну, я ж типа, с дымом работаю, — с гордостью заявил парень. — Травка у меня хорошая, спрос будь здоров.       — Ты же сам только что хвалил этот район за низкий уровень преступности.       — Так это и не преступление, бро, — усмехнулся Смоук, махнув рукой. — Я же легально. К тому же, налоги плачу, за квартиру исправно отдаю. Продаю только проверенным людям. Элита, понимаешь? До копов инфа не дойдёт. Всё по красоте, а перед государством я чист — зарабатываю на жизнь «только» татуировками.       — И всё же… Зачем ты рассказал это мне? Мы знакомы-то всего ничего. Не боишься, что сдам? Смоук смерил его оценивающим взглядом, потом ухмыльнулся и, качнув головой, сказал:       — Да не-е-е, ты нормальный. Я вижу, ты не из тех, кто сдаёт. Да и история у тебя... тронула, знаешь? — на мгновение в его голосе появился оттенок искренности. — Я уважаю людей, которые не купаются в деньгах, и при этом умеют ценить то, что у них уже есть. Это редкость. Пак ему слабо улыбнулся. Он не сказал Смоуку, кем является на самом деле. Не признался, что служит при Святыни, — слишком велик был риск. Кто знает, как бы тот отреагировал. Всё-таки, Смоук был не просто «парнем с улицы». Один из лучших тату-мастеров в стране, с записью на месяцы вперёд. Добраться до него было сложно, но спустя почти полтора месяца ожидания Чимин наконец оказался в этом городе, в нужном районе, в нужное время. Когда он вошёл в студию и рассказал, какой эскиз хочет и почему именно этот рисунок так важен для него, Данте на мгновение замолчал. В его глазах мелькнуло удивление. Он выслушал, медленно кивнул, и, к легкому замешательству самого Пака, даже тихо соболезновал. Отдать дань уважения своей матери — и самому себе, обновлённому, вырванному с корнем из прежней жизни — Чимин решил почти сразу после переезда в Филтон. И так же быстро понял: сделать это он хочет навсегда. Не словами. Не вещами. А чем-то, что останется с ним до конца. Он решил увековечить свою боль и память на теле. Пока втайне от Бернарда копил деньги, прибавляя к тому, что осталось после переезда, в голове крутилось одно — какой именно рисунок он хочет? Что сможет выразить всё, что гложет его изнутри? Он перебирал варианты — стиль, символы, размер, — и особенно долго ломал голову над местом. Руки, ноги, шея, живот, рёбра, ключицы — он воображаемо наносил рисунки на эти места, подолгу стоя обнажённым перед зеркалом. Пока не остановился на спине. Да, он определённо хотел сделать это на своей спине — что-то большое, что бы выражало его огромную тоску и боль. Чтобы на позвоночнике, на лопатках и пояснице не было ни единого пустого места. Его душа ныла, кричала от моральной боли, и ему слишком сильно хотелось заглушить её физической, принести себе и вред, и успокоение одновременно. Впоследствии этой назойливой мысли он стал навязчиво представлять, как иголка проникает под кожу, взбудораживая и отрезвляя его сознание. Как наносится чёрная краска, возможно, сочится кровь. Как его боль немного заглушается... Чимин изначально понимал, что тату обойдётся ему в копейку. А когда начал осторожно расспрашивать жителей Филтона о толковом мастере, при этом уточняя, чтобы ничего не дошло до Бернарда, — понял, что денег у него, возможно, ровно впритык. Он наделся, что несколько тысяч долларов определённо ему хватят. Некий Данте, которого знает почти вся Америка, и к которому хотят попасть все, жаждущие украсить своё тело, но у которого услуги стоят довольно дорого, и очереди часто до месяцев ожидания доходят. У него забивались именитые рэперы и актёры, некоторые звёзды которых украшают Голливудскую «Аллею Славы». Для Чимина эти факторы не были ключевыми при поиске мастера — ему просто хотелось получить качественную и красивую работу. Связался он с Данте тайно — через старый кнопочный телефон, на тот момент спрятанный под подушкой. Номер достался ему от одного из местных, добродушного и болтливого, как оказалось. И вот, когда голос на том конце — немного ленивый, с уличной наглостью — поинтересовался, почему он должен взять к себе «какого-то паренька из Филтона», Чимин ответил негромко, почти срываясь:       — Мне сказали, ты качественно работаешь и знаешь своё дело. Я хотел бы набить татуировку на всю спину... в память о моей матери. Деньги есть. Но я пойму, если ты мне откажешь. И, то-ли голос у Чимина был тогда слишком жалобным, то-ли человека тронула затея записи незнакомого парня на сеанс тату, что, ненадолго замолкнув, Смоук вскоре ответил:       — Конечно, чел. Без проблем. Но ближайшее место — только на конец сентября. На дворе тогда стояло лишь начало августа. Но Чимин согласился сразу, даже не спросив точную цену. Поблагодарил, искренне, с облегчением в голосе. Данте заверил, что напишет позже дату и время. Пак тогда только расслабленно выдохнул и снова поблагодарил его. Уже несколькими днями позже, восьмого августа, когда Бернард его сильно выпорол у алтаря, Чимин осознал, как же хорошо, что к мастеру он попадёт только через практически полтора месяца. Увидь Бернард татуировку, выгнал бы его к чёрту, обозвав падшим, распущенным блудником. Или, наоборот, приди к мастеру с ещё не зажившими ранами — он бы выл от боли, не выдержав и половины сеанса. Раны от порки затянулись лишь к концу августа. Кожа зажила, и Чимин, впервые прикасаясь к ней, чувствовал тонкие, едва ощутимые шрамы. Стоило Смоуку увидеть его спину — иссечённую, с бледными пятнами бывших кровоподтёков и неровными рубцами — как тот только присвистнул, удивлённо выдохнув:       — Чёрт, чувак, не знаю, что за хрень с тобой произошла, но мне жаль... Пак лишь равнодушно отмахнулся. И вправду хрень та ещё. Он знал — физическая боль давно не сравнится с тем, что творится у него внутри. Синяки и ссадины заживали, исчезали с поверхности кожи, превращались в бледные напоминания, едва уловимые взглядом. А вот то, что гноилось в груди, под рёбрами — в сердце и в голове — не уходило. Оно тлело. Кровоточило. Не позволяло дышать свободно. Помнится, когда они определились с окончательным эскизом, Чимин попросил: всё за один сеанс. Разве что только с короткими перерывами, но без долгих откладываний на потом. Смоук не удивился — ещё при встрече парень сказал, что должен вернуться в Филтон к вечеру. Что вернуться в Лос-Анджелес снова у него не выйдет. Данте лишних вопросов не задавал. Он вообще, несмотря на свое амплуа «уличного гангстера», живущего не беднее какого-нибудь фифти-сента, удивительно сильно проникся историей азиатского парня из Кореи. Чимин открылся ему почти до конца, опуская некоторые детали из его жизни. Просто почувствовал, что Смоук неплохой парень, в душе не бэд-бой, и всё такое. И, кажется, не прогадал. Спустя долгие, выматывающие часы, когда на спине Пастора красовался тяжёлый, живой узор, впитавший всю его боль — Смоук снял перчатки, глянул на результат и только кивнул, молча. А потом взял с парня деньги только за материалы.       — Смоук, я.. — начал было Пак, ошарашенный.       — Не, не, успокойся, парень, — Данте мягко вложил купюры обратно в его ладонь. — Ты реальный хоуми. Я уважаю таких. Деньги тебе нужнее. Вот за материалы — плати. Остальное, считай, моя благодарность. И респект — ты терпел, как зверь. Не все охуительно-крутые боксёры выдерживают весь день под иглой, поверь. Чимин растерянно замолчал, на секунду забив на боль в спине, перемотанную пленкой и бинтами. А потом прошептал:       — Спасибо тебе.       — От души, бро, — легко кивнул Смоук. Они хлопнули друг другу по плечу, дали «краба» — как будто были давними друзьями. Данте протянул ему мазь и добавил напоследок:       — Если вдруг захочешь что-то ещё набить — залетай. Всегда рад. Да и… — он усмехнулся, чуть склонив голову. — Если просто захочешь пообщаться, душу излить, — не стесняйся. Напиши. Я тебя встряхну: красивые девочки, музыка, кайфовый бухло-бар — всё за мой счёт, тебе понравится. Чимин хмыкнул — не из вежливости, по-настоящему, тепло:       — Я учту. И правда… спасибо тебе за всё. Ты очень хороший, Смоук. Стоит ли говорить, что после той встречи они больше так и не увиделись?.. Пак уже битый час возился на территории вокруг церкви: выкапывал неглубокие ямки, засыпал туда цветочные семена, аккуратно утрамбовывал землю и поливал. Солнце сегодня нещадно палило с самого утра. Он чувствовал, как рубашка под подрясником липнет к спине, прилипает к уже давно зажившей коже, натягивается на старые шрамы, скрытые под чернильным узором. Ох, и намучился он тогда с этой татуировкой... Боль была ноющей, плотной, почти постоянной. А потом начался зуд — раздражающий, терпкий, мучительный. Но Пак справлялся. Он знал, что чесать нельзя. Ни чесать, ни ковырять, ни мочить. Бинты тогда спасали — плёнка бы вздулась под рясой, словно сковородка на огне, а вот бинты отчасти гасили тогдашний сентябрьский зной. Иногда он вспоминал Данте. Хоть знакомство их было мимолётным, в нём было что-то настоящее. Чимину по-человечески было интересно, как поживает Смоук. Прошло всего два года с той встречи, но ведь иногда и за один месяц в жизни может многое перевернуться. Он надеялся, что с Данте всё в порядке — что он по-прежнему делает крутые татуировки в своей студии, обслуживает селебрити и не только, продаёт травку богатеньким, живёт в роскошных апартаментах где-то в Лос-Анджелесе и кайфует от жизни. Пак искренне этого желал. Но за последние два года в Америке начали всё чаще вспыхивать уличные беспорядки. Процент преступности полз вверх, новости кишели тревожными сводками. Волна докатилась и до Лос-Анджелеса. Пасифик-Поинт, конечно, ни разу не мелькал в криминальных хрониках — всё-таки район респектабельный, — но Чимин, ложась спать, иногда ловил себя на мысли: как там сейчас? Остался ли район таким же «пасифик», или от былого спокойствия не осталось и следа? Он полил предпоследнюю клумбу, поставил лейку на сухую землю и медленно выпрямился, потягиваясь и разминая плечи. В спине приятно тянуло — усталость была телесной, живой, почти благословенной. В этот момент за спиной раздался громкий голос:       — Почта! Он вздрогнул и обернулся. К крыльцу неспеша подходил мужчина лет сорока: чёрные усы, широкие ковбойские сапоги (в такую-то жару!), рубашка нараспашку и шляпа, которую он тут же поправил, прикрывшись от солнца. Подметавший ступени Хавьер поднял взгляд и сказал первым:       — Эм… Прошу прощения, сэр, но к нам лично не доставляют почту.       — А вот и доставляют, — с лёгким мексиканским акцентом и упрямством в голосе ответил незнакомец. Он поворошил содержимое своей сумки, перекинутой через плечо, достал белый запечатанный конверт, пробежался по нему глазами, затем нахмурился, разглядывая надпись. — Некто… Дже-Мин?.. Джемин?.. — повторил он, подняв голову. — Ну, в общем, как-то так.       — Чимин, — глухо исправляет его Пак, подходя ближе. — Это я.       — А, ну да, — фыркнул почтальон, протягивая конверт и слишком пристально рассматривая молодое лицо. — Азиатский парень... Можно было догадаться.       — Откуда он? — сдержанно поинтересовался Пастор, заметив, что на конверте не указано имя отправителя.       — Да чёрт его знает, — отозвался мужчина, роясь в сумке уже в поисках ручки. Хавьер слегка поморщился от слов почтальона, будто ему дали моральную оплеуху, но ничего не ответил, лишь наблюдал за ситуацией.       — Во, распишись, молодой, во-о-от тут, — он протягивает ручку и несколько скрепленных степлером листов а4, указав на поле в самом низу. И, пока Пастор бегло пробегается взглядом по документу, мужчина вновь спрашивает: — А ты откуда будешь с таким диковинным именем? Китай, Япония? Слышал, еще есть Тайвань, там, вроде, тоже...       — Простите, — вдруг не выдержал Мартинес. — Вы разговариваете со Священником. Проявите, пожалуйста, хоть немного уважения. Чимин, поставив подпись, мягко и на выдохе ответил:       — Всё в порядке, Хавьер. Я немного привык — хотелось добавить ему, но он спокойно промолчал.       — А что такого? — пожал плечами мужчина. — У нас в Мексике, знаете ли, к смерти и религии относятся спокойно. Никого не принижаем и не возвышаем — все равны перед Господом. Так что не учите меня, молодые. Мартинес чуть не задохнулся от возмущения, уже готов был вставить резкое слово, но Чимин метнул на него быстрый взгляд — лёгкое покачивание головы, почти незаметное. Призыв к миру. Хавьер сжал губы, кивнул, сдержался. Но веник так и не опустил обратно — ждал, пока почтальон уйдёт с участка. И только когда тот скрылся за углом, буркнул себе под нос:       — Это что, местный почтальон такой?       — Не «что», а «кто», — мягко поправил Пастор, поднимаясь на крыльцо, разглядывая в руках таинственный белый конверт. — Видимо, теперь да. До него здесь работал другой мужчина…       — Простите, Отец Пак, — тут же заговорил юноша, — за мои слова и несдержанность. У меня тоже мексиканские корни, но я никогда не позволю себе принижать других — ни по этническому признаку, ни по вере. Он... нехороший. Громко заявлять о том, что «все равны перед Господом» — и при этом нагло расспрашивать другого человека о его происхождении... Чимин отрывает взгляд от конверта и поднимает его на парня, слабо улыбаясь:       — Спасибо, что встал на защиту. Но учись терпению, хорошо? Помни, не нам с тобой судить чужую душу. Не стань, как он. Будь предан Слову и храни мир внутри.       — Да, Отец, — сразу отозвался тот, виновато опустив голову. — Простите, — он перекрестился и поцеловал деревянный крестик на груди.       — Да будет Свет с тобой, дитя, — ответил Чимин.       — Но я не жалею о сказанном, — чуть погодя, тихо проговорил Мартинес, на что Пак едва-заметно хмыкнул. А парень-то с характером. Хавьер вернулся к подметанию, а Чимин остался стоять на нижней ступени крыльца. Его пальцы ощупывали конверт, но распознать содержимое особо не удавалось. Что-то внутри подсказывало: это не обычное письмо. Он медленно разорвал край и заглянул внутрь. Замер. Его пальцы проходятся по внушительной пачке зелёных купюр. Должно быть, это какая-то ошибка. Он вновь глянул на конверт — туда, где обычно пишут данные доставки. Там правда его имя, написанное аккуратным и красивым почерком на Английском. Jimin. Ни обратного адреса, ни открытки, ни записки. Только деньги. И всё. Он обернулся в сторону, куда ушёл почтальон. Потом вновь посмотрел на своё имя. Никаких пометок. Просто… ему. Ему лично.       — Позвольте узнать, что в конверте, Отец Пак? — раздался осторожный голос Хавьера.       — Подношение, — он будто сам удивился, как быстро выпалил то, что первым пришло в его голову. — Видимо, кто-то решил отблагодарить... Здесь указано, что это помощь церкви, в знак благодарности. Моё имя написано, но с пометкой для нужд прихода. Наглое враньё — но, в его глазах, нужное. Ради общего блага. Ради тишины и порядка. Ведь если кто-то узнает, что на конверте не было ни слова о церкви, только его имя — с внушительной суммой рядом — вопросов станет слишком много. А Чимин не сможет на них ответить даже самому себе.       — О-о, — протянул с уважением Мартинес, прищурившись. — Вы, должно быть, кому-то очень помогли. Чимин нервно кивнул. «Ага… Только вот кому? И чем? — пронеслось в голове. — В Филтоне? Где люди порой по крупицам собирают себе на еду? Кто вообще может себе позволить такую щедрость здесь?» Пак принимает решение выкинуть конверт, предварительно разорвав его на части, в урну рядом с крыльцом, пока Хавьер этого не видит. Предварительно, конечно, вытащив оттуда деньги. Он несёт их прямиком Бернарду, когда тот разговаривает внутри церкви с одним из прихожан. Чимин покорно ждёт завершения диалога, и с позволения Найта, когда прихожанин уходит, протягивает стопку денег.       — Чимин? — только и спрашивает тот с сомнением, взглянув на зеленые доллары.       — Почтальон передал, — ровно проговорил Пак, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Только ладонь едва заметно подрагивала. — Анонимное подношение. Сказал, для церкви.       — Кто-то… очень благородный человек, выходит. Интересно, чем мы заслужили такую щедрость? Чимин отвёл глаза и сцепил руки за спиной, словно пряча напряжение. Он наблюдал, как Найт пересчитывает купюры. Движения пальцев — быстрые. Но по мере счёта на лице мужчины проступало нечто иное — удивление, почти тревога. Он поднял взгляд, и Чимин впервые уловил в его глазах настоящее потрясение.       — Это… явная ошибка, — произносит он. — Ты уверен, что такую сумму кто-то решил пожертвовать именно нашей церкви?       — Так сказал почтальон, Отец, — голос Чимина дрогнул лишь на долю секунды, внутри всё сжалось. Он сглотнул. Слишком легко солгать — но слишком страшно, если правда выйдет наружу. Он не осмелился сказать, что был еще конверт, и что на конверте было только его имя. Ни слова о Боге. Ни упоминания церкви. Он боялся — не за свою душу, нет, — за то, что Бернард может взглянуть на него иначе. С подозрением. С отвращением. С гневом. А может, даже с чем-то хуже. Ведь такие деньги в Филтоне — только у тех, кто с Богом, мягко говоря, не в ладах. Бернард задумчиво смотрел на него. Тяжело. Внимательно. А Чимин не отводил взгляда, хотя в это мгновение молился — пусть тот не почувствует, как за его спиной пальцы мнут ткань рясы от напряжения.       — Допустим, — наконец выдохнул Найт, опуская взгляд на деньги. — Если Господь действительно послал нам через кого-то такую помощь… Значит, на то была воля. Дай Бог здоровья той душе, что совершила этот поступок. Быть может, не всё ещё потеряно в людских сердцах. Они перекрестились почти синхронно, шепча Аминь, и Бернард вскоре ушёл — видимо, чтобы спрятать деньги в надёжное место. А Чимин так и остался стоять в проходе, будто прибитый к полу. Смотрел в одну точку, не замечая запаха ладана, ставшего вдруг особенно резким. Он правда мог кому-то так помочь? Но это... Слишком много даже для того, если бы вдруг в силах Чимина было кого-то воскресить из мёртвых. Господи, прости. Пак вздрогнул, словно вынырнув из тяжёлого сна. Часто заморгал, шумно выдохнул, приходя в себя. Он развернулся, собираясь выйти обратно на улицу из тёмного, прохладного помещения, но резко застыл. Прямо перед ним стоял Норман. Бесшумный и мёртвый. Он смотрел на Чимина пустыми, выцветшими глазами, в которых не осталось ни жизни, ни света. Во лбу зияла дыра, сквозь которую можно было различить дальнюю стену церкви. Чимина скрутило от тошноты, едва он обратил на это внимание. Пастор попятился. Медленно, осторожно, будто пытался не спугнуть наваждение — хотя вся суть ужаса была в том, что оно не собиралось исчезать. Серая, неестественно вытянутая шея, синюшные губы, одежда — та самая, в которой Пак видел Нормана в последний раз. Всё было так, будто смерть не нашла ему нового облика. Чимин отступал, пока спина не упёрлась в твердую деревянную скамью. Сердце стучало где-то в горле, дыхание сбилось. Норман приблизился, словно скользя по воздуху, и остановился в нескольких шагах. Его губы разлепились. Шевельнулись. Он пытался что-то беззвучно сказать.       — Уходи, — прошептал Пастор, голосом, сломанным страхом. Он судорожно сжал в ладони нагрудный крест, будто хватался за единственное, что отделяло его от зла. Но мертвец не унимался. Продолжал беззвучно говорить, а затем резко поднял руку вбок и вытянул палец, указывая в сторону. Чимин дёрнулся и, задыхаясь, перевёл взгляд — на дальнее окно церкви, туда, куда указывал Норман.       — Что?.. — выдохнул он. — Что ты хочешь показать?.. Почему ты не уходишь? Я — не твой убийца! Я не причинял тебе зла! Тебе не за чем приходить ко мне. Не по мою душу! Но тот всё продолжал. Безмолвный, серый, настойчивый. Его палец не дрожал. И взгляд был всё таким же пустым.       — Уходи… — снова прошептал Чимин, но голос его был уже более отчаянным, надломленным. Он сжал крест так сильно, что дерево впилось в кожу. — Уходи! — выкрикнул он, зажмурившись. — Прочь! Сгинь!       — Чимин... Чей-то голос. Живой. Реальный. Кто-то схватил его за плечо. И в следующее мгновение он почувствовал ледяные капли воды на лице. Резкий холод пробежал по коже, и он захлебнулся воздухом, закашлялся — вода попала в нос. Пастор подскочил, моргая, судорожно глотая воздух.       — Слава Господу! — раздалось рядом. Кто-то обнял его крепко, прижимая к себе. Медленно, будто возвращаясь в этот мир, Чимин начал различать знакомые лица. Голоса. Агнесса — это она его держала, не отпуская. Бернард рядом, с тревогой на лице. Чуть поодаль — Хавьер с пустым ведром в руках. Вероятно, именно он и вылил на него воду.       — Я.. — начал Пак, осматриваясь. — На улице?       — Ты потерял сознание, — строго сказал Бернард, но в его голосе явно прорывалась обеспокоенность. — Вероятно, солнечный удар.       — Мы так испугались за тебя, — прошептала Агнесса, немного отстранившись. Она сидела рядом, всё ещё поддерживая его за плечи, поглаживая по мокрым волосам.       — Вы вышли, чтобы закончить работу с цветами, но, видно, перегрелись, — теперь подает немного отстраненный голос Мартинес. — Сегодня тридцать пять градусов в тени, как-никак... А на солнце вообще все сорок. Чимин только глупо хватал ртом разогретый, душный воздух, пытаясь уцепиться за ускользающие обрывки сна — или видения. Сердце всё ещё стучало как бешеное. Господи, конечно. Норман не мог быть реальностью. Просто плод перегретого, измотанного мозга, который не справился с солнцем. Будто Филтон вдруг превратился в грёбаную пустыню. Это, пожалуй, один из главных минусов жизни в США — климат. Конечно, не вся Америка страдает от изнуряющей жары, но Филтон оказался именно тем самым уголком, где даже зима едва опускается ниже пятнадцати градусов. Про лето здесь и речи не шло — оно всегда знойное, душное, заставляющее нервничать, когда капельки пота стекают по лбу или позвоночнику. Возможно, коренным жителям это всё было незаметно, а вот Чимин… В Корее, конечно, тоже бывало жарко, но там думали о людях: навесы от солнца, питьевые фонтанчики на улицах, прохладные тенты, где можно было перевести дух. А тут — раскалённый воздух, обжигающий асфальт и бесконечное солнце.       — Так, тебе бы передохнуть, мальчик мой. Ты красный, как рак, и глаза у тебя затуманенные. Пойдём, я провожу тебя в комнату. Найт протянул руку, помогая подняться.       — Я справлюсь сам, Отец, спасибо, — Чимин мягко коснулся его запястья в знак благодарности. Под взглядами троих стоящих рядом людей, он двинулся к крыльцу. Сделал несколько шагов… И рухнул, будто мешок с песком. Только Хавьер успел его подхватить в последний момент.

***

      — Сестра, правда, со мной всё в порядке. Не стоит так волноваться. Агнесса вновь осторожно приложила влажную тряпку ко лбу.       — Ох, малыш, — покачала она головой. — Солнечный удар — это тебе не шутки. Тело могло перегреться. Вдруг к ночи температура поднимется — что тогда будешь делать?       — Я же не маленький, — усмехнулся он. — И у меня есть аптечка. Если что, выпью жаропонижающее. Она не ответила, только продолжала заботливо смотреть на него. Агнесса заходила к нему так часто, что Чимин начал сбиваться со счёта. Меняла тряпки, приносила воду, обед, ужин — всё на деревянном подносе. Сказала, чтобы он даже не думал вставать с кровати до конца дня. Пак видел по её лицу: она сильно испугалась. Бернард, напротив, появился всего один раз. И когда Пастор начал говорить, что ему уже лучше, что он может вернуться к работе, Найт вдруг, на удивление мягко, прервал его, запретил куда-либо идти, велел принять помощь Агнессы и пожелал скорейшего восстановления. Чимин был поражён. Всё же это был всего лишь солнечный удар — не болезнь. Он ведь даже особо не чувствовал себя плохо. Просто немного обессилел. После того, как очнулся в комнате наверху и полежал несколько часов, всё стало на свои места. Но Агнесса… Она порхала вокруг, как заботливая тётушка-пчёлка. Приговаривала, что если он пробудет в постели хотя бы один день — с ним точно ничего не случится.       — Тебе следует нас проводить и закрыться, — произнесла она, обхватив его прохладные руки своими тёплыми ладонями. Время близилось уже к довольно позднему вечеру. Оставалось выполнить каждодневный ритуал — закрыть за Бернардом и Агнессой на замок дверь церкви, оставаясь одному в этом огромном, для кого-то жутком, но для него — родном — месте.       — Конечно, — улыбается Пак. Он спустился по лестнице и встретился взглядом с ожидавшим у дверей Бернардом.       — Порядок? — спросил тот. Голос эхом прокатился по пустому залу.       — Да, спасибо, Отец, — кивнул Чимин. Они втроём вышли на крыльцо. Улица утонула в темноте. Воздух оставался тёплым, но солнце больше не жгло кожу. Где-то в кустах стрекотали сверчки. Агнесса и Бернард обернулись.       — Не стесняйся разбудить и попросить помощи, ладно? — спросил мужчина. Чимин кивнул. Найт кивнул в ответ, поджал губы и спустился по скрипучим ступеням вниз, исчезая в вечерней тьме. Агнесса задержалась на секунду дольше. Положила ладонь на его плечо. Улыбнулась. В её взгляде читалась всё та же тихая мольба — не молчи, если станет плохо. Он снова кивнул. Она повернулась и ушла вслед за Бернардом. Пак не спешил возвращаться внутрь. Он прислонился плечом к слегка ветхой колонне крыльца, скрестив руки на груди, и провожал взглядом мужчину и женщину, пока их силуэты не растворились за дверями пристроек. Только тогда позволил себе выдохнуть. Белая рубашка на нем выделялась довольно ярким пятном — подрясник с него сняли, когда он был без сознания, и теперь впервые за долгое время грудь дышала свободно. И речь шла не о тяжести подрясника... Сколько лет он не носил обычную одежду? Джинсы, худи, кроссовки — всё это казалось частью другой жизни. Кажется, сейчас он даже не знает, что является «трендовым» среди молодёжи, так как весь его гардероб состоит из подрясников, кучи белых рубашек и чёрных брюк с такими же чёрными кожаными туфлями. Всё без излишеств. Всё как положено его статусу. Пастор оттолкнулся от колонны, нащупал в кармане связку ключей и уже повернулся к двери, как за спиной раздался негромкий голос:       — Далеко собрался? Металл брякнул о доски — ключи выскользнули из пальцев. Чимин резко поднял их, обернулся — и замер. Видит Бог — Джейк мог бы слиться с окружающей их темнотой, словно дурацкий вампир из легенд и сказок про какого-нибудь Дракулу. Он снова появился так же, как и в день убийства Нормана — беззвучно, будто вырос из тени. Высокая уличная лампа едва освещала ступени, и из полумрака медленно проступал силуэт. Чёрный костюм, гладко зачёсанные волосы, белоснежная рубашка, блеск дорогих туфель. В нём было что-то театральное, почти карикатурное — словно он нарочно копировал Майкла Корлеоне или какого-нибудь другого крутого парня из фильмов про сицилийскую мафию. Но итальянской кровью тут не пахло. И до настоящего мафиози, как надеялся Пак, ему было примерно, как до Марса. Или хотя бы до Бронкса.       — Привет, ангелок, — снова произнёс этот низкий, глубокий голос. По телу Чимина пробежала дрожь, как от ледяной воды. Он выпрямился, сжал ключи в кулаке. Джейк ухмыльнулся. В этой улыбке сквозило нескрываемое удовольствие — он видел, какое впечатление производит. Словно Змей-искуситель, который спустился с дерева, чтобы совратить Еву.       — Что вам от меня понадобилось в столь поздний час? — голос Пака был ровен, но пальцы его оставались напряжённо-сжатыми. — Церковь откроется завтра утром. Спокойной ночи.       — Не спеши, — мягко, но с хищной ленцой проговорил Джейк. — А то я могу подумать, что ты боишься меня. Чимин на секунду цепенеет, словно каменное изваяние. Кидает быстрый взгляд в сторону зданий, где находятся Бернард и Агнесса. Господь, услышь мои просьбы и молитвы. Не дай им увидеть меня здесь с таким человеком рядом...       — Я не боюсь, — негромко отвечает Пастор, вновь посмотрев на Джейка.       — О-о, ну, конечно нет, — усмехнулся мужчина, будто взрослый, снисходительно слушающий оправдания ребёнка. Джей смотрел на него так, будто намеревался совершить непростительный грех, и Чимин в какой-то момент почувствовал себя в небезопасности. Не то чтобы раньше, находясь рядом с этим мужчиной, он чувствовал себя под защитой — вовсе нет. Но сейчас... ему казалось, что даже Бог не сможет встать между ним и Джейком – настолько опасная аура от него исходила. Такой... энергии Чимин ещё не встречал. Тёмной, удушающей, давящей на грудь. А уж повидал он в жизни многих — людей влиятельных, жестоких, опасных, безрассудных. Но это влияние было другого рода: не кричащее о себе, пытаясь кому-то что-то доказать, а тихое и вязкое, будто могло утащить на дно за собой. Да, именно на дно. Принести… погибель. На Пака смотрели раздевающими глазами. Взгляд мужчины скользил по Чимину лениво, как по экспонату в музее или изысканному интерьеру, где каждая деталь заслуживает особого внимания. Это был нечеловеческий интерес — только хищный голод. Взгляд, которым не смотрят на равного, — им пожирают, следуя какому-то собственному закону каменных джунглей. Чимин невольно замирает, будто под прицелом того самого пистолета, что когда-то был направлен на беднягу Нормана. Стоит ли говорить о том, как ему противно сейчас? Настолько, насколько это вообще возможно: до исходящего из души желания содрать кожу с себя в тех местах, которых коснулся этот взгляд. Мужчина чуть склонил голову набок, голос его стал почти бархатным:       — Вот теперь другое дело. Без рясы ты выглядишь... куда интереснее. Простая белая рубашка — и вдруг становится ясно, зачем ангелам нужны крылья. Он усмехается, и в этой усмешке — ничего хорошего. Что-то ужасно липкое. Чимин резко выдыхает, отводит взгляд, будто от яркого света.       — Вы омерзительны, — выдохнул он почти неслышно. Но Джейк услышал. Улыбка на его лице только расширилась.       — А ты прекрасен. Сказал он это на корейском. Чимин как-то нервно поднял глаза на него. Он пытался понять — какую игру ведёт этот человек? Поведение Джейка не укладывалось в простую логику: свидетелей, как правило, устраняют. Особенно такие, как он — люди, у которых на совести, кажется, не одна жизнь. Это был не просто маньяк. Нет. В Джейке чувствовалось нечто куда более опасное — нечто, что выходило за пределы обычного зла. Он не выглядел как тот, кто способен на жалость. Даже к священнику. И всё же Чимин был жив. Пока что. Мужчина его не тронул. Но и отпускать, видимо, тоже не спешил. Он следил, не сводя глаз, будто невидимая нить связывала их, и рвать её Чимину запрещалось. Но зачем он приходит лично? Почему не поставит слежку, не делегирует эту задачу кому-то другому? Неужели просто хочет показать, кто тут хозяин? Напомнить, кому Чимин «перешёл дорогу»? А если так — то Пак и сам не до конца понимал, как это случилось. Он не стремился, не замышлял… всё вышло случайно. Но что до оправданий — ему и в голову не приходило произносить их вслух. Джейку, вероятно, это показалось бы смехотворным. Он посмеялся бы — презрительно, холодно, как взрослый над наивным лепетом подростка. Он уже вёл себя так, будто стоял выше: не просто по положению, а по самой сути. И Чимин это ощущал всей кожей. Словно любое его слово было заранее обесценено.       — Позвольте узнать, сколько вам лет? — вопрос вырывается прежде, чем Чимин успевает его обдумать. Он не сожалеет. Извиняться или забирать слова назад не собирается — Джейк, если захочет, и сам легко уйдёт от ответа. Чимина не удивит, если тот не позволит узнать ничего лишнего о себе...       — Тридцать четыре, — звучит ответ спокойным голосом. Нет, всё-таки, удивил. Не сшиб с ног, конечно, но заставил малость изумиться. А возраст... Ну, нормальный возраст. Восемь лет разницы между ними, не так уж и много, чтобы вести себя, будто тебе пятьдесят и ты ведешь беседу с юнцом, пытаясь нравоучать его чему-то. Пак вообще подумывал, что Джейку под сорок — просто выглядит моложе, как это часто бывает у азиатов. А тут — всего тридцать четыре. Почти как братская разница в одной семье. Мужчина будто чему-то усмехается в своей голове, а потом лениво уточняет:       — О чём задумался? Я такой старый?       — Как раз наоборот, — нехотя отвечает Чимин. — Разница у нас с вами не так уж велика… а ведёте себя, как… Он осекается, ловит на себе внимательный взгляд. Несколько секунд молчит, будто взвешивая, стоит ли продолжать, потом делает вдох — и меняет линию:       — Мне нужно идти. Если хотите на исповедь или просто нормально поговорить — приходите в дневное время суток.       — И ты не выгонишь меня? — голос звучит низко, почти баритоном, в нём что-то вкрадчивое.       — Конечно, нет, — устало отзывается Пастор. — Я никого не выгоняю отсюда. Тем, кому нужна помощь, я всегда готов её предоставить.       — Тогда… — Джейк делает шаг вверх по ступеням. — Поможешь мне? Чимин сглатывает, нехотя отступает от колонны. Джейк продолжает подниматься: ещё одна ступень, и ещё. Они почти на одном уровне.       — Смотря с чем, — отвечает парень, сдержанно, но в каждом слове сквозит напряжение. Он больше не двигается, не бежит, и не отступает дальше. Но в глазах появляется тревожный, настороженный блеск — как у человека, прижатого к стене, но всё ещё готового защищаться. Джейк прищуривается, чуть наклоняя голову, как будто получает удовольствие от этой борьбы, которую сам же и разжёг.       — Даже не знаю, — медленно тянет он. — Какая-то тоскливая, жрущая изнутри хрень. Не могу от неё избавиться. Кто бы мог помочь… Он снова делает шаг. Теперь они стоят друг напротив друга.       — Вы просто... развлекаетесь, — резко выдыхает Пастор, все-таки отступая на шаг назад. — Вам плевать на Бога, на веру, на храм. Вы пришли сюда не за разговором и проблем у вас никаких нет.       — Ах, — Джейк театрально кладёт руку на грудь, изображая притворную обиду. — Как ты жесток, — его глаза смеются, губы растягиваются в широкой, почти добродушной улыбке — почти. — Я ведь всего лишь сказал, что ты без рясы выглядишь куда живее. Эта рубашка тебе к лицу, честно. Даже жаль — снова спрячешься за этой жуткой тканью, как только увидимся в следующий раз. Его взгляд снова скользит по Чимину. Медленно. Неторопливо. Не изучающе, не восхищённо — уже нет. Это взгляд, от которого хочется укрыться. Плотоядный и неприятный. Чимина передёргивает. Будто сквозняк прошёл по позвоночнику. Он чувствует, как щёки предательски горят — не от смущения, а от ярости и омерзения. Хочется сорвать с себя эту рубашку, стереть с себя этот взгляд. Хочется крикнуть, ударить — но он делает единственное, что может: просто отворачивается.       — Всё сказали? — холодно. — Тогда — ночь вам в помощь. Я возвращаюсь к молитве.       — Молись хорошенько, Отец Пак, — доносится вслед. Джейк не идёт за ним. Только смотрит, как его фигура уходит прочь, и как дверь захлопывается прямо перед его носом. — Потому что я, возможно, зайду ещё не раз. Чимин запирает дверь на все замки, с какой-то нехарактерной тщательностью, и впервые не чувствует себя в безопасности внутри своего собственного дома. Стоит Джейку появиться — и всё рушится. Вся хрупкая стабильность, построенная молитвами, усилием, верой в Бога, трещит по швам. Интересно, даже здесь, в Филтоне, ему теперь не дадут покоя? Хотя в мире столько стран, куда можно было бы снова сбежать, исчезнуть, раствориться. Но... Он не хочет уходить. Бросить этих людей, что стали ему домом, наставниками, друзьями? Которые приняли его, вытащили из того дерьма, в котором он погряз, не прося ничего взамен? Нет. Он не может.       — Если кто о своих, и особенно о домашних, не печётся, тот отрёкся от веры и хуже неверного*, — тихо шепчет он, всё ещё стоя у закрытой двери. Ему кажется, что сквозь неё на него всё ещё смотрят — холодно и пристально. Он ведёт головой, пытаясь стряхнуть это чувство. Но не получается. Даже тьма храма, родная, успокаивающая, больше не кажется убежищем. Как будто даже её стены пропускают насквозь этот взгляд, сколько бы закрытых замков ни было между ними. Он очень пугающий. Хотя не положено судить... Но ведь если человек одним своим видом вселяет ужас — как это оправдать? И дело было не только в Джейке, который, к тому же, «по-дружески» поделился с ним своим возрастом. Нет — гораздо хуже было другое. Кошмары вернулись. Раньше сны повторялись: одинаковые образы, одна и та же тревожная сцена, что прокручивалась по кругу. Но после того, как на его глазах убили Нормана, всё изменилось. Ночные видения стали другими — мрачными и определенно более настойчивыми. Они не просто пугали. Они будто что-то говорили... В эту ночь Чимин уже крепко спал, когда сон вдруг потемнел и стал другим. Он снова оказался возле церкви — и увидел Нормана. Пак понял сразу: это сон. Очередной кошмар. Но в этом сне бедняга не был угрожающим. Он просто молча стоял прямо напротив Пастора. С зияющей дырой во лбу.       — Я не понимаю... — прошептал Пастор, всматриваясь в бледные, синие губы, пытаясь разобрать, что тот говорит. — Норман? Почему ты являешься ко мне? Мертвец перестаёт шевелить губами — будто замолкает, сказав всё, что хотел. Он разворачивается на пятках и медленно плывёт прочь, словно сквозь вязкий воздух. Чимин смотрит ему вслед, взгляд снова цепляется за дыру в затылке — зловеще тёмную, обрамлённую еле заметным голубоватым свечением. Это свечение окутывало тело, как нимб, как последняя память о душе, уже наполовину оторванной от земли. Пак стоит так несколько секунд — может, минуту — не в силах сдвинуться. А потом ноги сами, будто по чьей-то воле, начинают двигаться. Он идёт за мертвецом, не отводя от него взгляда, как будто тот — нечто священное. Как будто он — единственный путь, единственный свет во тьме. Норман, парящий впереди, не оглядывается. Но ведёт. Это становится ясно почти сразу, как только его призрачная фигура достигает края леса — того самого, что петляет до небольшого местного кладбища.       — Норман? — Чимин остановился, не решаясь ступить на высокую мокрую траву. Даже во сне идти туда посреди ночи казалось страшным. Мертвец обернулся и хрипло, с трудом выдавил:       — Иди. За. Мной. Сухо сглотнув, Чимин сделал шаг. Потом ещё один. Он шёл, как слепой котёнок, наощупь, вглубь леса — пробираясь сквозь спутанные ветви, наступая на сухие ветки, мокрую траву, гниющие листья. Хлёсткие удары по коже, треск под ногами, дыхание сбивается. А Норман всё удалялся, мерцая впереди, как путеводный огонёк. Он плыл сквозь деревья легко, не касаясь ни одной ветки, будто сам воздух расступался перед ним. И вдруг Пастор оступился. Запнулся о корягу, увяз в ней ногой — и замер. В эту же секунду свет впереди погас. Исчез. Он резко обернулся. И открыл глаза. Не сразу понял, что проснулся. Всё ещё тёр веки, растирал лицо, учащённо дышал. Но… это был не сон. Он стоял здесь. В лесу. На босых ногах, в лёгких пижамных штанах, без рубашки, сжимая себя руками от холода. Над землёй тянулась рассветная дымка. Под ногами — мокрая, липкая, холодная грязь. Где-то по коже тянулись царапины, мурашки бежали по спине, и сердце грохотало в груди. Как давно он здесь? Сколько времени уже стоит так — босой, в сырой грязи, окружённый корягами, листвой и пустотой, словно безумец, сбежавший из психиатрической лечебницы? Что-то острое впивается в ступню. Что-то липкое — к ней прилипает. Ветви царапают икры, трава шуршит под ногами. И только теперь приходит полное осознание. Он стоит там, куда во сне вёл его Норман. И это какой-то бред. Мог ли у него начаться лунатизм из-за продолжительного стресса? — думает он, шагая наугад, по обрывкам памяти, по знакомым очертаниям деревьев, пробираясь обратно к церкви... Колкие ветки царапают кожу, оставляют тонкие следы, как будто сам лес не хочет его отпускать. Каждый шаг — всё более странный. Всё более нереальный.       — Я схожу с ума, — приходит наконец пугающе спокойная мысль, и Пак проговаривает её, стуча зубами от холода.