Исповедь

Громкий, резкий звонок разрывает повисшую тишину, заставляя мужчину раздражённо поморщиться. Он не отвечает сразу — лишь заносит кулак для нового удара. Раздаётся хриплый стон, отскакивая эхом от грязных стен. Трудно сказать, откуда он — рот у того, кто сидит перед ним, больше напоминает кровавое месиво. На этом лице тяжело собрать в единое целое и отличить где заплаканные глаза, сломанный нос и разбитые губы.       — П-прошу… — произносят порванными губами и прикушенным от ударов языком.       — Завались, пока я тебе брюхо не вспорол, — грубо бросает мужчина. Его голос дрожит не от жалости — от неудовольствия. Он вынимает телефон из кармана брюк окровавленной рукой и на выдохе отвечает: — Слушаю.       — Господин Чон, — мягко и вкрадчиво звучит голос на корейском. — Простите, что отвлекаю. Это насчёт информации, которую вы просили. По поводу Пак Чимина. Джейк молча переводит взгляд на двух парней, стоящих рядом, затем кивает в сторону измученного пленника. Амбалы тут же понимают без слов, занимают его место и продолжают допрос: задают вопросы, бьют за молчание — по животу, по лицу. А Джейк выходит на улицу. Заброшенное здание остаётся позади, рубашка в районе грудной клетки слегка натягивается на глубоком вдохе, эффектно проступают мышцы. Перед ним — дикие колючие кустарники, треск каких-то насекомых, и лёгкий запах пыли. Он кладёт менее окровавленную ладонь на поясницу и произносит:       — Говори, Миндже.       — Я встретился с начальником полиции Сеула. Он был готов говорить, но как только я упомянул Пака и ту историю, он сразу изменился в лице. Закрылся. Сказал, что не может обсуждать это дело. Чон недовольно хмурится, выдыхает сквозь зубы:       — И ради этого ты мне звонишь? Чтобы сказать, что облажался? Думаешь, я похвалю за это? На другом конце провода — глухое сглатывание. Миндже поспешно отвечает:       — Подождите, господин Чон. Это не всё. Мне пришлось… сказать, кто я, чтобы он заговорил, и заплатить кругленькую сумму. И он согласился помочь, но… — небольшая пауза. — Но взамен он хочет и нашей помощи. Джейк усмехается, хрипло, с едва заметной насмешкой:       — А там всё такие же продажные крысы работают, я смотрю. И что хочет этот борец за справедливость?       — Ну… — неуверенно начинает парень. — Не трогать его сына. Чон непонимающе хмурится, а потом отзывается:       — Мне нахрен его сын не сдался, Миндже, что за ебанутая у него просьба?       — Потому что этот парень знает, кто убил мать Пак Чимина. Джей на какой-то миг застывает. Он не испытывает какого-то шока апокалиптического масштаба, но, стоит признаться, не такого он ожидал услышать. Мужчина поджимает губы, а потом жёстко проговаривает:       — Начинай с начала. Что ты узнал? Причём тут сын этого чинуши?       — Узнал, честно говоря, не так много и детально, как хотелось бы… Этот генерал многое упустил, так как до конца мне не доверяет и не хочет, чтобы кто-то знал «больше дозволенного». Но кое-что он рассказал. У Чимина ещё во время учёбы в медуниверситете были тёрки с каким-то влиятельным сынком. Чон хмыкает, достаёт сигарету, зажимает её губами и, прикрыв ладонью от лёгкого ветра, чиркает зажигалкой. Телефон зажат плечом, голос звучит лениво, почти насмешливо:       — Тёрки? У этого парня могли быть с кем-то конфликты? Прямо не верится.       — Крутой сын «кого-то там» и сам Пак не поделили девчонку, — осторожно поясняет Миндже. — Там всё закрутилось именно из-за неё. Смешинка в голосе Джейка исчезает. Он сжимает зубами сигарету сильнее, чем нужно, и на секунду взгляд становится стеклянным. Мужчина недовольно выплёвывает:       — Более идиотской причины для разногласий я ещё не слышал. Дальше.       — В том-то и дело, что это не была подростковая мелочь вроде «кто сегодня провожает её до дома». Всё было довольно серьёзно. По словам генерала… Они оба были влюблены в одну девушку. А та была из совсем бедной семьи. Но у Пак Чимина с ней были отношения ещё со школы, судя по всему. Когда оба поступили в один университет, она уже была с ним, — Миндже замолкает на миг, будто даёт Господину переварить сказанное, и продолжает: — А тот типок просто плевать хотел. Богатенький, влиятельный. Увидел её — захотел. Она, конечно, его отшивала, но когда тот видел её с Паком — сильно злился. Тогда и закрутилось всё. Он поджидал Чимина, травил, унижал, избивал. С друзьями и без. Хотел то-ли сломать морально, то-ли даже физически инвалида из него сделать... Но парень не из робких, держался. Как проклятый, ей богу. Он даже не знал, с кем связался. Не знал, чей тот ублюдок сын…       — А чей? — глухо спрашивает Джейк. Сигарета дотлевает между пальцами, и он, не замечая, стряхивает пепел себе на туфли.       — Генерал не сказал. Только дал понять, что папаша из большого политического круга. И дал «дружеский» совет — не лезть. Чон снова хмыкает, но уже с пренебрежением. Отбрасывает окурок куда-то в сторону, и сквозь зубы бросает:       — Пусть в жопу себе засунет свои советы. Говори дальше.       — Ну… — Миндже сглатывает. — В какой-то момент тот ублюдок окончательно поехал крышей. Похитил девчонку. Или изнасиловал, или накачал чем-то и пытался. Генерал сам до конца не знает или просто не хотел говорить. Он замолкает, будто не решаясь продолжать. Но Джей не вмешивается в его мысли — только медленно втягивает воздух. Паренёк вскоре вновь говорит:       — Но Чимин выследил их. Пробрался туда, и вытащил её. Сам. Один. Говорят, сильно избил придурка — у того вся морда была перебинтована ещё очень долгое время. Чон молча слушает. Лицо остаётся каменным, только в уголке губ едва заметно дрожит что-то похожее на усмешку — странное, тёмное чувство, что-то вроде гордости за чужую смелость. Чимин уж точно не выглядел как человек, способный разобраться с кем-то на кулаках, да ещё и самостоятельно. По крайней мере, смотря на него разодетого в эту дурацкую рясу, он производил впечатление сраного ангела, нимба только не хватало над башкой.       — А тот, видимо, затаил обиду, — продолжает парень. — Не сразу, но решился на месть. Генерал многое умолчал, но рассказал, что для того недоумка не составило особого труда отыскать адрес Пака. Пришёл ночью, всё ещё перебинтованный, как грёбанный ниндзя. Началась потасовка. И Чимин справлялся — пока тот не достал пистолет. Родители вернулись поздно. Мать… — он делает паузу. — Встала на защиту. Просто закрыла его собой, действуя, видимо, на чистых инстинктах. Пуля попала прямо в её сердце, — он выдыхает и, будто нехотя, продолжает: — Отец попытался скрутить урода. А Чимин… он возился с матерью. Оказывал ей первую помощь, звонил в скорую… А тот успел ударить отца и сбежать. Джейк молчит. Миндже замолкает тоже, но только на секунду, будто переводит дух, чтобы затем продолжить говорить:       — Мама умерла у него на руках, истекая кровью. Скорая просто не успела, а пуля прошла насквозь через миокард, пробив две стенки сердца. Там счётчик жизни шёл буквально на минуты, — проговаривает приглушённым голосом. — А полиция, естественно, замяла это дело, отрезав все пути к справедливости у Чимина и его отца. Ну тут даже удивляться нечему... Папаша поспешил прикрыть всё — спасал сынка от срока, а заодно и свою шкуру. С такой-то проблемой не только парнишка бы загремел, но и сам бы вылетел со службы. Сейчас в базах по этому делу — абсолютная тишина. Даже если очень постараться, нарыть толком ничего не выйдет. А, да, — будто что-то вспоминает Миндже. — Ещё там была замешана какая-то история с наркотиками. Чон хмурится и скептически спрашивает:       — «Какая-то»?       — Ходили слухи в университете, что Чимин якобы что-то употреблял. Но это только слухи, Господин Чон. Думаю, тот богатый подонок и распустил их. Мент ничего ясного и толкового не сказал по этому поводу, только подтвердил то, что семья у Пака была приличной.       — Ясно, — тихо отзывается Джейк, убирая свободную руку в карман. Он отводит взгляд, будто сдерживая неясный порыв. — А что с его отцом сейчас?       — Мужика горе совсем поломало: с университета уволился, запил сильно, работает то-ли мусорщиком, то-ли кем-то на подхвате... Так, чисто деньги на соджу собирает. Из дома без надобности, говорят, не выходит. Очень тяжко до сих пор переживает смерть жены, рядом нет никого, сын уехал уже как четыре года... Чимин, полагаю, также до сих пор оправиться не может... Джейк кивнул сам себе — да, он понимал. Для среднестатистических гражданских убийство накладывает довольно сильный отпечаток на психику. Тем более, убийство родного человека. Редко обычные люди, которые до этого не сталкивались с жестокой смертью, могут потом полноценно жить, забыв обо всём.       — А что насчёт его переезда в Филтон?       — Увы… — голос на другом конце снова звучит осторожно. — Генерал сказал только, что выезд прошёл беспрепятственно. Документы, граница — всё чисто. Думаю, все остальные подробности знает исключительно сам Чимин.       — А что с девчонкой? — резко.       — У них точно была любовь, — без раздумий говорит Миндже, будто это единственное, в чём он был абсолютно уверен. Джейк раздражённо щурится:       — Я не об этом. Сейчас, спустя столько лет, что с ней?       — Простите. Не знаю. Вы же просили собрать сведения только о Паке… А про неё…       — Я понял, — глухо прерывает его Чон и сжимает пальцами переносицу, прикрывая глаза. Голос становится усталым, но ровным: — Ладно. Ты хорошо поработал. Перешлю деньги позже. И жди следующих указаний.       — Благодарю, Господин Чон. Джейк отключается. Некоторое время он просто стоит, уставившись в тусклый экран телефона, бесцельно вертя его в окровавленных пальцах. Затем медленно разворачивается на пятках — и замирает, нахмурившись.       — Давно тут стоишь? — спрашивает он, недовольно поджимая губы.       — Неважно, — отмахивается Николас, приваленный к толстому стволу дерева. — Я смотрю, паренёк тебя зацепил? Чон ведёт щекой в каком-то досадливом жесте и подходит чуть ближе, тяжело ступая по мятой траве:       — Не больше, чем он тебя.       — Ну-ну-ну, — усмехается Баркли, с ленцой выпрямляясь. — Меня он интересует только как ненужные нам глаза и уши, не более того. А вот ты… Él te impactó de otra forma.* Фраза звучит мягко, почти насмешливо — но её испанская интонация режет, как лезвие. Джейк смотрит на него несколько долгих секунд, потом молча проходит мимо, останавливаясь на мгновение, чтобы положить руку на плечо друга.       — Тебе не стоит беспокоиться.       — Ты обещал, что уберёшь его, — напоминает Николас, не сводя с него взгляда.       — Он не опасен, — отвечает мужчина с едва слышным вздохом, усталым и отстранённым.       — Ты так решил после пары встреч? — усмехается Баркли, чуть наклонив голову. Он резко сбрасывает чужую руку со своего плеча. — Не слишком ли самоуверенно? Чон хмыкает, но в голосе уже нет напряжения — только нечто ленивое, почти хищное:       — Я с ним хочу немного позабавиться перед его смертью. В конце концов, Священников в моей постели ещё не было… Он уходит, не оборачиваясь, скрываясь в полумраке заброшенного здания, где раздаются глухие удары и короткие вскрики. Но не успевает полностью раствориться в тени, как за спиной раздаётся голос, холодный и цепкий:       — Разведёшь бедного мальчика на секс? Священника, да ещё и свидетеля… Только смотри, как бы ты сам не погряз в этом больше, чем планировал. Чон не отвечает. Его спина чуть дёргается — едва заметный, почти механический отклик. Он сжимает челюсть, играет желваками, но не останавливается. Чувства для него — пустой звук. Вкусный инструмент, которым можно отлично управлять, манипулировать людьми. Влюбляются дураки, и только их можно подцепить на крючок. Чимина, возможно, ещё можно списать в их число. А вот Джейка — ни за, мать вашу, что.

***

Чимин никогда особо не верил в паранормальное. Мир духов, знаки Вселенной, потусторонние силы, бла-бла-бла — всё это казалось чем-то далёким, книжным, не имеющим отношения к жестокой реальности. Стоя перед зеркалом, одетый с иголочки в полную привычную «экипировку» (Чимин покрестился — прости, Господи, его за такой каламбур в церковном отношении), он старался растянуть губы в слабой улыбке, но получалось откровенно плохо. Лицо тянуло, и острая боль тут же напомнила о себе: длинная царапина, проходящая от уголка глаза к уголку рта, вспыхнула, будто ожог. Он тихо шикнул, поморщившись, и коснулся раны пальцами. Кожа была припухшей и чувствительной. Даже если бы очень захотел — не скрыл бы это ни под какой косметикой. Он всё ещё пытался убедить себя, что это было всего лишь видение. Сон. Галлюцинация. Но — нет. Эта царапина, как и несколько других, на плечах и шее, были слишком реальны. Оставленные острыми ветками, через которые он, как одержимый, пробирался ночью по лесу. А Пастор ведь действительно был в лесу. Шёл непонятно зачем и куда. И только чудом не попал в яму или охотничий капкан, расставленный местными. Очнулся на тропе, ведущей к кладбищу, будто неведомая сила целенаправленно вела его туда. Что это вообще было? Приходила на ум только одна мысль: неуспокоенная душа. Норман определённо был мёртв, никаких призраков не существовало, и воскреснуть он никак не мог. Да и навряд ли, вдруг вернувшись с Того Света, он преследовал бы Чимина... Джейк лучше подходил на роль цели, воплощая в себе, пожалуй, все грехи земного шара. От этой мысли Пака передёрнуло. Он опёрся на раковину, наклонившись, и долго вглядывался в своё отражение. Глаза смотрели слишком устало. Если это не была галлюцинация... Если он действительно видел Нормана... Тогда, может быть, это и правда был знак? Или у него просто съезжала крыша? Когда-то Бернард говорил, что душам умерших, особенно ушедшим не своей смертью, бывает трудно найти покой. Они могут «приходить» — через сны, образы, знаки — к тем, кто служит Господу. Особенно — к тем, кто способен выслушать и понять. Они ищут помощи. Найт считал это неким «даром Свыше» — находить с «призраками» общий язык. Для него это было нечто... сакральное. Чуть ли не норма. А для Чимина — всего лишь результат переутомления и богатого воображения, усиленного стрессом. Пока Норман не начал ему сниться и он не очнулся практически возле кладбища. Пальцы дрожат, когда он отрывается от раковины. Машет рукой, будто стряхивает что-то с лица, но пальцы вновь попадают на царапину — он зло морщится и выпрямляется, поправляя ворот рубашки. В дверь негромко стучат. Несомненно, сны с покойниками для него не были в новинку. Периодически ему снилась мама — и то, не в каком-то «страшном» обличии, а наоборот — светлая, красивая и нежная. Такая, какую он запомнил перед её смертью. Даже с кровавой дырой в груди она не теряла своей доброты, ласково прижимала его к себе, как в детстве. После таких снов он всегда просыпался со стянутым горлом и жгучей тоской в груди. Бывали и другие сны. Более жуткие. Тот день. Дом. Выстрел. Кровь на полу. Мама умирает у него на руках. Будто он застревал во временной петле.       — Отец Бернард, — выдохнул Чимин, когда открыл дверь и увидел стоящего перед ним мужчину. Священник нахмурился. Взгляд быстро скользнул по лицу Чимина — задержался на царапине. Да уж, не заметить её было довольно сложно... Он поднял руку и, будто забыв о неких границах, мягко коснулся ссадины большим пальцем. Было в этом что-то отеческое, тревожное.       — Сын мой, ты в порядке? Чимин сглотнул. Неприятный ком в горле не давал говорить свободно.       — Да, Отец. Просто… во сне поцарапался. С кровати упал. Бернард чуть отстранился, прищурился — взгляд его скользнул за плечо Чимина, в сторону спальни.       — Упал с кровати? — в голосе скользнуло сомнение.       — Да… Кошмар приснился, — тихо добавил Пак. И если поначалу Найт стоял в недоумении, то после фразы Чимина его морщины на лице разгладились, он будто что-то осознал и снова спросил:       — Ты в порядке? Только теперь в этом вопросе был вложен уже другой смысл. Очевидно, что мужчина имел в виду те самые кошмары, от которых Чимин «избавился» уже давно, не без помощи Священника и сестры Агнессы. Бернард когда-то говорил, что ему очень не хотелось бы, чтобы плохие сны снова вернулись к молодому Пастору, который от них очень страдал. Но Пак просто умалчивал все эти года, что мама всё ещё приходила к нему во снах. Не часто, но приходила. Бывали сны, в которых всё смешивалось: выстрел, собственный крик, кровь — и тот человек с перевязанным лицом, сжимающий в дрожащих пальцах отцовский пистолет. Он стоял у порога, как раздражающая тень из прошлого, как некое напоминание. А ещё снилась Эсон. Только в этих снах она была не той — не живой, не счастливой. А зарёванной, обезличенной, с разбитыми губами и глазами, в которых не осталось привычного огонька. Она была именно такой, какой он её нашёл тогда — избитой и изнасилованной. И обняв его, она просила не отпускать. Никогда. Он думал, что убьёт его тогда… Думал — и всё ещё не знал, почему не сделал этого. Кажется, его тогда оттащили, избили и выкинули взашей на холодный и мокрый асфальт...       — Чимин? Пак вздрогнул — от прикосновения к руке, от голоса, осторожного, мягкого. Миг — и всё внутри снова сжалось. Он моргнул, быстро, не сразу поняв, что его щеки влажные. Пальцы Найта по-отечески стёрли слёзы с его кожи.       — Я… — Чимин шокировано смотрел на руку Священника, будто только что вернулся обратно в своё в тело. — Простите, Отец… Ходьба во сне, выпадение из реального мира в свои мысли... С его психикой определённо было что-то не так. Крышечка и правда кренилась совершенно не в ту сторону.       — Ну-ну, мальчик мой, что ты, — мягко говорит Бернард, кладя руку ему не плечо. — Неужели снова...? Тебе нужно выговориться, Чимин. Он кивнул — коротко, почти машинально. Попытался даже улыбнуться. Мол, всё в порядке. Выговариваться он не собирался, даже если приставить к его голове идиотский пистолет. Он ненавидел оружие. Ненавидел всё, что напоминало о тех днях. Он так старался не ковырять старые раны, не ворошить прошлое. Изо дня в день — будто играл в игру с самим собой: «если не вспоминать — значит, этого и не было», что-то типа защитной реакции его мозга. Ему казалось, что он медленно сходит с ума, так и не научившись жить свободно, так и не отпустив. Он не смог защитить двух самых дорогих людей в своей жизни. Он держал их обеих в своих руках, моля Господа о том, чтобы они продолжали дышать и жить так, как раньше.       — Всё хорошо, — глухо произнёс он, с трудом поднимая взгляд на Найта. — Я просто хочу помолиться. Отец Бернард сжал его плечо:       — Конечно. Помолись. Поставь свечу за упокой. Вспомни всё хорошее… и помолись. Чимин едва заметно кивнул. Внутри него всё сжималось. Он видел, как в глазах Священника, сквозь усталую серьёзность, проглядывает искреннее беспокойство. Словно ему так сильно хотелось отогнать своим светом тьму в голове Чимина… Пак бы с радостью впустил этот свет. Да вот только казалось, что тьма давно уже пустила в нём корни. Его, в целом, не интересовали люди, ему была безразлична жизнь в какой-то мере — не для кого было жить, стараться… И если за эти четыре года воспоминания хоть немного притупились, то вот из-за последних событий, происходящих в его жизни, в его сердце будто взяли и потыкали палкой, как-бы говоря: «ну давай, что ты там пытался так отчаянно забыть?». «Спасибо» за это стоило сказать Джейку. Он вернул его туда. В те минуты, когда человек умирает у тебя на руках. Он убил Нормана на глазах у Чимина. Он заговорил с ним по-корейски. Он напомнил ему всё — и страх, и вину, и отчаяние, и бессилие. Всё, от чего Пастор столько лет прятался. Чимин, быть может, и благодарил бы Господа за то, что Норман не был ему ни близким, ни даже знакомым. Иначе бы он просто… сорвался. Без колебаний. Третья смерть на глазах в своей жизни — бай-бай, ментальная стабильность. Тогда уж лучше сразу повеситься. Или, если бы Джейк решил убрать его как лишнего свидетеля — Чимин, наверное, и против бы не был. По крайней мере, боль закончилась бы. Сейчас он сидел на коленях перед алтарём, лбом касаясь холодного камня. Его губы еле слышно шептали молитву, руки сжимали ткань подрясника. Он просил прощения за мысли, от которых ему самому становилось страшно. За то, что хотел исчезнуть. За то, что сомневался. За то, что не мог простить — ни себя, ни других. Его никто не трогал. Прихожане подходили к отцу Бернарду, иногда — к Хавьеру. Сестра Агнесса тихо убиралась, не нарушая тишину. А Чимин всё сидел с закрытыми глазами.       — Я не знаю, сколько осталось во мне света, но я помню тех, кто зажигал его во мне, — шепчет он. ...Тогда стояла промозглая осень: серое небо, холодный дождь, в лужах отражались огни ярких фонарей. Чимин мчался домой, прикрывая голову рюкзаком с учебниками, который толком не спасал от ливня. Его белые кроссовки давно промокли, подол школьных брюк налип грязью, а с кончиков блондинистых волос вода стекала по щекам. Он бежал с остановки домой, благополучно забыв с утра зонт. В квартиру он вбежал весь промокший до нитки, когда часы перевалили за девятый час вечера. В прихожей потянуло теплом и запахом тушёной курицы. Из кухни тут же донёсся родной голос:       — Чимин-а? — с полотенцем в руках выглянула красивая женщина. Она нахмурилась, растерянно вытирая руки. — Сын, что-то ты припозднился… Ещё и промок! — с заботой в голосе она вышла в коридор, откинув полотенце в сторону.       — Ма-а, — устало протянул Чимин, скидывая кроссовки и бросая рюкзак у стены. — Был тяжёлый день, потом в библиотеке задержался… А ты разве не на дежурстве?       — Нет, сегодня не моя смена, — с лукавым прищуром протянула она. — Имя этой библиотеки не подскажешь? Чимин замирает, потом заглядывает в зеркало, и тянет наигранное «упс», наскоро вытирая малиновую помаду с щеки.       — Прости-прости, мамуль, я, если что, осторожен, инструктаж могу наизусть проговорить, — юноша выпрямился, будто по команде — руки вдоль тела, взгляд серьёзный, как на построении. Женщина прыснула от смеха и, качнув головой, подошла ближе.       — Тьфу на тебя, — пробормотала она, мягко потрепав его по мокрым волосам. Её голос смягчился, а губы расплылись в тёплой улыбке. — Иди в душ. Потом поешь — я там приготовила... Он нагнулся, чмокнул её в щёку и чуть прижался холодным носом к её тёплой коже:       — Люблю тебя... Чимин медленно разлепляет глаза. Губы всё ещё шевелятся, продолжая проговаривать молитву. Он складывает руки в прошении, прикасаясь ладонями друг к другу.       — Если плата за любовь — моё страдание, то я готов отплатить. ...Она была, как всегда, прекрасна. В своём любимом голубом платье. На плечах — светлая сумочка, на ногах — босоножки в тон. А на губах — та самая улыбка, живая, чуть дерзкая. В глазах — свет и отражение тёплого лета. Они гуляли вдоль озера, разговаривая обо всём не свете. Ели мороженое и играли, как дети. То он мазал ей нос сливочным шариком, то она — ему, и оба смеялись во весь голос, пока не начинали ловить на себе взгляды прохожих. Снимали друг друга на телефон — фрагменты счастья, оставшиеся навсегда.       — Когда будем с тобой старенькие... — сказала она, глядя на экран, — представляешь, как будет здорово вспоминать такие моменты?       — Пф-ф, — протянул Чимин, заглядывая ей прямо в глаза. — А кто сказал, что мы вообще собираемся стареть, а?       — Все стареют, — с лёгкой грустью в голосе вздохнула она, поправив лямку сумки. — Мы не исключение.       — Эсо-он, — мягко произнёс он, прикасаясь к её щеке. — Нам с тобой ещё в университет поступать, а ты уже думаешь о старости? Забудь об этом, милая, — он нежно пропел это предложение, обнимая её за талию. — Тем более, рядом с такой девушкой, как ты, я не постарею никогда. Мы будем как дорогое вино — с каждым годом только лучше. Она заливисто рассмеялась, и тут же мстительно размазала по его носу мороженое. А потом — сорвалась с места и побежала, громко смеясь, оборачиваясь на бегу. Чимин хохотнул, отряхнулся и помчался следом...       — Аминь, — произносит Пастор, глядя вверх, на распятие. Он трижды крестится. Его глаза остаются сухими — плакать больше не хочется. Но почему-то легче ему на душе совсем не становится…

***

Мужчина толкнул тяжёлую дверь, и клуб встретил его вязким полумраком и запахом дорогого табака. Секьюрити у входа кивнул без лишних слов — он здесь был своим. Даже девушки в нижнем белье, что курили у входа, не успели окликнуть его, как обычно делали это при виде столь породистого красавца. А они бы точно окликнули — и Чона бы, как всегда, внутренне передёрнуло от этого. Осознание того, что некоторым девушкам нет даже двадцати одного года, а то и восемнадцати, заставляло внутренне скривиться. Он с малолетками не спал — это был его огромный и жирный принцип по жизни. Насколько бы сильно он не любил красоту, изгибы тела, гладкую кожу, стоны, и царапающие коготки на своей спине — всё равно испытывал некое отторжение от девушек и парней, которым он годился порой даже в отцы. И насколько бы сильно он не творил херни в своей жизни (а творил он её много), трахать малолеток никогда бы не стал — они воспринимались только как дети. Ему даже было их жалко в какой-то степени. В этом районе Сан-Франциско, где располагался его собственный джаз-клуб с поэтичным названием «Ноктюрн», было что-то типа Квартала Красных Фонарей. Это место отличалось от Амстердама во многих смыслах, так как проституция оставалась в Штатах нелегализованной, в то время, как в Амстердаме эскорт-услуги были ярким примером мира, где индустрия секса была открыта и официально признана. Здесь же, несмотря на особенно высокий уровень преступности, входы в подпольные клубы с эскорт-услугами маскировались под приватные «массажные салоны», хотя и привлекали к себе внимание необычными, для легального бизнеса, неоновыми вывесками ядерно-малинового или голубого цвета. А стриптиз-клубы днём были обычными «кафе». Ближе к ночи девушки — и изредка очень молодые парни — прогуливались под горящими фонарями в прозрачных пеньюарах и кружевном белье, маня взгляды и деньги. Они знали, как держаться: с ленцой, грацией, чуть насмешливо, дабы завлечь богатеев и хорошенько ублажить за пару часов, а то и за пару минут — но за охуительные бабки. Пару минут — потому что среди клиентов тут редко были романтики. Чаще — политики, генералы в отставке, криминальные «авторитеты». Мужики лет за пятьдесят, с отвратительно надутыми животами и пухлыми кошельками, которые обычно щупают худенькие коленки своими жирными, потными ладонями и с пошлой ухмылкой шепчут: «иди к папочке». Чон такого не приветствовал. Он пользовался услугами проверенных проститутов, и не был прочь трахнуть молодого паренька, но не которому только-только стукнуло шестнадцать или даже двадцать один. Для него это и вправду были дети. Те самые, которые шли в подобный бизнес не от лучшей жизни. Кто-то мечтал накопить на учёбу, кто-то — сбежать из страны, кому-то просто нужно было выжить, оплатить жильё, еду, лекарства. И Джейку, как ни странно, было жаль этих людей. Не с той жалостью, что «сверху-вниз» — нет. А с той, что давит в груди и оставляет привкус стыда за чужие поступки. Он не понимал, почему некоторые министры позволяли себе — примерным семьянинам с детишками одного возраста с этими проститутками, и красавицей-женой, которую они любят выставлять напоказ в СМИ — ебать практически подростков. Разве им не мерзко от этого? Или они просто любят платить за то, чтобы эмоционально не чувствовать себя импотентами? Его «Ноктюрн» ему нравился. Это было не просто заведение — это было отражение его вкуса. Здесь почти не появлялись люди из низших слоёв — всё было на уровне: от вежливого, безукоризненного персонала до коллекционного алкоголя, музыки и интерьера. Шотландское виски, кубинские сигары, французские десерты — всё строго отборное, всё только для тех, кто знал, за что платит. «Ноктюрн» притягивал ценителей джаза, бурлеска, полумрака и тёплого бархата стен. Людей, способных распознать атмосферу — не пошлость, не вычурность, а именно атмосферу. По всей Америке таких ценителей было предостаточно. И они стекались сюда, потому что понимали — это не просто бар. Это сцена. Это чувство. Это яркие ощущения. Особо почётные гости могли пройти дальше — к лестнице, спрятанной за боковым фортепиано. Спуститься вниз и, назвав пароль двум хмурым амбалам, оказаться в небольшом казино: карты, рулетка, пара автоматов с винтажным дизайном. Но туда пускали не всех. Только «избранных». Джейк к избранным относился, но вот испытывать матушку-Фортуну, ставя на красное или чёрное — не рисковал. Ему были дороги деньги и своё детище. «Ноктюрн» был его единственным легальным заработком, оформленным по всем государственным бумагам. Власти не лезли — наоборот, иногда сами заглядывали поиграть в карты или посмотреть очередной вечер с живыми танцовщицами, стилизованными под «Чикаго» пятидесятых. Это льстило. Ему действительно нравилась эта нуарная эстетика. Приглушённый свет, запах дорогого табака, гул саксофона, отражающийся в лакированной древесине. Всё напоминало сцены из фильмов, где появляется детектив с подбитым глазом, расследующий очередное дело Джека-Потрошителя. Или клуб, где мог бы зависать Аль-Капоне в свои лучшие времена.       — Пароль, Господин, — глухо бурчит один из охранников, когда Джейк спускается вниз по скрытой лестнице. Он сам когда-то отдал распоряжение спрашивать пароль — даже с владельца. На всякий случай. Дисциплина прежде всего.       — Катарсис, — спокойно отвечает мужчина. Охранники молча кивают, и один из них отпирает массивную чугунную дверь, похожую на створку банковского сейфа. Слово «катарсис» само по себе не несло особой сакральности. Однажды Николас, когда они с Чоном отмечали открытие клуба много лет назад, напились вдрызг, и Баркли пришло в голову слово «катарсис». На немой вопрос Джейка какого хрена Ник вообще в пьяном виде вспомнил подобное, тот ответил что-то в духе: «это, типа, эмоциональное очищение, так что пусть, перед тем, как зайти в казино, люди произносят это слово, как-бы готовя себя к тому, что сейчас будут эмоционально освобождаться — сорить деньгами и испытывать адреналин от каждого предвкушения перед выигрышем или проигрышем». До пьяного мозга Джейка, который тогда хмурил брови, смысл сразу не дошёл, и он только покрутил у виска, сказав, что Ник совсем со своей психологией ебанулся, и взрослым богатым дядькам навряд ли зайдёт такой глубоченный смысл. А потом он протрезвел и подумал — неплохая идея. Спасибо Николасу, который окончил университет на клинического психолога или психиатра — Чон до сих пор путал — и подал вполне себе сложный и многогранный пароль. Вкупе с «Ноктюрном» данное название еще больше добавляло некой джазовой мрачности или загадочности, словно Джейк — не просто владелец клуба. А Бэтмен из Готэма, только без маски.       — Приветствую, — спокойно поздоровался Чон с несколькими толстосумами, увлечённо крутившими рулетку. Те кивнули в ответ, не отрываясь от игры. Если память не подводила, двое из них занимали довольно высокие посты в Высших Судах. Мужчина обошёл несколько столов, и двинулся к самому дальнему — тому, где играли в покер. Он пожал руку Николасу, который спокойно держал в руках веер из карт, затем ещё троим мужчинам, после чего уселся напротив главы стола. У блондина в зубах была зажата толстая сигара. Он сосредоточенно вглядывался в карты, даже не подняв взгляда на Джейка.       — Намджун, — поприветствовал его вскоре Чон. Ответом была лишь тщательная проверка карт, взгляд, скользнувший по выложенным комбинациям оппонентов, и резкое движение — блондин вытянул комбинацию и метнул карты на тёмно-зелёное сукно стола. Затем он медленно вынул изо рта сигару и, не меняя выражения лица, хрипло бросил:       — Чонгук. Джейк неприятно заёрзал на стуле. Он недовольно поджал губы и сцепил руки в замок на коленях, подавляя в себе желание грубо и по-хамски ответить. Своё настоящее имя он не очень жаловал — хотел бы сжечь его к чертям. Но Ким Намджун вызывал у него больше уважения, чем кто-либо в жизни. Поэтому позволял тому обращаться к себе по имени — благо случалось это редко, и лишь когда Намджун злился или был серьёзен. И Джейку ещё предстояло выяснить, каким он был сейчас…       — Как твои дела? — спокойно, будто ни о чём, спросил Ким. В голосе чувствовалась наигранная забота — Чон это заметил сразу.       — Неплохо, — коротко ответил Джейк, переводя взгляд с лица Намджуна на разбросанные фишки на столе. Тот вновь зажал сигару зубами, напряжённо вглядываясь в карты, выложенные игроками. Его длинный глубокий шрам тянулся от лба вниз к уголку губ, касаясь блеклого левого глаза, который выглядел светлее и тусклее правого карего. Чон помнил, как лучшие хирурги страны собирали это лицо после аварии — угроза потерять глаз и в дальнейшем носить чёрную повязку была вполне себе реальной. Периодически Джейк представлял его капитаном корабля, и в мыслях невольно возникал образ с попугаем на плече. Он никогда так не пошутит над Намджуном. Во-первых, как уже было сказано, он уважал этого человека. Во-вторых, Ким относился к тому типу людей, которые человеческие шутки редко понимали, и он мог одарить таким взглядом, что рот закроется в ту же секунду, как его попробуют открыть. Он был довольно сдержанным в эмоциональном плане, временами злым, но в целом рассудительным. Хорошим примером для подражания — типа того самого старшего брата, который ещё может брать с собой мелкого на прогулки с такими же старшаками. Да, Чонгук по-настоящему уважал его за многое. Намджун делал гораздо больше для их Семьи, чем многие могли себе представить.       — Ты узнал, кто стоит за нападением? — внезапно перешёл на корейский блондин. Когда он говорит на корейском — это значит, что разговор выходит на серьёзный уровень, отлагательств не будет. Несмотря на то, что неподалёку шумели американцы, которые всё равно ни черта не понимают.       — Я работаю над этим, — хрипло ответил Джейк на родном языке.       — Не расстраивай меня, — спокойно проглотил дым сигары Намджун. Чон облизывает сухие губы и отводит взгляд на американцев, что играют в автоматы неподалёку. Представители центрального полицейского участка Сан-Франциско.       — Неужели тот информатор так и не раскололся? — скептически спросил Ким. Чонгук заиграл желваками, так и не обернувшись на мужчину. В нём начинала кипеть откровенная раздражённость от такого «снисходительного» тона, обращённого к нему. Намджун, конечно, был отличным наставником, другом, и всё такое, но, когда он начинал не верить или сомневаться в Джейке, того это искренне выводило из себя. Николас, отпив бурбона, взглянул на друга, а потом на сурового «лидера» и взял слово:       — Если бы ты только знал, как стойко он держался, кэп, — сказал он тоже на корейском. — В итоге он, всё же, сдох от травм, но ни слова не проронил.       — Да-да, он прям настоящий показатель преданности, — подхватил другой этнический кореец, сбрасывая карты на стол. Ким бросил на него взгляд с лёгким отвращением, и тот быстро замялся:       — Ну... я имел в виду...       — Чонгук, — вновь ровным, словно удав, голосом обратился блондин. — Не пойми меня неправильно. Но семья не простит, если в этот раз ты не найдёшь виновных в подрыве нашего автосервиса. Он стряхивает сигару, пока Джейк, глубоко вздохнув, переводит свой хмурый взгляд обратно на мужчину. Слово «Семья» его порой тоже выводило на нервы, будто они были крупным итальянским картелем в США. Несомненно, их группировка маленькой не была, и даже входила в десятку самых опасных и крупных по всей Америке. Но до «Коза Ностра» им было, как до луны. Все они были выходцами из разных азиатских стран — Китай, Япония, Южная Корея, Вьетнам, Таиланд, Камбоджа, Филиппины. Часто это были не чисто этнические азиаты, а смешанные — как, например, Николас, в крови которого текла смесь корейца и латиноамериканца. Таких было много, и все отлично знали английский. Лидером является Макото — пятидесятилетний этнический японец. Он хороший руководитель, достойный и умный, но, к сожалению, слёг с раком печени уже как полгода, и дела он ведёт, лёжа в больничной койке, периодически предоставляя полные бразды правления в руки Намджуна. Намджун — его, если так можно сказать, правая рука. Кореец с наполовину американской кровью, сорок два года. У него были настоящие замашки лидера, все предпосылки к тому, чтобы чем-то руководить. В отличии от Макото, он был ещё жестче: если первый предпочитал до талого не решать все вопросы стрельбой и убийствами, выбирая более дипломатичные способы, то вот Ким часто отдавал приказы чуть-ли не убивать на месте за неповиновение. Чонгуку было всё равно, у кого и какие способы разруливать вопросы. Он уважал Макото и чуть больше Намджуна — того, кто дал ему крышу над головой, еду и работу, заменив никудышного отца, который, по его надеждам, давно сдох в пьяном угаре где-то в подворотнях Сеула. Все в Семье знали, что из Намджуна вышел бы прекрасный лидер, что с его методами они входили бы не в «топ-десять», а уже в пятёрку, а то и тройку точно. Но никто никогда не осмелится этого произнести вслух — схлопочут стальной бабочкой под ребро от своих же, оскорбив, тем самым, честь ещё не почившего Макото, у которого периодически наблюдались то улучшения, то спад с этим долбанным раком. Но в глубине души они знали, да. Сам Намджун это прекрасно понимал, но относился с глубоким уважением к больному и такому дипломатичному японцу. Речи не шло — все только молились на здоровье лидера.       — Мне нужно чуть больше времени, — бесцветно отвечает Джейк, покручивая в пальцах белую фишку, взятую со стола. — Уже и так известно, что в подрыве виновата «Корона». Один из их «легальных» бизнесов — автосервис — подвергся нападению с ограблением и расстрелом практически всех молодых парней, работавших там, всего пару дней назад. Были повреждены и машины клиентов. Чонгук вышел на продажного информатора благодаря свидетельским показаниям, и когда того взяли, вместе с Николасом и парой помощников они привязали ублюдка к стулу на заброшенном металлургическом заводе — превратили его лицо в кровавую кашу, но тот так и не раскололся, в итоге умер от повреждений мозга и лопнувшей селезёнки. В результате Джейк остался ни с чем. Всем известно лишь то, что за этим стоит группировка «Корона» — белые америкашки, стоящие ниже их Семьи. Они пытаются вытравить азиатов из этой структуры, разжигая межрасовые конфликты и устраивая подобные подрывы и нападения на собственность Макото.       — Я это прекрасно понимаю, Джейк, — спокойно произносит Ким, глядя на него своими разноцветными глазами. — Но мне нужны доказательства, понял? Других людей, на месте Чона, когда Намджун смотрит таким взглядом — бросило бы в дрожь, но Джейк натренирован годами — и стойко выдерживает взгляд почти слепого белого глаза, который смотрит ему в душу. Чонгук тоже может смотреть так, чтобы человек сам себе захотел перегрызть глотку — особо напрягаться даже не надо. Когда изнутри прёт ненависть или неудовольствие — тут у любого выражение глаз поменяется. Их зрительный контакт прерывает Ник:       — Кэп, если уж на то пошло — почему бы просто не дать им ответку?       — Да. Могли бы подорвать их единственный мясной магазинчик на Пятой Вествуд, — соглашается и подхватывает другой член Семьи. — Устроили бы им фейерверки — они бы и сами к нам в руки пришли. Ким откладывает карты рубашкой вверх, ставит сигару в пепельницу и складывает руки на стол. Внутри их стола воцаряется тишина, а Чон только молча покачал головой, вновь осматриваясь вокруг. Вот что-то, а Намджун терпеть не мог людскую тупость.       — Вы своими бошками понимаете, что если «дать ответку», то эти «короли» не остановятся? Это у них одна дохленькая мясная лавка, а у нас сколько точек? Пальцев на руках не хватит, парни, — тихо, но с угрозой произносит он. — Мы им лавку — они нам массажный салон, автомойку, другой автосервис, кафе или ресторан. К тому же, — он берёт своими длинными пальцами стакан с шотландским виски, делает глоток и продолжает: — Нам ни к чему марать руки о них. Они ниже нас, нечего таскаться с ними. Разумнее сдать их полиции с доказательствами — подкинуть анонимную весточку. Минус конкуренты у нас, и у этих звёздочка за повязанную группировку. А доказательства надо нарыть. Чем Джейк и занимается, и которому я дам на это ещё максимум три дня. Заодно, пусть и «Корона» промаринуется. Типа, мы ничего им не сделаем… Чон поджимает губы, вертит в пальцах фишку. Он слушает играющий джаз, приятное пианино и заливистый смех посетителей. Двое официантов проходят через тяжелую дверь, чтобы каждому раздать по еще одному виски.       — А если… рыпнутся снова? Тогда нужны переговоры.       — Лучше бы им не знать, что за этим последует, — тихо отвечает Намджун. — И никаких переговоров не будет. Голова их правой руки попадёт прямиком к их лидеру по почте. Николас щурится и ёрзает на стуле:       — Но… Макото…       — Макото сейчас в больнице, — резко перебивает Ким. — Мы не можем следовать его советам о «мирных переговорах», когда нам делают подставу с лишением дохода. Если ублюдки не понимают по-хорошему — а они не понимают — почему мы должны быть с ними по-другому? Врага надо устранять его же оружием. Намджун делает новый глоток обжигающей горло жидкости, и за столом вновь воцаряется тишина. Джейк оставляет фишку на столе, поднимается на ноги, взглянув на время на наручных часах, и крепко хлопает по плечу «лидера», как-бы вместо прощания — показывая, что он услышал приказ. Чон поднимается по лестнице, обратно в клуб, проходит к барной стойке, за которой молодой бармен протирает бокал, и проговаривает:       — Вино.       — Будет сделано, — отвечает американец. Мужчина снова смотрит на часы, пальцами постукивает по столешнице.       — Два вина, молодой человек, — раздаётся рядом голос. Чонгук поворачивает голову, и видит на соседнем от себя стуле молодого парня.       — Привет? — тот улыбается своими пухлыми и блестящими губами.       — Школа не в этом квартале, мальчик, — холодно обрубает Джейк, бегло осматривая его с ног до головы.       — Сочту за комплимент. Но мне двадцать шесть... Почти, даже, двадцать семь, — сладким голоском проговаривает тот. Как и Пак Чимину. Чон недовольно стискивает зубы от непрошенной мысли. Джейк оборачивается на него вновь, уже более заинтересованно:       — Да? — хмыкает он. — А паспорт покажешь?       — Он у меня на квартире, если так сильно хочешь — поехали, покажу. Мужчина ухмыляется и кивает бармену, когда тот ставит два бокала красного вина.       — Джастин, — говорит новый «знакомец», когда Чон протягивает ему бокал и сам делает глоток. — А ты…?       — Эдуардо, — уверенно отвечает Джей, хищно разглядывая по-блядски обтянутые тощие ноги в латексных черных штанах. Джастин наигранно смеётся, экспрессивно закидывая ногу на ногу:       — Необычное для тебя имя.       — Родители постарались, — хрипло отвечает Чонгук, расслабленно сидя на барном стуле. — А ты, Джастин, какими судьбами в подобном месте? А не в каком-нибудь дешёвом клубе с синтетикой, громкой музыкой и потными телами в похожем латексе. Хочется спросить Чону, но он просто забавляется с глупым, но смазливым парнем, который то и дело облизывается, закусывая губу.       — Друг посоветовал. Сказал, здесь очень атмосферно, красиво, сексуальная атмосфера, — парень откровенно смотрит на паховую область Чона, облизнувшись. — А ты тут какими судьбами?       — Завсегдатай подобных мест, — тихо отвечает Чон, не прерывая зрительного контакта и вновь отпивая вино.       — М-м, то-то ты и выглядишь так дорого, — неопределенно тянет Джастин, делая новый глоток, также не прерывая зрительного контакта. — У меня дома точно такое же вино, даже лучше… Чонгук усмехается и наклоняется чуть вперед:       — Джастин… К чему такая долгая прелюдия? Ты красив. Но мне интересно, красив ли ты и… внутри?       — Хочешь проверить? — глаза парня загораются, и он проводит пальцами по обтянутому брюками колену Чона. Мужчина не отвечает, допивает вино залпом, ставит бокал на барную стойку, и направляется к выходу. Джастин следует за ним, нахально и как-то дико улыбаясь.

***

В номер отеля они ввалились — как в самых дешёвых фильмах — целуясь и жарко прижимаясь друг к другу, громко захлопнув за собой дверь. Чонгук обычно держал себя в руках. Всегда был собран, сосредоточен — он давно привык подавлять желания, особенно когда вокруг одни кровь, разборки и чужие жизни на кону. Но сейчас что-то надломилось. Голод. Дикий, накапливавшийся неделями без секса, — вдруг прорвался наружу. Не то, чтобы у него не было кого трахнуть — скорее, не было нормальной возможности и достаточного количества времени. А тут, вдруг, подвернулся такой дивный случай. Номер сразу же наполнился громкими причмокиваниями, а напольные лампы заливали комнату мягким, приглушённым светом, добавляя интимности в этот самый момент. Воздух казался каким-то густым, сразу же манящим: поскорее расстаться с одеждой, развести чужие худые ноги и принести себе долгожданную разрядку. Джастин прижимался к нему, выгибаясь, будто кошка. Он жадно ловил поцелуи, будто они были для него каким-то кислородом. Его пальцы скользнули к пуговицам, и он почти срывал чёрную рубашку с красивого, чёрт бы его подрал, азиата, выдыхая тихие стоны в его шею. В глазах пылало настоящее желание, почти безумное, и небольшая выпуклость в латексных штанах говорила сама за себя. Джейк не оставался в стороне — как и любой здоровый мужчина, его тело реагировало на ласку. В собственных брюках уже стоял колом, ему до одури хотелось долгожданной разрядки. Пока Джастин покрывал шею горячими поцелуями, оставляя на ней едва заметные следы, Чон твёрдо сжимал в руках худые ягодицы — острые кости под тонкой кожей даже царапали ладони. Он не испытывал к Джастину ничего, кроме инстинкта. Просто удобное тело, подходящее лицо с, кажется, голубыми глазами, достаточно смазливое, чтобы на время забыться. Он не искал какой-то там «глубины». Ему нужна была обычная человеческая разрядка от затрахавшего его самого постоянного напряжения в работе. А Джастин… Просто первым попался под руку, не более. Джейку по большей степени было плевать на этого парня — на утро разойдутся, и даже имён друг друга не вспомнят. Когда руки Джастина, почти ласково, прошлись по ширинке дорогих брюк, Чонгук резко зажмурился и стиснул зубы. Губы парня тянулись к его ключицам, как котёнок к соску матери, будто выпрашивая некую ласку. Но Чон был далёк от нежности. Он вдруг резко распахнул глаза, ощущая то, как затуманился его разум от возбуждения. Казалось, что ещё секунда — и член просто взорвётся в ставшими тесных брюках. В груди клокотало что-то дикое — Джейк опустил совсем чёрные и будто пьяные глаза, когда Джастин скользил вниз, плавно опускаясь на колени. Они встретились на секунду взглядами. А затем резко вздёрнул его за волосы, крепко схватившись за тёмную копну. Грубо и больно. Тот ойкнул и зашипел, слегка зажмурившись. Джейк как-то совсем бешено уставился на раскрасневшееся лицо напротив.       — Ты... — сдавленно выдохнул он, не узнавая ни себя, ни происходящее. Губы непривычно дрожали. На секунду, на ёбаную секунду ему померещился Пак Чимин. Как-раз в тот момент, когда Джастин опускался перед ним на колени. Дурацкий приглушённый свет ламп в какой-то момент лёг так, будто это именно Чимин садился перед ним на колени и был готов взять в рот прямо тут. Член дёрнулся в брюках от промелькнувшей мысли. У этих двоих не было ни единого сходства при свете дня, но в полумраке почти одинаковая форма губ и модель стрижки заставила на миг засомневаться во всём происходящем… Чонгук дышал через раз, но хватку не ослабил — напротив, сжал волосы чуть сильнее, пытаясь вернуть себя в реальность.       — Эдуардо? — встревоженно зашипел паренёк, смотря прямо на него. — Я что-то не так сделал? Чон поиграл желваками, отвёл взгляд в сторону и как-то слишком глубоко вздохнул. Старался взять себя в руки. Ему не нравилось, когда он терял рассудок. Это так сказывались недели без секса. Хоть на потолок лезь. Наконец, Джейк отпустил чужую копну волос. Потом снова посмотрел на него. Видел — не Чимин. И правда голубые глаза, не азиатский разрез. Пухлые губы, но какие-то совсем уж блядушные. Чёрный волос, но крашеный, не натуральный.       — Нет... Просто показалось, — прохрипел он, стараясь скрыть возбуждённую дрожь в голосе. Затем он вновь глубоко вздохнул и произнёс, грубо привлекая за талию к себе:       — Продолжай.