Восемь тысяч дней одиночества

Вселенная 8096 Антон просыпается от грубого тычка в бок. — Эй ты, демонское отродье, разевай свои зенки, — требует отвратительный мужской бас, и в бок Антона вновь больно вонзается что-то, в чём он, разлепив глаза, с трудом распознаёт носок чужого сапога. Какого хуя? Он пробует сесть и пытается оглядеться, пока на него сыпятся новые проклятья, и это оказывается не так просто: вокруг царит полумрак, слабо разгоняемый светом нескольких факелов, которые держит в руках группа сурово настроенных мужиков. Кажется, он в какой-то халупе или хижине, спал на полу на набитом сеном матрасе. Грош цена его теории про зависимость условий пробуждения от условий засыпания, получается, Арсений теперь точно не упустит возможности его подколоть... Стоп, где Арсений? — Да чего он там копается, — гремит другой мужик, и к матрасу подходит огромный широкоплечий детина, хватает Антона за плечи и ставит на ноги. Пошатнувшись, Антон убирает с лица длинные светлые патлы — чего, блядь? — и вновь пытается оглядеться, пока первый мужик охлопывает его, отстёгивает с пояса кожаный кошель и забирает себе, а второй пытается вывернуть ему руки и гремит цепями. — Да вы кто такие, блядь? — рычит Антон, вырываясь. «Я вас не звал», добавляет его мозг, но он уже проснулся достаточно, чтобы произнести другое: — Чё вам надо? И где Арсений? У него получается наконец извернуться и отступить на несколько шагов вглубь комнатушки, выставив перед собой руки. — Антон! — доносится хрип из-за широких спин. — Тебе, проклятому еретику, права говорить не давали, — отвечают оттуда же, следом раздаётся звук удара, что-то хлюпает, хрустит — кажется, доски, и следом — захлёбывающийся кашель. — Да вы охуели все, — бормочет Антон, смотря на оборзевшую банду дикими глазами. Он понятия не имеет, кто он, кто они, но чувствует, как в груди копится горячая злость. Вспышка красного — на его груди ярко сверкает алым кулон, а следом в руке жарко разгорается столп пламени. — Отошли прочь от него, — грозно приказывает Антон, наступая на мужиков. Те смотрят испуганно и завороженно, отступают от огня, как стайка поджавших хвосты собак. — Отошли, я сказал! Огонь взметается выше, Антон, повинуясь инстинктам, делает ладонью резкий жест, и пламя, вытянувшись в огненную плеть, хлещет одного из мужчин по груди, вырывая из горла визг и оставляя ожог. Он первым выскакивает через дверь, остальные, переглянувшись, тоже жмутся к выходу и, подгоняемые огненным хлыстом, исчезают в темноте проёма, оставляя на полу одинокую замотанную в тёмный плащ фигуру. Антон кидается к двери, когда за ней исчезает последний, захлопывает её и пытается накинуть засов, прежде чем понимает, что тот выбит. Тогда, слушая новоявленный внутренний голос, он выводит на дереве двери огненную руну, зная, что та будет какое-то время их охранять. Закончив с этим, он кидается к фигуре в плаще. — Арс, Арс, Арс, это ты, ты как? — бормочет он, плюхаясь на пол рядом и кладя чужую голову себе на колени. — Это я, мне хреново, — отвечает тот, улыбаясь залитой кровью улыбкой. — Попали мы, а? Утро началось с удара по голове, скажу тебе — так себе будильник. Он прислоняет руку к виску и морщится от боли. Потом, вздохнув, расслабляет веки, набирает грудь воздуха — Антон замечает, что кольцо Арсения, тоже предупредительно-рубиновое, на несколько мгновений освещается ярко-голубым, — и поток успокаивающей прохладной магии льётся из его ладони к грязной ране на черепе. Арсений в этом мире тоже патлатый, правда, в отличие от Антоновых белых косм его чёрные блестящие волосы заплетены в плотную длинную косу, украшенную металлическими зажимами. — Охуеть, мы оба в этом мире маги, приколи, — говорит Антон, когда поток магии иссякает, и помогает Арсению подняться. — Да я уж заметил, — всё ещё хрипит тот, вставая на ноги. — Пиздец, давно такого весёленького пробуждения у меня не было. — Нам надо валить отсюда, — озвучивает очевидное Антон, и Арсений громко фыркает. — Думаешь? В этот миг они замечают гул голосов снаружи. — Omnis immundus spiritus. Omnis Satanica potestas, — заунывно тянет нарастающий нестройный хор. — Omnis incursio infernalis adversii. Omnis congregatio... — Если тут эта хуйня работает, нам пизда. — Спасибо, Антон, за доступный ликбез, а то так бы я не понял, — откликается Арсений, чьё самочувствие уже явно лучше, и Антон спросил бы у него, откуда тот берёт силы на остроумие, если бы Арсений параллельно ещё не ощупывал стены в дальнем углу хибары. — Нашёл! Нашлось у него окно, и Антон, оставив в стороне колкости, бросается туда же. Они дружно распахивают ставни и высовывают головы наружу. — Блядство, — ругается Арсений. — Почти окружили дом. Придётся прорываться боем и драпать вон туда, в лес, — он указывает на кромку деревьев, более тёмную, чем ночное небо. — Окей, — кивает Антон и собирается лезть в окно, но его останавливает рука на плече. — Погоди, — серьёзно говорит Арсений, глядя ему в глаза. Отсветы зажжённых факелов их противников селят в них пляшущих чертят. Может, и не зря из них пытаются изгнать дьявольщинку. — Я не знаю, могу ли я только исцелять или у меня есть и боевое что-то. Так что наша главная огневая мощь — это ты. — Ладно. Антон чувствует, как в сердце кипит готовый вырваться огонь и даже не сомневается в своих силах. Но его снова не пускают вперёд, удерживая крепче. — Стой, ещё кое-что. — Арсений смотрит так пронзительно, что Антону почти не по себе. — Пообещай кое-что. Если схватят одного, второй должен бежать. Хотя бы один из нас должен остаться на свободе, понимаешь, зачем? Антон мотает головой. Чужие ногти впиваются в кожу, оставляя лунки. — Если схватят обоих, нам хана. Выбраться будет сложно. Если только одного, второй что-то сможет сделать извне, помочь, освободить, сечёшь? Поклянись, что сделаешь так. Если нас разделят — просто найдём друг друга позже, да? Как обещали. — Вряд ли пленного кинут в самую высокую башню, — пытается отшутиться Антон, но под чужим суровым взглядом сдаётся и кивает. — Я понял. Обещаю. Арсений тоже кивает — и вдруг порывисто подаётся вперёд и звонко, жёстко целует его в губы. — На удачу, — уже куда веселее говорит он и в один миг перемахивает через проём окна. — Вот он, я его вижу! Держи его! — сразу же раздаётся пронзительный крик, и Антон, ни теряя больше ни мгновения, тоже лезет в окно. Людей вокруг хибары много — намного больше, чем было внутри. На половине из них алые плащи и жуткие маски — ну ахуеть они типы, проносится в голове у Антона, интересно, кто они, охотники на ведьм? Инквизиция? В одной его руке зажигается знакомая огненная плётка, в другой материализуется высокий пылающий щит. Он ищет глазами Арса, чтобы прикрыть, но тот такой быстрый и юркий, что на несколько секунд почти сливается с пронизанной лишь факелами и его огнём темнотой. Потом в нескольких шагах впереди буквально с неба обрушивается поток воды, рядом закручивается ледяная воронка, и Антон в спешке успевает подумать: нет, не только целитель, это вполне себе боевое. Их преследователи продолжают реветь слова экзорцизма, и Антон уже решает, что те — недейственная фигня, как вдруг начинает чувствовать, что из него сосут силы. Плётка не гаснет сразу, но горит хуже, щит становится меньше и пылает уже не так яростно. Плевать — он рвётся вперёд по следам Арса. К тому чёрными слепнями слетаются чужие фигуры, их отталкивает волнами, но они тоже становятся всё более немощными, постепенно переставая сбивать врагов с ног. Кольцо окружения прорвано, но вырваться становится только сложнее — всё больше мрачных фигур несётся к ним с обоих концов дома. Огненная плётка всё ещё обжигает, рвёт алые одежды нападающих, и они отступают от Антона, фокусируясь на более лёгкой цели — магические воды Арсения не так опасны. Антон пытается пробиться к нему. — Беги, глупец, — орёт тот, колдует волну, которая толкает Антона в спину, подгоняя. — Антон, спасайся!! Тёмные силуэты окружают Арсения, оттаскивают его прочь, загораживая спинами, на самого Антона несётся громила с железным щитом и палицей — такому его затухающая плеть как шнурок для котёнка. «Пиздец», крутится в голове, пока он отступает всё дальше к лесу, «пиздец-пиздец-пиздец». Чувство вины заставляет пригибаться к земле, гонит обратно — но Арса уже даже не видно из-за обступившего его плотного кольца, и Антон даже не сразу понимает, что это не слёзы на его глазах, а дождь — дождь, под которым затухают факелы преследователей и его щит, дождь, который позволяет ему погрузиться во мрак и скрыться в темноте леса. Ну и на хуя нужно было это долбанное правило номер три?

***

Антон старается не углубляться далеко в лес. Во-первых, не хватало только заблудиться здесь или наткнуться на медведя. Или Кощея — кто знает, какая хтонь водится в этой вселенной. Во-вторых, пройдя участок леса вдоль кромки, Антон с наступлением серого утра выходит к другому краю деревни и, заняв наблюдательную позицию среди густых елей на холме, cледит за передвижениями отряда инквизиции. Возможно, в этом мире у них другое название, но пока он решил звать их так. Часть людей, напавших на них с Арсением, очевидно была местной — к утру толпа разошлась по домам, оставив на площади повозку с алым гербом на боку и с десяток инквизиторов, к которым позже присоединяются ещё несколько человек — очевидно, те прочёсывали лес в том районе, куда убежал Антон. К счастью, они оказались в этом не слишком хороши. Какое-то время они все вместе отираются на площади, а затем выдвигаются прочь из деревни. Антон, благодарный за свою способность к магии огня, не давшей ему замёрзнуть ни ночью в лесу, ни в хмурое пасмурное утро, радуется тому, что у отряда есть лошадка лишь для повозки, сами же они идут пешком — а значит, он сможет последовать за ними на своих двоих, главное — не попадаться на глаза. Он лишь надеется, что идти придётся не слишком далеко, хотя кто знает, это мог бы быть плюс: если они не доберутся до какого-нибудь города до полуночи, то они с Арсом и не узнают, что будет дальше. Правда, опять заснуть вместе не получится, и придётся проверять, сработает ли их договорённость на практике в следующем мире. Но это, опять же, лучше, чем если кого-то из них успеют казнить в этом. Мысль пиздец как страшит его. Антон никогда не умирал в своих странствиях (парадоксально, конечно, ага). Пару раз был на волосок от гибели, был в опасных ситуациях — да, но именно смерть кажется слишком конечной точкой даже в их бесконечной череде сменяемых вселенных. Но это означает лишь что? Что он любой ценой должен вытащить Арса из лап этих скотин и не допустить плохого исхода. К тому же, он маг, и вроде достаточно сильный. Неплохо бы, правда, понять ещё, на что именно он способен и как свои способности применить для дела. Инквизиция с повозкой, в которой заточён скованный цепями Арсений, выходит на размытый дождём тракт и бодрым темпом устремляется вдаль. Вдоль дороги по началу не очень удачно располагаются луга и поля — в такой местности не укроешься, но какое-то время Антон точно сможет идти по краю леса, наблюдая за процессией издалека, и он бросается вниз по холму, держась за деревьями и стараясь не терять дорогу из виду. Таким образом проходит пара часов. Дорога виляет, иногда приближаясь к лесу — Антон в таких случаях отступает глубже в чащу, иногда почти исчезает из виду, и тогда Антон, кусая губы, подыскивает среди полей рощи, чтобы разведывать дорогу хоть под каким-то прикрытием. Ноги гудят от ходьбы, быстрого шага и неровной почвы, по которой приходится передвигаться, но он упорно идёт вперёд, пока не замечает впереди пока ещё далекие, но явные очертания города — высокий шпиль церкви, несколько башен, крепостная стена. Почему-то именно этот вид наконец заставляет Антона полностью осознать, во что они вляпались. Господи, ёпт твою мать, они реально загремели в немытое феодальное средневековье, и им тут сделают секир башка за их длинные лохмы, любовь к своему полу и, на закусочку, способность пальцами вызывать огонь. Ругаясь себе под нос, Антон устраивает небольшой привал и позволяет отряду с повозкой уйти вперёд — помимо города других пунктов назначения поблизости нет, так что он может немного передохнуть, привести себя, насколько сможет, в порядок и выйти на дорогу, чтобы зайти в город через ворота как самый обычный добропорядочный крестьянин. На пути к дороге ему очень кстати попадается чистый родник — Антон пьёт прохладную воду и умывается, приглаживает длинные белобрысые волосы (почему опять белые?!), жалея, что у него нет с собой ножниц или хотя бы резинки. Отряхивает и поправляет свой плащ, чистит сапоги — любуется собой в отражении в глади воды и думает, ну чем не красавец? Такого просто обязаны пропустить в город без вопросов. Но на всякий случай он всё же вырывает в ближайшем поле охапку моркови — если что, скажет, что идёт торговать или маме несёт, ему это родео в средних веках не впервой, он уже наученный тем, как надо общаться с городской стражей. На счастье, ворота на входе в город подняты и никто не устаивает допросы, так что Антон, прижимая к себе свои морковки, спокойно проходит внутрь и чапает сразу к главной площади, куда вполне очевидно ведёт самая широкая и заезженная дорога. Там, предсказуемо, с деревянной трибуны в центре какой-то проповедник занудно читает псалмы и призывает всех покакаться. Знакомая повозка с алым гербом на боку тоже тут, всё ещё окруженная довольными инквизиторами, которые громко хвалятся тем, что привезли на суд «страшного грешника, еретика и ведьмака, а еще и — фу-фу-фу! — мужеложца!» «С хуя ли мужеложца, — хочется спросить Антону, — если мы еще не трахались?» Или для мужеложества достаточно, чтобы мужи полежали рядом, такая логика в этом мире? Или на них тут уже собран компромат, и они в этом мире в самом деле?.. В общем, Антона одолевают безусловно важные в данный момент вопросы. Подходить близко он не рискует — как было бы глупо избегать поимки всю ночь и всё утро, а потом самому выйти к этим уродам, — и делает вид, что внимательно рассматривает стенд с объявлениями (ого, тут кто-то умеет писать!), предусмотрительно накинув на голову капюшон, а сам косит глазом в сторону повозки, где сквозь железные прутья виден бледный силуэт Арсения. Он, вот удивительно, даже так — избитый, грязный и пленённый — умудряется выглядеть красивым. Словно заточённый в высокой башне заколдованный принц с самыми синими глазами и сказочной длинной чёрной косой. Бескультурным горожанам, к сожалению, на эстетику его образа плевать, и она ничуть не мешает им кидаться в его сторону гнилыми овощами — ведьмачество тут явно не в почёте, как и все остальные предъявленные обвинения. Чувствуя, как сердце обливается кровью, Антон отворачивается от площади и идёт искать таверну. Цель его проста: в тавернах всегда тусуются местные бездельники и алколыги, которые рады помолоть языком и наверняка знают, что и когда будут делать с пленником. И чем больше Антон разузнает, тем легче будет придумать план спасения. Таверна находится в двух шагах от площади. Весёлая рогатая морда на вывеске соответствует названию «10 КОЗ», а дверь скрипит так надсадно, что в музее пыток ей можно было бы озвучивать стоны жертв. Фу, сам себя ругает Антон за жуткие мысли. Но это не он такой, это вселенная такая, навевает ассоциации. Он ныряет в низкий проход и на несколько секунд замирает, привыкая к полумраку деревянного здания с узкими окнами и закопчёнными дымом стенами. Если честно, он надеялся, что здесь будет хозяйка — этакая румяная трактирщица с пышными формами и добрым сердцем, которую обязательно разжалобит Антонова худоба, так что она добродетельно заберёт его пук моркови в обмен на порцию наваристого домашнего рагу. На деле же за прилавком стоит крепкий чернобровый мужик с густой бородой, добросовестно протирающий оловянные кружки. Посетителей в зале немного — один пьянчуга спит в углу, и разбудить его, судя по храпу, вряд ли получится, ещё один забулдыга пялится в бутылку перед собой в таком ступоре, что вряд ли сможет вспомнить даже название этого города. Опрятная матрона с двумя детьми, сидящими за столом по центру, кидает на Антона опасливый взгляд и тут же отворачивается, уговаривая детей доедать побыстрее. Попытать счастья с барменом, что ли? Подойдя к стойке, Антон устраивается на хлипком стуле и кладёт морковь на столешницу. — Это что? — глубоким и слегка гнусавым, чем-то напоминающим скрип двери голосом интересуется бородач. — Вы натурой оплату не принимаете случайно? — максимально вежливо спрашивает Антон. — Меня обокрали просто по дороге в город, ужасное происшествие. — Да что вы говорите, — недоверчиво тянет мужик. — А что же вы страже не пожаловались на воришек? Пока Антон соображает, что ответить, откуда-то из-за прилавка выворачивает второй мужчина, пониже первого и почти лысый. С огромным удивлением Антон обнаруживает, что он-то ему знаком. — Ром, ну что ты опять бурчишь тут, — ворчливо говорит новоприбывший, переводит взгляд на Антона и издаёт тихое «О!» — Да вот залетел к нам голубчик, натурой хочет расплатиться, — кивает бородач на морковь. — Будем его вышвыривать или сам разберёшься? — Разберусь, — вздыхает Дима Позов. — Это друг мой, а морковка — просто шутки его дурацкие. Пойдём, Антох, поговорим в задней комнате, выпьем, как в старые добрые. — Он манит Антона за прилавок, тянет к спрятанной за ним двери. Кидает напоследок своему напарнику или кто они там друг другу: — Ой только умоляю, Ром, ну не гундось, я потом вечером за тебя отработаю, а ты раньше уйдёшь, договор? — С тебя тогда ещё кило вишни! — кричат им вдогонку, но Дима обрывает звук, захлопывая крепкую дверь. И, как только они оказываются одни в небольшой уютной комнате, с силой толкает Антона в грудь — не больно, но с чувством. — Антох, ты совсем спятил? Сошёл с ума от своей магии, на кол присесть торопишься? Тут от этих ёбаных инквизиторов прохода нет, а ты придумал в город сунуться?! — Да ну подожди, не кипишуй, — уговаривает Антон, хотя по спине начинает ползти мерзкий холодок. — Ещё и сюда заявился, а если бы тут стража была? Эти уроды только и делают, что пиво хлебают вместо службы, — не унимается Поз. — И где Арс? В жизни не поверю, что ты один в город притащился! Ну какие же вы ёбики, а, сил моих нет, лишь бы приключения найти на свои жопы... — Арса схватили, — тихо говорит Антон. Вопреки своему главному правилу — не привязываться к временным людям, и, соответственно, не доверять им, — Диме довериться очень хочется. Если он сможет хоть как-то... Освобождение Арсения — первостепенно, и плевать на правила. К тому же, если он знает про магию, значит, местный Антон и так доверяет ему достаточно. А Дима, похоже, знает про них с Арсом не только это. — Триждыёбаное пиздоблядство, — суммирует Поз Антонову новость и трёт пальцем лоб. — Тогда понятно, чего ты припёрся, но, Антон... Он поднимает взгляд и смотрит глубоко и печально, заранее смирившийся. — Я не знаю, чем смогу тебе помочь. Я обычный трактирщик, у меня беременная жена, дочь... А в городе расквартирован целый полк войск инквизиции, их хватит, чтобы обыскать каждый дом, каждую щель, и они не будут щадить даже детей. — Я и не думал просить тебя, — мотает головой Антон. — Я справлюсь сам, мне только нужна... информация. Расскажи, какие тут сейчас порядки, что с ним будет? Они его в повозке притащили на площадь, вокруг стоит охрана, и люди... Ком в горле мешает говорить, и Антон, громко сглотнув, опускается на стоящий рядом стул. Смотрит на Поза умоляюще. — Расскажи мне, что будет, так, будто я всё это слышу впервые, можешь? Дима вздыхает тяжело, как столетний дед, и тоже садится на лавку, оставляя между ними стол. Потом достаёт откуда-то снизу глиняный кувшин, разливает по кружкам мутное пойло. — Погодь, — говорит строго, шлёпая Антона по потянувшейся к чашке руке, — ты ж наверняка не жрал с утра ни черта, а тебе окосеть нельзя. Хотя будь я лучшим другом, как раз бы напоил тебя до отключки, чтобы ты даже не думал в спасателя играть, всё равно дело это пропащее... На стол метаются буханка упругого свежего хлеба, масло и пахучий козий сыр, останки копчёного окорока и несколько худых засушенных плотвичек. — Ешь давай, тебе будут силы нужны, чтобы из города выбраться, если чудом не поймают. И для остального всего тоже, — Дима снова вздыхает и двигает хлеб с сыром поближе к Антону, сам отпивает из кружки и морщится. — Поз, не тяни, — просит Антон, набивая рот едой и запивая то ли пивом, то ли брагой. — А ты не болтай, когда ешь, — ответно отчитывает тот, но всё же принимается за рассказ, как прошено. — Ну что тебе рассказать... Плохо тут всё у нас. Как нового епископа назначили, так как с ума все посходили, он сразу принялся чистки устраивать. Военный полк из столицы пригнал, чтобы на колдунов по ближайшим деревням охотились... Да ты и так же знаешь, вам с Арсом из-за этого и бежать отсюда пришлось. Вы как попались-то, остолопы? Антон машет рукой: будто это важно сейчас? — и Дима согласно вздыхает. — Ну да, не суть... С судами тут всё быстро, коли с утра привели, то к вечеру уже и судят, заседает и приговор выносит сам епископ, вместе с ним участвуют обычно пара клириков, которые во всём ему поддакивают. О пощаде и помиловании можно даже не думать, особенно если судят за магию и тому были свидетели. Он вопросительно приподнимает бровь, и Антон склоняет голову. — Свидетели были. Нас обоих схватили утром, мы пытались отбиться... — Тогда тем более не стоит тебе соваться туда. Повезло уже, что в город зашёл без проблем... Если они вас нашли, значит, знали, кого искать, а теперь и подавно. Тебе тут пиздец как небезопасно. Антон. У нас погреб есть, из погреба выход на задний двор, оттуда дворами можно добраться до городских стен и в темноте перелезть. Посидишь в погребе до вечера и вернёшься в леса свои. Не будь глупцом, зачем вам гибнуть обоим?.. — Ты бы жену свою оставил и в лес ушёл? Дима смотрит долго, мрачно, потом едва заметно ведёт головой. — Понял, больше не спрашиваю. Не хочу просто за раз двоих друзей лишаться. — Да что ты заладил, как будто всё решено уже! Я же маг, намагичу что-то... Как суд будет проходить, расскажи лучше. — Под охраной инквизиторов, — хмыкает Дима. — Эшафот наверное уже начали сооружать. Накидают камней, принесут туда охапку дров, хвороста побольше, по центру будет столб. Белы ручки твоего Арсения к столбу привяжут, обвинят его в том, что он колдун и еретик, посланник сатаны, слушать ответ даже не станут, потому что дело для них и правда решённое. Зажгут огонь и будут радоваться его крикам. Ещё какие-то подробности нужны? У нас тут такие развлечения каждый вторник. — Да уж, с расправой у вас тут и правда не телятся... — У Антона в распоряжении всегда меньше суток, и он привык, что за такой период мало что решается — ему редко доводится видеть последствия серьёзных действий. — Может, мне прикинуться разнорабочим, чтобы типа помочь, а самому наворотить чего с этим эшафотом? Дима качает головой. — Я бы на твоём месте до темноты даже не пытался показать свой нос наружу. Тебя только чудом ещё схватить не успели, а если ещё и амулет твой увидят, — он кивает на Антонов кулон, который слабо светится под рубахой, — сразу отправят за решётку к твоему дружку. Снаружи, со стороны главного зала таверны, раздаётся душераздирающий скрип двери — и сразу после шум десятка обутых в тяжёлые сапоги ног и требовательные басовитые голоса. Похоже, зашла целая компания серьёзно настроенных мужчин. — А вот и бравые вояки, будь они неладны, — хмурится Дима. — Под новым епископом совсем страх потеряли, хватают людей на улице, деньги отбирают — кого жуликами нарекают, с кого плату за «защиту города» требуют, а потом сюда приходят пропивать награбленное. Мы уж и к бургомистру обращались с главами гильдий, но они там все хорошо спелись, он им бесчинствовать не мешает, а сам с их защитой ни горожан, ни конкурентов не боится. Трудные времена у нас нынче в городе, Антошка. — Революцию вам надо устраивать, — советует Антошка и опрокидывает в себя кружку с пойлом. — И я помог бы с удовольствием, чем мог, но у меня первым делом другая задача. — Понял я, — кивает Поз. — Я тебе тоже попробую помочь — чем смогу. Покумекаю, что можно сделать. Но тебе до темноты лучше всё-таки в погребе посидеть, чтобы на тебя никто случайно тут не наткнулся, и мне спокойнее будет. Там запасы всего есть, свечи дам... Идём. Антон идёт, хоть сердце его и рвётся на площадь. Но Дима прав — он всего один, и его план по спасению должен быть хитрым и дальновидным, а не глупым, чтобы всё удалось. И пока он ждёт, у него будет время и поразмышлять, и немного потренироваться со своей магией, чтобы лучше управлять ей в бою. — Ты же дашь мне знать, если будут какие-то новости? — спрашивает он перед тем, как спуститься по деревянной лестнице в прохладу подпола. — Обязательно, — обещает Дима. — Может стражники чего знают, пойду Косу подсоблю и аккуратно поспрашиваю заодно. Антон искренне его благодарит — не только за это, за всё. Дима должен быть необычайно смелым человеком, чтобы рисковать своей семьёй и домом ради друга, пряча его у себя в двух шагах от стражи. И не просто друга — опасного мага. Он лишь надеется, что местный Антон, его копия, друг ничуть не хуже. — А, я тут это... поколдую чутка, чтобы размяться, тут же можно? Меня не запалят сверху? — на всякий случай уточняет он с нижней ступени. — Дом мне не сожги только, — хмыкает Дима. — И постарайся не шуметь слишком сильно, а то на крыс всё не спишешь. Ну и вообще, наверное, чересчур не увлекайся, если надымишь — тут не проветришь, задохнёшься и сгинешь раньше, чем попытаешься своего ненаглядного вызволить. Димин выбор слов не оставляет сомнений в его уверенности в том, кем Антону приходится Арсений, но Антон даже не пытается отпираться. Удивления тоже нет. Дима их не осуждает — это уже победа. В такие-то лихие и тёмные времена! И правда, потрясающе умный, хороший и смелый. Антон зажигает магией свечу, и проём вверху исчезает под опущенной толстой крышкой. В погребе зябко, но плащ и магия огня не дают Антону замёрзнуть. Вдоль узких стен тесным рядом стоят тюки и бочки, длинные полки забиты глиняными горшками и прочей посудой. На крюках в углу висят колбасы и окорока, в больших корзинах рядом сложены яйца и круглые головки сыра. Закрепив свечу так, чтобы она ничего не подпалила, Антон опускается на мешок с зерном — вполне удобно — и играется со второй. Он зажигает и тушит её с помощью магии, аккуратно увеличивает и уменьшает пламя. Магия в этом мире работает интуитивно и слушается рук. Каждый раз, колдуя, Антон чувствует, как на груди мягко пульсирует амулет, и решается на эксперимент: снимает кулон и пробует зажечь свечу без него. Получается, но магия слушается куда менее охотно. Интересно. Он пробует ещё раз, взяв амулет в руку, и вспышка получается резче и ярче — приходится спешно тушить разгоревшееся пламя. Интере-есно, думает Антон, и делает ход конём — вместо шеи обматывает цепочкой руку, чтобы кристалл улёгся возле пульса. Так и правда оказывается эффективнее. Занятий в погребе немного, и он продолжает баловаться со своими способностями и огнём, стараясь не перегибать палку — и Диме не хочется испортить тут что-нибудь, и опасается, что истратит силы, которые явно понадобятся вечером в полной мере. Мысли его при этом никогда не удаляются слишком сильно от площади. Так странно осознавать, что с Арсением (настоящим Арсением) они познакомились только вчера — хоть это и было в другом мире. Всего один день вместе — но Антону уже невыносима мысль о том, что он может его потерять. Что Арсений может умереть— и Антон больше никогда его не встретит, ни в одном из миров. Он пытается представить, как вернётся к своей прежней жизни, к бесконечным странствиям по вселенным, которые то похожи друг на друга, как снятые с копий копии, то швыряют его из огня сразу в полымя — и хочет выть от накатившего ощущения одиночества и тоски. Он больше не хочет так. Он хочет — с Арсением. Хочет изучать его насмешливые улыбки, слушать бесконечные колкости, узнавать его, ловить брошенные в свою сторону взгляды, когда он думает, что Антон не видит... Хочет знать, что не одинок. Что среди мириад сменяющихся мест и лиц есть хоть что-то — кто-то — постоянный. Антон не сразу понимает, что его накрывает паникой — только когда слышит тяжёлое частое дыхание и до него доходит, что это его. Сложив ладони, он утыкается в них лицом и продолжает втягивать носом воздух, пока не становится немного легче. Успокоившись, еле подавляет желание отшлёпать самого себя по щекам — Арсений, значит, сидит сейчас закованный за решёткой, как цирковая обезьянка, выставленная на посмешище местному сброду, который чуть ли не камнями готов в него кидать, а Антон сидит тут в окружении сыров с колбаской и разводит нюни, ну стыдоба. Встав с мешка, он разминает ноги и заново прокручивает в голове разговор с Димой, вспоминая подробности, выискивая слабые места в процессе суда и казни. Единственное, что ему приходит в голову — как-нибудь незаметно пробраться под помост и сжечь там всё к чёртовой бабушке. Ну, не всё, кроме Арсения, поэтому придётся быть аккуратным. Понять, где будут сидеть епископ и клирики, обратить в пепел подпоры с их стороны... Увлекаясь планированием и пробуя новые магические трюки, он не замечает, как пролетает время, — и вот наконец вновь распахивается дверь в подпол, а в проёме показывается подсвеченная закатным светом Димина голова. — Надеюсь, ты не выдул там все бочки с вином, — полушутя говорит он, подавая руку. — Ты что-то узнал об Арсении? Где он сейчас? — отвечает вопросами Антон, поднимаясь. Дима серьёзнеет. — Катя была на площади, смогла передать ему немного хлеба. Вокруг всё время охрана — небось тебя ожидали. Потом увели в казематы, но суд уже скоро, так что вновь поведут на площадь. — Из тюка, лежащего на полу рядом, он достаёт тяжелый алый плащ и уродливую маску. — План, в общем, таков: мы с Косом раздобыли тебе инквизиторские одежды, нарядишься в них и сможешь вклиниться в процессию. Сам ничего лучше не спрашивай, отвечай односложно. И волосяки свои завяжи и под косынку убери, а то необычные слишком. Хоть костюм инквизитора и внушает лишь отвращение, Антон смотрит на него как на ману небесную, а потом порывисто обнимает Диму. — Поз, я тебе по гроб буду обязан... И Кате с Косом передай... — Ну всё-всё, я понял, живее давай, скоро начнётся всё... Да и это, плана-то нет никакого, только маскировка, — он виновато поджимает губы. — Придётся тебе импровизировать. На площадь я приду, но вряд ли что-то ещё смогу сделать. Но от всей души желаю успеха. А, и ещё, у той стены, где перелезть можно, я в кустах оставил мешок с деньгами и сменной одеждой — если получится, туда бегите. Антон коротко кивает и снова сжимает Диму в объятиях. Облачившись в инквизиторский наряд, он через задний двор выходит на узкую улицу, а оттуда идёт в сторону центра, пока не замечает группу в таких же плащах. Он пристраивается за ними и вскоре выходит к уже знакомой площади. За несколько часов она успела измениться. Как и предсказывал Дима, в центре теперь помимо трибуны возвышается груда булыжников и камней, из середины которой торчит высокий прочный столб. Вокруг него сложены вязанки дров и охапки хвороста — так много, что Антон на миг сомневается, правда ли они предназначены всего одному человеку. Похоже, что магов тут боятся так сильно, что хотят устроить костёр до самых небес. На трибуне успели установить длинный стол и три кресла, два клирика в церковных одеждах уже заняли места по краям, оставив центральное епископу. В углу отирается палач, одетый по всем заветам исторических романов: в грубую льняную робу, кожаный фартук и красный колпак с прорезями, укрывающий голову и плечи. Выглядит донельзя жутко. Инквизиторы, за которыми шёл Антон, присоединяются к группе побольше и расходятся вокруг помоста, и он тоже подходит ближе. Он ещё раз осматривает трибуну, и, убедившись, что на него никто не смотрит, ныряет под неё через прорезь между балками. Согнувшись в три погибели и стараясь не шуметь, Антон пролезает к той части, где сверху стоит стол епископа. Оглядев опоры, он выжигает на них огненные руны — на этот раз не защитные, а такие, что сдетонируют позже. Он не уверен, насколько хорошо сможет их контролировать. В погребе у него пару раз получилось, но те были мелкими и безобидными, здесь же предстоит подорвать трибуну. Но другого варианта он не придумал — и надеется, что взрыв создаст достаточно хаоса, чтобы успеть запрыгнуть к Арсу, а потом с боем прорваться с ним сквозь толпу и сбежать. На их стороне будут эффект неожиданности, непредсказуемость толпы и страх местного люда перед магией, против них... всё остальное. Сказать, что план самонадеянный — ничего не сказать, но если удача благоволит смелым, то Антон впервые в жизни готов рискнуть всем. Сделав своё грязное дело, он выныривает из-под трибуны, и вовремя: со стороны главной улицы уже приближается длинная процессия. Впереди идёт епископ — в высоком стоячем головном уборе с богатой позолотой, в длинной красной мантии. Его окружает вооружённая стража, чтобы не дай бог кто-то посмел приблизиться или не уступить дорогу. Следом, на расстоянии, идут конвоиры, под руки волоча всё ещё скованного цепью Арсения. По бокам от них и сзади идёт еще несколько пар стражников и четверо инквизиторов — как же сильно они его боятся, невольно думается Антону, в других мирах так президентов не охраняют, как здесь пленника. Сердце у него сжимается до размеров микрокомочка, тоскливо ноющего в груди. Заняв место возле ступеней среди других стражников и инквизиторов, Антон убеждается, что у него достаточно хороший обзор на происходящее, и внимательно следит за тем, как сначала епископ, а затем конвоиры с Арсением поднимаются на трибуну. Когда последние проходят совсем рядом, так, что можно протянуть руку и коснуться арсеньевской руки, Антон едва удерживается от этого жеста — но ещё сложнее ему не отпрянуть от внезапного ощущения отталкивающей пустоты. Уходит несколько секунд, чтобы сообразить, что это было, но озарение приходит: цепи. Оковы на руках Арсения не просто обычный металл, они блокируют магию, и это их аура задела Антона, пока он был поблизости. Тянет выругаться. Ну почему в этой вселенной буквально всё против них? Но становится понятнее, отчего Арсений сам не пытался вырываться или бежать — это и так было охренеть как не просто, а с заблокированной магией и подавно. Новая трудность не пугает Антона — у него всё равно уже нет другого пути и других вариантов, он будет пытаться спасти Арса при любых обстоятельствах. Которые внезапно меняются. — Эй, ты, — окликает один из клириков с трибуны, и Антону требуется пара мгновений, чтобы понять, что тот обращается к нему. — Да, ты, остолоп у самой лестницы. Поди сюда. Делать нечего, Антон поднимается. Обзор с трибуны лучше, видно собравшуюся на площади толпу. Людей так много, что с трудом верится, что все они живут в этом маленьком городишке. Или пришли поглазеть ещё и из соседних? Хорошо, думает он, что под маской никому не видно его лица, искажённого гримасой отвращения к происходящему и собравшимся. — На, — подозвавший его клирик подаёт деревянную плошку с водой и велит: — Напои ведьмака, чтобы он мог на вопросы отвечать. Интересно, почему он не хочет сделать это сам? Даже так — усталого, закованного, лишённого магии — всё равно боится? Антон с удивлением отмечает, что руки почти не трясутся, когда он берёт в свои руки миску. Отвернувшись от стола, идёт к Арсению. Тот стоит, гордо задрав голову, босой, в одной белой рубахе, со сцепленными за спиной руками — они наверняка ужасно затекли за день. В опустившихся серых сумерках и свете зажжённых по всей площади факелов он завораживающе красив, как иллюстрация из книжки. Антон отчаянно надеется, что она со счастливым концом. Двое конвоиров, что так и стоят по бокам от пленника, следят за его приближением настороженно — чувствуется некая напряжённость между городской стражей и инквизиторами, да некогда разбираться в местных междоусобицах. Палач тоже пялится из своего угла, и Антона слегка передёргивает от ощущения колючего ледяного взгляда сквозь проделанные в колпаке глазницы. — Выпей, это вода, — тихо, утешающе говорит он Арсу, приблизившись. Хочется сказать ещё многое, но их слушают. Арсений поворачивает к нему голову, сверкает глазами. — Пусть подавятся своей водой, — отказывается надменно. Голос его и правда звучит сипло, но на вид значимых повреждений нет, и Антону хочется верить, что ничего страшного с ним в заключении не делали; помимо того, что он и так видел своими глазами. — Выпей, — настаивает Антон. Он надеялся, что Арсений узнает его голос, пусть тот и искажён маской, но, кажется, зря. Арсений смотрит внимательно пару секунд, потом закатывает глаза — господи, какой же он Арсений, в любых обстоятельствах, — и чуть склоняет голову, прикрывает глаза с длинными ресницами, томно приоткрывает губы. Антон в ответ смотрит неверяще, гадает: всё-таки узнал или решил поиграть в соблазнение надзирателя, в такой момент? Он аккуратно льёт в приоткрытый рот воду, следя, чтобы длинный рукав плаща не соскользнул с запястья и не открыл висящий там кулон, и крайне осторожно магически согревает воду в тот момент, когда она касается языка Арсения. Тот понимает, но не сразу, распахивает глаза и таращится на Антона, чуть было не давится водой, но берёт себя в руки, послушно глотает и актёрски скрывает удивление. Теперь он знает, что не один. Антон же размышляет, будет ли у него шанс лучше? Епископ и клирики на месте, руны ждут его команды, толпа вокруг беспокойно шумит, кто-то в ней уже ругается за место получше, а сам он рядом с Арсом. Возможно, нет. Он поджигает плошку и швыряет её в одного из конвоиров, второго хлещет вспыхивающей в руке уже практически родной огненной плёткой. И, пока они соображают, что происходит, хлопает в ладоши, активируя руны на опорах. Раздаётся хлопок, трибуна, дрогнув, начинает крениться, из-под неё валит густой дым. — Пожар! — орут в толпе, и часть людей у трибуны бросается прочь, создавая давку. Чёрт-чёрт-чёрт, проносится в голове Антона. Он рассчитывал на взрыв побольше, что епископ с клириками провалятся в огонь, инквизиторы со стражей кинутся их спасать — на деле же лишь начинается шумный переполох. Ударом огненной плети Антон перерубает цепь Арсовых оков — те всё ещё висят на его запястьях, блокируя магию, но по крайне мере он получает свободу рук, и, отобрав у одного из стражников меч, теснит его к краю трибуны, пока тот не оступается и не падает вниз. — Какой план? — кричит Арс едва слышно сквозь гвалт толпы и топот ног спешащих к трибуне инквизиторов и стражи. — Плана нет, импровизируем! — орёт в ответ Антон, избавляясь и от второго конвоира, сгоняя его с помоста плетью. Оглянувшись, он понимает, что трибуна не спешит рушиться, хотя дым так и валит сквозь боковые балки, отпугивая часть людей — но не воинов церкви. Облизнув губы, он делает руками новый жест, воздвигая посреди возвышения мощную огненную стену, блокирующую их от поднимающихся по лестнице преследователей. Если она к тому же поможет пожару наконец разгореться — то и славно. — Антон! Испуганный голос Арсения заставляет обернуться как раз вовремя, чтобы заметить летящее со свистом к его лицу лезвие наточенного топора — каков ёбаный пиздец! — и на чистых инстинктах отпрыгнуть прочь. Палач — а это его мощные руки сжимают древко оружия, — заливисто хохочет, словно его всё это развлекает, словно они в ёбаном слэшере, и замахивается вновь. Антон рассекает ладонью воздух, заставляя горящую плеть опуститься на его бицепс, оставляя ожог, но палач не реагирует даже звуком, продолжая на него надвигаться. Антон пятится назад, но трибуна недостаточно большая, чтобы отступать дальше, и он пытается спешно наколдовать ещё хоть что-то, что того остановит — но на подмогу неожиданно приходит Арсений, резво запрыгивающий на врага со спины. В его руках — кусок срубленной Антоном антимагической цепи, и он оборачивает её вокруг колпака там, где должно быть горло, а потом резко тянет на себя, удушая. Где-то внутри Антону жутко плохо — он ненавидит жестокость, не хочет быть её частью, — но он давит все эти чувства, думая сейчас только об одном: есть ли у них хоть какой-то выход? Хотя бы единый шанс на спасение? Кинувшись к Арсу, которого безуспешно пытается сбросить с себя уронивший своё грозное орудие палач, он пытается помочь ему обезвредить противника, и у них вдвоём получается — они валят его на трибуну и оставляют лежать ничком, сами бешено смотрят друг на друга, хватаясь за руки. — Какой уродливый у тебя наряд, — выдаёт Арсений, и Антон посмеялся бы, если бы доски под ними наконец не застонали, облизываемые языками пламени снизу и сбоку, от стены Антона. — Ты решил не ждать, пока меня сожгут местные и устроить аутодафе сам? — Ты пиздец смешной, — говорит ему Антон, стаскивая наконец с головы дебильную маску и швыряя её за огненную стену. — Сейчас я попробую кое-что, что разгонит толпу, готовься спрыгивать и сразу бежать, ага? Арсений кивает — его коса вся растрепалась, рубаха порвалась, он грязный и потный, но всё равно безумно красивый. Возможно, самое красивое, что Антон видел за все свои странствия по вселенным, и на миг мелькает мысль, что даже умирать уже не так страшно. Но сдаваться рано, шанс ещё есть, даже несмотря на то, что вокруг пахнет гарью, клубится сизый дым, пол под ногами опасно прогибается, а внизу вокруг трибуны собрались плотным кольцом инквизиторы. Последние не делают попыток залезть к ним, но явно готовятся хватать их, как только они спрыгнут — или ждать, пока они не провалятся под доски сами, чтобы сгинуть в пожаре. Но, возможно, их отпугнёт огненный коридор, который собирается наколдовать Антон, чтобы освободить им с Арсением путь сквозь толпу и стражу. Магии на него надо много — слишком много, и цепь с кулоном, обёрнутая вокруг запястья, искрит и жжётся. Но хуже всего не то, что у Антона плохо получается — хуже всего то, что он слышит знакомый заунывный гул: — Exorcizamus te, omnis immundus spiritus. Omnis Satanica potestas, omnis incursio infernalis adversii... Собравшиеся вокруг трибуны инквизиторы вспомнили, что служат церкви не просто так. Смаргивая злые слёзы, Антон всё равно старается, хоть и чувствует, как магия в нём замедляется, задыхается, иссекает. Их слишком много, и хор голосов куда мощнее, чем у отряда утром. — Антон!! — кричит ему Арсений. — Оставь это, дай мне руку! Он оборачивается на него. Огненная стена, созданная им раньше, угасла, за ней никого больше нет, — но сама трибуна горит огнём уже вполне обычным и не думает останавливаться. Трещит, полыхая, сухое дерево, часть за стеной уже частично обрушилась, а в небо уходит огромный столб дыма. — Оставь, — повторяет Арсений, — иди сюда. Антон идёт, конечно, он идёт. Вокруг уже всё, кажется, горит, а он даже не может потушить ничего своей способностью — за гулом огня инквизиторы всё тянут свою песню. Что-то вдруг прилетает сбоку — что-то тёмное, растрёпанное, и Антон осознает, что это вязанка хвороста в тот же миг, когда та, приземлившись неподалёку, ярко вспыхивает. Следом летит ещё одна и ещё, на дышащую на ладан трибуну приземляются брёвна, и до Антона доходит, что люди — или стража, или церковники — разбирают установленный рядом эшафот, чтобы превратить в него останки трибуны, сделать её огромным погребальным костром для двух не слишком удачливых ведьмаков. — Прости, что не получилось ни хуя, — говорит он Арсению, хватаясь за того, как за спасательный круг. Арсений — вот же псих — только смеётся, запрокинув голову. — Ты только крепко держи меня, ладно? — отвечает он, сам вцепляясь в Антона мёртвой хваткой. Он успевает заметить, что на том всё ещё надето его кольцо, что почему-то радует, как потемневшие доски под ними наконец проламываются, и они вместе с обломками летят вниз, где вовсю полыхают опоры и останки балок вместе с закинутыми сюда брёвнами. Антон приземляется с громким «Уф!», хоть падать и не особо высоко, но приятного мало. Он ждёт ран от проломившихся досок, ожогов, ужасной боли и того, что начнёт задыхаться, — но не происходит ничего из этого, он лишь оседает на груду обломков, а сверху его придавливает весом Арсения и засыпает щепками, в остальном же... он чувствует себя до странного нормально. — Арсений? — обеспокоенно спрашивает он и чувствует гигантское облегчение, когда тот шебуршится, елозит на нём, и наконец они оказываются лицом к лицу. Всё кругом в огне — но он почему-то не касается их. — Антон, — отвечает тот и криво улыбается. — Ну давай, рассказывай, как здесь очутился. Я же говорил тебе — беги, спасайся. Ты что, после того, как меня схватили, до самого города шёл за нами, дурачок? — Конечно, шёл, — обижается тот. — Я, вообще-то, спасать тебя шёл, мы на это договорились, а не на то, что одного жестоко убивают, а второй в это время гуляет по лесу, купается в речке и наслаждается жизнью. Арсений перемещает руки с Антоновых плеч на шею, мягко гладит по щеке. Улыбка, похожая на ухмылку, теряет всю свою остроту. — Отличное вышло спасение, — говорит он, наклоняясь ближе, обводит глазами пожар вокруг. — Как будто контрпродуктивное немного, но я не жалуюсь, если что. До Антона внезапно доходит, что Арсений почти сидит на нём — оба его бедра крепко сжимают ноги Антона, сам он как держал его за талию, так и продолжает держаться за чужие бока. И их лица очень близко — можно будет поцеловаться, если приблизиться ещё немного. — Почему мы не горим? — тупо спрашивает он. — Ну или как-то неактивно горим, в любом случае. Я ничего не чувствую. Или, — вдруг пугает его мысль, — это потому что мы уже умерли? Арсений смотрит на него с ужасной нежностью. Всё гладит по щеке, словно там мёдом намазано. — Ну какой же ты очаровательный дурак, — почти мечтательно произносит. — Ты маг огня, Антон. — И чё?.. И, типа, огонь мне поэтому не страшен? Но я же не могу сейчас колдовать, там снаружи эти блокируют магию своим эксцер... экзор... экзерциамусом. — Ну, я думаю, да, — мягко пожимает плечами Арсений. — Такова моя теория. Они блокируют активное применение магии, а эта способность, видимо, пассивная. И в любом случае, другой теории у меня нет. У тебя есть? Да не отвечай, я и так знаю, что нет. — Так, ну ладно, я, а ты? — Арсений крепче сжимает его бока ногами, и Антон осознаёт: — Аа-а! Ты поэтому просил крепко держать тебя? Думаешь, моя способность и тебя защищает? — Ну или так, или нас Боженька бережёт, — усмехается Арсений. — Что кажется тебе вероятнее? Остатки трибуны и подкинутые брёвна продолжают полыхать вокруг них, часть уже превратилась в красные раскалённые угли. Остов трибуны, окружённый столбами огня и дыма, надёжно защищает их от чужих глаз и, хоть гул снаружи и от костра и поглощает все звуки, они внутри словно в маленьком коконе и так близко друг к другу, что голоса повышать не приходится. — Может, нас защищают наши амулеты? — предполагает Антон. Он находит ладонь Арсения и подносит их руки к груди, туда, где они оба могут смотреть на них, заключённые между их телами. Кулон Антона так и болтается возле пульса на обвязанной вокруг запястья цепи, ярко светится алым — впрочем, не ярче, чем пожар вокруг. Кольцо Арсения с кристаллом такого же цвета крепко сидит на его пальце. — Странно, что они его не сняли, но хорошо. — Они не смогли, — смеётся Арсений. — Кажется, оно мне маловато, потому что они очень старались. Ну или из-за того, что магическое. Они какое-то время смотрят на свои скрещенные руки, а потом Арсений неожиданно сползает чуть ниже, обхватывает Антона за корпус и укладывается ему головой на грудь. — Знаешь, о чём подумал? — спрашивает он, и Антон чувствует его голос грудной клеткой. — М? — Мы Искры, — улыбаясь, говорит тот. — Мы правда Искры. — Ага, и эту спичку мы не просто сожжем до тла, мы подпалим вместе с ней и хату. Всё как ты и хотел. Я, кстати, до сих пор считаю эту твою терминологию всратой. — Ой простите, господин серьёзный странник, вы, кстати, куда дальше путь держите? Антон, не удержавшись, опускает одну руку Арсению на голову, аккуратно зачёсывает выбившиеся из причёски тёмные пряди за уши. — Хотелось бы уже домой, — тихо говорит он. Арсений не отвечает, и Антон спустя несколько минут думает, что после всех дневных мучений и потрясений тот мог заснуть, но, наклонившись, видит отражение огня в чужих зрачках. — Всё нормально? — всё так же тихо спрашивает он. Арсений на это неожиданно фыркает. — Ты ещё спроси, не жарко ли мне. — И спрошу. — Ну спрашивай. — Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная? — Вполне тепло и комфортно, — отзывается Арсений и вновь разворачивается в руках Антона, только на этот раз крепко прижимается к нему пахом. — Только я, дедушка, никакая не девица. До этого Антону, несмотря на огонь и дым, не было ни душно, ни жарко, но сейчас в горле внезапно пересыхает. — Водички бы, — говорит он, когда Арсений странно смотрит на него из-за неловкого кашля. Тот вытягивает вперёд руки, на которые вокруг запястий всё ещё надеты оковы с выбитыми на них рунами. — Я бы наколдовал, если бы не это. Ну и не инквизиторы вокруг, хотя они, может, уже заткнулись. Странно, кстати, что металл не оплавился... с другой стороны, на нас и одежда не горит, иначе сидели бы сейчас тут голенькие. Антон представляет — и снова закашливается. Потом пробует погасить одно из горящих рядом брёвен — и то подчиняется. — Арс! — радуется он. — Они и правда заткнулись, я могу колдовать... Могу потушить тут всё. — Не надо, — останавливает тот. — До полуночи, скорее всего, уже не так уж долго, а я не хочу, чтобы нас ещё раз схватили и всё началось заново. К тому же давай признаем, тут даже... вполне себе, ну, уютно. Ощущение, будто в пледик завернули и засунули в духовку, но включили не на сто восемьдесят, а типа, режим бережного подогрева. У Антона вырывается смешок, а следом он нежно берёт руки Арсения в свои и наколдовывает тонкий раскалённый луч, которым распиливает антимагические оковы. Не такие уж и антимагические, получается, по итогу. Арсений растирает запястья с благодарным «о-оо», колдует маленький фонтанчик воды, из которого они умудряются попить, а потом проходится по их телам волной целебной магии, после которой исчезают все крупные и мелкие ранки, и даже слегка отступает усталость. — Спасибо, — улыбается Антон, не забывая продолжать прижимать к себе чужое горячее тело. Что их защищает от огня — амулеты или его магия, так и непонятно, но рисковать он ни в коем случае не будет. — Нет, это тебе спасибо, — откликается Арсений, вновь занимая место полулёжа поверх Антона. — Я не думал, что ты придёшь спасать меня... Вернее, думал, что ты попытаешься, но что будешь таким безрассудным... — Это ещё что, уверен, что мне есть ещё чем тебя удивить, — храбрится Антон. А потом признаётся: — Я просто не мог потерять тебя. Арс, я знаю, что мы, ну, недолго знакомы... Но в моей жизни больше одного дня — это уже до хуя. И ты особенный. А сейчас вообще кажется, будто мы вместе целую жизнь прожили. Арсений подползает чуть выше, чтобы удобно было смотреть Антону в глаза и смотрит в них долго, очень серьёзно. — Помнишь, ты спрашивал, встречал ли я уже твои копии? — наконец говорит он и, дождавшись кивка Антона, продолжает: — Ты ещё хотел знать, кем мы обычно друг другу приходимся. И я тогда не стал говорить, потому что подумал — это будет слишком. Не знал, как ты отреагируешь. Но правда, она вот в чём... Антон, я встречаю тебя почти в каждой своей вселенной. И в каждой ты либо уже любишь меня, либо пытаешься познакомиться, либо так активно отсвечиваешь на периферии, что я даже какое-то время думал, что ты — причина моих перемещений. Ступор. Вот что чувствует Антон. — Чего-о? — тянет он. Арсений, теперь немного сердитый, приподнимается и упирается руками ему в грудь. — Это была глупость, конечно, но что мне было думать? Я, кстати, и тогда, у лифта, именно из-за этого решил, что ты хочешь познакомиться... И, ты не пойми меня неправильно, — но я поэтому же и не захотел. Потому что я видел так много миров, где мы были вместе и счастливы, но знал, что это — пыль, ненастоящее, и мне пиздец как сложно было не начать... не начать влюбляться в тебя. Во все твои версии. Так что я просто решил, что при любой возможности буду держаться как можно дальше. — До тех пор, пока не встретил меня... меня-меня? — слабо уточняет Антон, хоть и знает уже ответ. — Всё так, — шепчет Арсений. Влажная капля падает Антону на кончик носа и неприятно стекает вниз. Он думает — это что, слеза? Но Арсений вроде не плачет. А потом до него доходит. — Арс, — смеясь, говорит он. — Ты сделал над нами дождь. Арсений тоже смеётся и вытирает зачем-то глаза. Возможно, дождь был не так уж случаен. А ещё он наклоняется и прижимается к губам Антона с немного солёным поцелуем — несколько секунд им удаётся им насладиться, а в следующий миг всё заполняет такая привычная непроглядная темнота, уволакивающая их в глубокий сон.