Часть 1
19 октября 2024 г., 16:51
Стайлз тянет запястья, испытывая путы, которые, как он уже знает, не предоставляют никакого движения — цепи приглушенно звенят, как колокольчики на ветру, которые возвещают о надвигающейся буре. Звук посылает струящуюся по спине мелкую дрожь, возвышая все чувства Стайлза в более высокую бдительность; такой тихий и в то же время такой громкий в окружающей тишине. И в комнате тепло — достаточно тепло, чтобы его кожа была осыпана мурашками не из-за температуры, а из-за взволнованности — и Стайлз знает, что он довольно скоро вспотеет.
Он связан хорошо и крепко: запястья привязаны над головой в паре кожаных браслетов с мягкими, гладкими внутренними сторонами и соединенных небольшой цепью — она простирается к более толстой, что идет вниз к упряжи вокруг его груди и вверх — к потолку. Это дает ему достаточную свободу, чтобы приблизительно двигать согнутыми руками и опираться на предплечья, однако не предлагает никакого другого удобства. Его лодыжки получили похожую пытку: обе в кожаных браслетах и соединены цепью снизу, но для них вовсе нет никакой свободы в движении, держа Стайлза податливым и открытым. А также с повязкой, плотно облегающей поверх глаз; Стайлз не может увидеть ни единой вещи — завеса темноты, заслоняющая его зрение. Это дезориентирует — быть лишенным одного из своих чувств и ограниченным таким образом, — однако это также делает предвкушение еще более лакомым, перемешанным с нервирующим возбуждением.
Стайлз тяжело сглатывает, чувствуя, как глотка работает на фоне ошейника вокруг его горла — поистине замечательная часть... картины, серьезно. Мягкая, маслянистая кожа с выгравированными серебристо-белыми лисами, их множество хвостов украшают почти всю его длину, а их тела обоворачиваются вокруг середины, где заперт их загон, представляет собой такой же сильный символ, как и укус, отмечающий изгиб между шеей и плечом Стайлза. Это, вместе с наручниками и хорошо облегающим ремнем вокруг грудной клетки, полосы которого обнимают мышцы очень особым образом — единственные вещи, в которые он одет этой ночью. Конечно же, за исключением многочисленных рун и татуировок, украшающих его тело — и множества, множества синяков, которые он вот-вот заработает.
Это занимает какое-то время, но, наконец, энергия комнаты изменяется — сам воздух меняет ароматы, пока осознание того, что за ним наблюдают, поднимает мурашки по всей коже Стайлза.
Он вздрагивает — и прикусывает нижнюю губу, чтоб остановить любое слово или непроизвольные звуки от выхода. Еще не время, пока нет.
Смех раздается в тишине, отражаясь эхом сплошь по комнате тысячами голосами из тысячи источников, довольные и резонирующие; настолько низкий, что почти кажется, что он вибрирует в самих костях Стайлза.
— Что же за прелестную картину ты создаешь, дорогой, — задумчиво говорит он, слова капают жидким медом и кусающей пряностью; горячие и расплавляющие кожу Стайлза.
Пустой материализуется позади него, его присутствие всегда такое осязаемое, что все внимание Стайлза немедленно направлено на демона, маленькие волнующие мурашки пробегают вверх и вниз по позвоночнику, когда приглушенные, тихие шаги приближаются к нему, о, так медленно. Он пытается повернуться к своей паре на чистом инстинкте, но вовремя останавливается — лишь повернув голову книзу и назад, даже если Стайлз совсем не может видеть — и ждет с затаенным дыханием до тех пор, пока Пустой не останавливается рядом лишь совсем чуточку от прижатия их тел вместе. Вся его кожа покалывает, когда желание толкнуться назад практически захлестывает Стайлза, однако он сильно сдерживает его, цепляясь за цепи в своих ладонях; ожидает. Ожидает чего угодно, что Пустой решит предпринять. И все же, когда это происходит, Стайлз вздрагивает, удивленный от неожиданного, легкого, как перышка, прикосновения к своему бедру.
Дуновение воздуха теплое на его плече, когда негромкое хихиканье срывается с губ Пустого.
— Уже такой чувствительный для меня, не правда ли? — мурлычет он, кончиками пальцев проводя выше, выше, выше по задней стороне ляжки Стайлза, мимо изгиба задницы и по ней; едва ощутимое касание, идущее поверх обсыпанной мурашками кожи Стайлза и заставляющее его выгибаться в своих путах, отчаянно желая прижаться к нему, но не позволяя себе такую привилегию. — Такой безусловно чувствительный, — размышляет демон, словно лишь сам с собой, и дает Стайлзу небольшую передышку, пока его рука поднимается по телу Стайлза, прослеживая дерево и руны, покрывающие всю его спину. — Но заставляет меня задуматься... — он шагает в сторону, обходя вокруг, чтоб встать перед Стайлзом, соскальзывая пальцами вниз, вниз, вниз к талии, бедру... — как много ты сможешь выдержать?
Пустой хватает его зад, обхватывая всю ягодицу захватом, который оставляет синяки, раскрывая Стайлза до тех пор, пока тот не стонет, после он убирает руку, позволяя мышцам прийти в норму — и опускает свою ладонь с оглушительным шлеп!
Шлепок сильный, без какой-либо сдержанности или нежности — все тело Стайлза дергается от его силы, цепи звенят, а его пораженный стон звучит практически похожим на крик, как от неожиданности, так и от того, как кожа горит. Точное очертание руки Пустого знаменуется на ней.
Он уже был наполовину твердым от всего ожидания и предвкушения, но сейчас его член пульсирует, кровь несется по венам и стучится в ушах, пока боль распространяется, горячая и яркая на правой половинке задницы. Темный-темный взгляд Пустого — совсем другое дело: всегда такой по-нечеловечески сфокусированный, что он похож на физическое ощущение, полнота его внимания на Стайлзе и Стайлзе только. Его порочная ухмылка такая же ощутимая.
— О, наслаждаешься, милый? — это полная насмешка и грешное намерение, пальцы глубоко мнут задницу Стайлза, прежде чем его рука отступает и шлепает того вновь, прямо по предыдущему месту.
Стайлз давится жалким хныканьем, напрягая плечи, но, когда захват Пустого на его горящем заду сжимается, он вздрагивает и, сильно закусив губу между зубов, кивает. Мурлыкание, что слетает с языка Пустого, проходит прямиком в саму суть Стайлза — чистейший жар и трепетно-сладкое желание.
— Ну, котенок, в таком случае, нет нужды оставлять тебя ожидать дольше, м? — его хватка слабеет, лишь на секунду, когда Пустой впивается кончиками пальцев между ягодиц Стайлз, прикасаясь около входа и нажимая — достаточно мимолетно, чтобы подразнить, и достаточно долго, что раздразнить, — затем полностью отступает, как только Стайлз пробует толкнуться к его прикосновению, скуля от потери. Демон хихикает. — Даже не переживай, дорогой, ты получишь гораздо больше этой ночью.
Позади него раздается свист кожи, и Стайлз напрягается в предвкушении. Звук настолько отчетлив, тот, который он может увидеть внутри сознания — плеть, проходящая сквозь ладонь Пустого, полосы которой рассыпаются из его пальцев. Кожа Стайлза покалывает, порыв выгнуться и качнуться навстречу демону почти непреодолимый, но Стайлз принуждает себя быть неподвижным, расслабить плечи и сделать глубокий вдох; принять то, что бы Пустой ни решил ему дать.
— Хороший мальчик, — мурчит Пустой, полностью греховным и роскошным-роскошным тоном, прежде чем он сдвигается...
...и Стайлз давится стоном, дергаясь вперед, когда плеть опускается на его кожу — ощущение было скорее как глухим стуком, нежели жжением, но все же, и на грани мягкости для их мерок, однако неожиданности достаточно и то, как она приземлилась, высоко на задней части его ляжки, прямо туда, где она изгибается к заднице, идет прямиком в вибрирующий член Стайлза, оставляя место горячим и пульсирующим. Стайлз выпускает судорожный выдох и выравнивает свою позицию: твердо прирастает ногами к полу, чтобы не раскачиваться слишком сильно, и обвивает руки вокруг цепи — после склоняет подборок, опустив и повернув голову к своей паре.
Волна текучего жара приходит из взаимосвязи, из их парной связи, разливаясь по всему телу Стайлза, и мрачную ухмылку, которая, должно быть, играет на губах Пустого, сложно не представить. Стайлз прикусывает губу — затем быстро выпускает ее, взамен позволяя мельчайшему хныку проскользнуть.
Пустой хмыкает — звук настолько привычный, что мгновенно успокаивает Стайлза.
— Так намного лучше, — хвалит демон, его слова окрашивают лицо Стайлза в розовый оттенок. — Теперь же начнем, котенок?
И, не ожидая ответа, он делает взмах.
Он приземляется прямо на зад Стайлза, длинными полосами без труда достигая его уже раздраженной кожи, дабы усилить ощущение, по-прежнему глухой удар, однако сейчас с жжением, которое мчится по нервам Стайлза горячо и электрически. Это жестко, грубо и совершенно, выталкивая короткий стон из горла Стайлза, маленькое бездыханное «а-ах!», которое слетает каждый раз, когда плеть бьет; снова и снова, и снова. Пустой не дает ему никакого шаблона, чтобы следовать, лишь сперва все время целясь по разным местам — по правой ягодице, по левой, по нижней части задницы, высоко по ляжке, — пока не покажется, будто вся кожа его зада горячая и горящая; и он не останавливается. После этого каждый удар жалит, кожаные полоски шлепают по плоти в отрывистом ритме, окрашивающим кожу в кроваво-красный.
Стайлз выгибается, едва ли справляясь с удержанием себя на месте, застряв меж желанием прильнуть к ударам и отстраниться от них — боль восхитительная и острая, пронизываясь в плотные мышцы его задницы и бедер, чувство поднимается в сочащемся члене, который дергается с каждым глухим шлеп!
Цепляясь за цепь в руках, Стайлз вжимается лбом в предплечья и принимает ее — смакует то, как она распространяется, яркая и греховная, как она нарастает, выше и выше, и выше, как удары по задним сторонам бедер жалят, а по заднице — обжигают, то, как иногда самые кончики достигают примерно между ног и прикасаются к его мошонке. Он содрогается, слезы собираются под веками, и боится, что не продержится дольше — затем Пустой смещается, едва ли миллисекунда предупреждения, и, когда удар опускается, Стайлз выкрикивает. Все его тело дергается от силы и абсолютной боли, которую он приносит, цепи бряцают, пока тот качается.
Пустой поменял свой угол, размахи резкие и сильные, намного, гораздо сильнее, нежели любые другие до этого, первый, второй, вновь и вновь, каждый подталкивает Стайлза вперед в своих путах и вырывает развратный звук из его глотки. И как бы близок к краю он ни был ранее, сейчас же все его мышцы сокращаются с каждый оглушительным «шлеп!», полностью горят, и прекрасное, замечательное боль-удовольствие, которое тянет, тянет и тянет, пока он не покачнется; близко, так близко, но он не может... не сейчас, пока нет, он не может...
Последний, самый сильный, опускается настолько резко, что Стайлз выбрасывается вперед, его вскрик оказывается на грани и крика, и всхлипа одновременно — он бы поклялся, что это было едва ли вдали от разрывания его кожи, однако он знает лучше. Хотя очередной удар не наступает долгий момент, пока Стайлз дрожит — его вдох резкий в последующей тишине, — но прежде чем его гиперактивный мозг успевает начать блуждать в неверную сторону, Пустой подходит и прижимается к его боку.
Стайлз стонет от ощущения гладкой, эластичной кожи на фоне горящей плоти своей задницы — и явного очертания стояка Пустого напротив своего бедра. Это мучительно и дразняще, и звук, опадающий с его губ, тонкий, почти скорее скулеж — и, тем не менее, Стайлз не может ничего поделать, кроме как толкнуться в ответ к своей паре, дрожа от всех чувств, атакующих его разум и тело. Пустой шикает ему, мягко и тепло над затылком, губами легонько прикасаясь к коже прямо за ухом Стайлза.
— Ш-ш, дорогой, ты так хорошо справляешься для меня, — хвалит он, и он, должно быть, переложил плетку в другую руку, поскольку сейчас проводит ладонью по заду Стайлза, по покрытой мурашками ярко-красной коже, носом водя по шее Стайлза, пока он, вне всякого сомнения, наблюдает за тем, каким эффектом его прикосновение обладает. И Стайлз извивается, скулит; не может не изогнуть спину, склониться к ладони Пустого... вздрагивает, когда Пустой смеется, мрачно и так, так довольно.
— Ну разве ты не самый очаровательный сегодня, — мурлычет он, впиваясь пальцами между ягодицами Стайлза; ведет их ниже, ниже, ниже, пока не добирается до гладкого участка кожи между его колечком мышц и мошонкой, массажируя его ловкими движениями, которые заставляют Стайлза бесстыдно застонать и толкаться к этому ради большего. Пустой ухмыляется над его шеей, широко и зловеще. — Такая идеальная пара для меня, котенок, такая, такая идеальная, — тянет он, слова растянутые, а тон — чистейший грех, скользящий по телу Стайлзу жидко и сладко.
Пустой продолжает прижимать кончики пальцев к промежности Стайлза, когда, в этот раз, он переносит плеть к передней части тела Стайлза, таща край рукоятки по внутренней стороне бедра, позволяя лентам разлиться по всей коже того, пока он не достигает чувствительно изгиба, где нога Стайлза встречается с тазом. Он наклоняется, губами легко проходясь мимо ключицы, и кусает парный укус, что выгравирован на теле Стайлза, прежде чем он тянет плеть к чувствительной коже, вверх и вниз, разрешая Стайлзу изогнуться к ней, явно наслаждаясь тем, как дыхание того учащается, а пульс подскакивает. И когда он перемещает ее выше, прямо к основанию его члена, Стайлз не может не застонать, отчасти возбужденно, отчасти напугано от перспективы.
— Что думаешь, котенок? — размышляет Пустой, не совсем ожидая ответа; пальцы все еще работают между бедер Стайлз, большой из них тянется вверх, сухо кружась над его дырочкой. Стайлз качает головой, прикусывая губу. Он не может кончить сейчас, не может... — Может, в другой раз, — предоставляет Пустой перед тем, как его рука отступает, возвращаясь обратно лечь на задницу Стайлза. Он прикасается ладонью к раздраженной коже и шлепает по ней открытой ладошкой. Это скорее легкий шлепок, нежели настоящий удар, однако Стайлз все равно дергается, небольшое а-ах слетает с его губ. Пустой оглаживает ее, лишь чуть-чуть, хватается за мышцы крепко и требовательно, потом прижимается ртом к уху Стайлза. — Готов идти дальше, дорогой? Или нам стоит остановиться здесь?
В этот раз — это чистое приглашение.
Стайлз выдыхает и принуждает себя расслабиться, распрямиться настолько, насколько возможно, и встать в позицию, податливо и свободно рядом со своей парой. Он по-прежнему близко и до сих пор на грани, однако не похоже, что это ослабнет в любое ближайшее время и... ну, это не то, чему все должно было быть посвящено.
— Я готов.
Пустой низко мычит, бездумность присутствует так и в звуке, так и в том, как его ладонь оглаживает зад Стайлза, кончиками пальцев впиваясь между половинок.
— Вот как, — задумчиво говорит он, голос якобы мягкий, но тон заставляет все мелкие волоски на коже Стайлза встать. — Давай посмотрим на это, м? — и потом Пустой делает шаг назад, движение за спиной Стайлза, которое он сразу же узнает — и когда безошибочный свист разворачивающегося хлыста заполняет воздух, Стайлз вздрагивает. Они еще не занимались этим.
Он напрягается, судорожный выдох покидает его рот — и дергается на вскрике, когда оглушающий щелчок разрезает тишину. Однако удар, на самом деле, не соприкасается, его еще горящая кожа обсыпана мурашками, пока, нетронутая. Стайлз тяжело выдыхает и заставляет себя отпустить, позволить напряженности вылиться, чтобы он смог расслабиться обратно в позицию.
Хлыст свистит в воздухе, без сомнений пройдя через одну умелую руку Пустого, а взгляд демона на его спине ощущается почти таким же острым, как лезвие.
— Ты помнишь наше соглашение, лисенок? — спрашивает он; использование самого дорогого прозвища Стайлза расплавляет нечто тугое и дрожащее у него в груди. Стайлз облизывает губы и выдыхает небольшое «да», как подтверждение, так и повторное согласие. Пустой смещается позади него, нечеловечески внимательный взгляд обжигает, прежде чем он вновь говорит, всего одно слово: — Хорошо.
Стайлз сгибает пальцы вокруг цепи, крепко зажмурив глаза за повязкой, и ждет — свиста размаха Пустого, щелчка хлыста, удара. Предвкушение поет в крови, подобно тому, как его магия обычно воспевает. И когда он приходит, когда первый звук рассекает воздух, Стайлз напрягается — и стонет, когда он приземляется практически сразу же после этого, неожиданно легкий на покрасневшей коже, которая все еще абсолютно болит от воздействия. Он встряхивается, наклонив голову между своих связанных рук — и остается податливым, готовым.
— Хороший мальчик, — хвалит Пустой, голос — греховное мурлыканье, которое ощущается так, будто оно стекает по самим чувствам Стайлза, — вот так, котенок, — и, не давая ему ни одной секунды, замахивается вновь — намного, намного сильнее.
Стайлз воет, задушено и тонко, все его тело подталкивается вперед от удара — он чертовски болезненный, распространяясь по коже, через сами мышцы, совсем раскалено до бело и электрически. А это всего лишь начало.
Как и со всем, Пустой беспощадный и голодный, каждый и любой удар взвешен для большего эффекта, для большего болезненного, болезненного (восхитительного) чувства — но, когда Стайлз ожидает его в последнюю очередь, демон меняет свой угол, и хлыст не прикасается вообще, либо заместо этого ложится на плечи. Все еще очень больно, однако его кожа осталось там по большей части нетронутой, поэтому это куда более терпимо — явный отвлекающий маневр, момент передышки перед тем, как все возвращается еще хуже. И в его ударах нет ритма, ничего, что может подготовить Стайлза к следующему — его плечи вскоре начинают гореть и жечь, а его и бедра, и задница ощущаются так, будто они в огне, будто само прикосновение воздуха поджигает кожу.
В какой-то момент его крики и стоны превращаются в полу-всхлипы, слезы льются из накрытых повязкой глаз, холодные на горячей коже, а его извивания становятся практически лихорадочными метаниями. Он отчаянно хочет укрыться и в то же время каким-то образом желает больше — ведь с тех пор, когда он стал связанным с Пустым, до и особенно после их взаимных укусов, это всегда чувствовалось так: слишком, но все же недостаточно.
Следующий удар Пустого приземляется внезапно, в самое чувствительное место прямо по изгибу, где бедра Стайлза соединяются с задом — и он выкрикивает, забираясь на самые кончики пальцев ног, настолько, насколько его ограничители позволяют ему, сжимаясь так сильно, что у него почти начинается головокружение. Потому что, если он не сделал бы этого, он бы сорвался с края, из ниоткуда взявшегося и скоропостижного, а он не может... Не может!
— Подожди! — кричит он, отчаянно, голос такой же дрожащий, каким и ощущается все его тело, готовый разбиться на кусочки, — ...подожди, подожди... — Стайлз трясется, мысли настолько разбросанные и взбалмошные, что он не может овладеть даже одной, разом такой захлестнутый свежими слезами, что проливаются по лицу. — Я не могу... я не могу... — это всхлип, вырывающийся из нутра, и прежде чем он осознает, Пустой прямо здесь, прижатый наполовину к спине, наполовину к боку, затыкающий его мягким шелестом.
— Все хорошо, маленький лисенок, все в порядке, ты очень хорошо справился для меня... — хвалит он, тепло, низко и урчаще, вибрация просачивается прямиком в мышцы Стайлза, и Стайлз всхлипывает, склоняясь к Пустому, к своей паре, настолько, насколько может, несмотря на всю жгучую боль, которую это причиняет. — Такая идеальная пара, принял все так прекрасно ради меня, — бормочет Пустой, лицом прикасаясь ко всей шее Стайлза и к одной стороне его лица, когда тот поворачивается к демону, успокаивает, разделяет запахи, и он такой, такой нежный.
Стайлз дрожит, практически яростно, и скулеж, что выходит из него, звучит так чертовски жалко для собственных ушей — очень, очень небольшая, способная рассуждать логически, часть его мозга знает, что это то, к чему все шло, что все и было посвящено этому, однако гораздо, гораздо большая часть, та, которая, кажется, всегда была там, шипит на него с недостаточный, с не смог выдержать даже столько, с должен был выдержать больше. Больше. Недостаточно. Никогда недостаточный.
Пустой обвивается руками вокруг талии Стайлза, притягивая их вровень друг к другу, и Стайлз хныкает. Струйка теплого утешения, такого, такого жаркого, ни разу не казалась настолько незаслуженной, как сейчас.
— Прос...
— Нет, — голос Пустого спокойный, но твердый и не допускающий никаких возражений, — ничего подобного. Ты прекрасно принял все, что я дал тебе, более прекрасно, чем кто-либо смог бы, вообще. Ты — моя пара, Стайлз, и ты справился очень-очень замечательно для меня. Я горжусь тобой, лисенок, очень горжусь.
И этого хватает, чтобы разрушить Стайлза в совершенно ином смысле.
Если бы он мог, он бы развернулся и зарылся в объятие Пустого, принимая все утешение, которое его пара так свободно предлагает, однако его ограничения не предоставляют никакого движения, и они все еще не совсем закончили. Когда Стайлзу удается преимущественно успокоиться, утешаемый продолжающимся разделением их запахов и негромкими похвалами Пустого, маленькая часть него остается взволнованной. Часть, которая всегда в дальних уголках разума, насмехающаяся от несопоставимых ожиданий, хватающаяся за легкие крепкой хваткой. Она не оставит его в покое, Стайлз довольно хорошо ее знает — она продолжит терзать его сознание, жужжа на задворках его мыслей, а это... ну, это верный путь к катастрофе.
Пустой вжимается носом под челюстью Стайлза, оставляя на нем свой запах немного сильнее и вытягивая его из мыслей. Рукой скользит вниз, чтобы обернуться вокруг бедра Стайлза, и мягкий вопрос струится через связь прямо перед тем, как демон задает его вслух.
— Я думаю, что в тебе точно есть еще немного сил, м-м, котенок? — его голос мягкий, непритязательный, однако ясный в своем намерении. И демон мог бы разглядеть ответ, мог бы принять согласие Стайлза из их взаимосвязи, но это — это важно. Всегда было, для Пустого, чтобы Стайлз сказал ему. И... они все еще изучают друг друга. — Что скажешь, милый? Сможешь выдержать еще несколько ради меня? Скажем... десять?
Стайлз сильно сглатывает, вздрагивая, когда одна рука Пустого соскальзывает на внутреннюю часть его бедра, почти прикасаясь к его члену. Он, правда, немного упал в течение всего его срыва, но Стайлз по-прежнему наполовину твердый, и в тот же момент, когда его взбудораженный разум хватается за представленный Стайлзу шанс — шанс доказать, что он может выдержать это, — электрическая дрожь мчится по его спине, вновь скапливая свернувшееся жаркое горение в бедрах. И в том-то и дело — логическая часть его мозга точно знает, как и почему это получается, однако она давно была отключена, так что Стайлз может принять это; как и было задумано.
Приникая к Пустому — маленький хнык появляется в его глотке от того, как жжет везде, где его плоть покрасневшая и прижатая к его паре, — Стайлз кивает.
— Я смогу, — говорит он, облизывая сухие губы, — я смогу выдержать это.
Пустой ухмыляется рядом с его линией челюсти, пальцами нежно разминая бедро Стайлза, практически охватывая весь путь около горящей кожи на задней стороне. Хотя его вторая рука поднимается обнять лицо Стайлза, наклоняя голову того назад до тех пор, пока их носы не соприкоснутся.
— Вот это хороший котенок, — мурлычет Пустой, затем прикасается едва ощутимым поцелуем к уголку рта Стайлза, прежде чем он полностью отступает; Стайлз скулит, дергая за свои ограничители, внезапно отчаянный. Пустой смеется, но не почтит его очередным словом, двигаясь обратно на свое предыдущее место. Стайлз понимает намек и выдыхает, принуждая себя вернуться в свою позицию. Когда он, наконец, достаточно расслабляется, чтобы быть готовым, Пустой дает ему еще одно задание: — Считай их для меня, дорогой, и не пропускай. Я знаю, что ты сможешь сделать это.
Это просто очередной способ провести его мозг, но поскольку логическая часть него выключена и молчалива, все остальное в нем трепещет в предвкушении — он примет их все, и он не пропустит.
Стайлз скручивает пальцы крепче вокруг цепи над ним и кивает, безмолвно — этому не нужно ничего большего. За его спиной Пустой сдвигается, ленивый поворот довольного хищника, и после очередного мягкого, прошептанного хорошо, он начинает.
Ничего не смогло бы подготовить Стайлза к тому, просто, насколько чертовски болезненными эти последние несколько ударов хлыстом окажутся. Давясь криком, он вздрагивает так сильно, что удивительно, что он не вытряхнулся из своих пут.
— Один, — начинает он, голос тонкий и дрожащий, однако все равно смещается назад в позицию. Стайлз практически видит то, как растягивается ухмылка Пустого, мрачная и довольная.
— Хороший мальчик, — хвалит он, и эти слова почти как мантра для того, чтобы утихомирить ту дикую штуку, что конвульсивно бьется в груди Стайлза, и размахивается снова.
Стайлз встречает каждый удар с рывком, напрягаясь и сжимаясь, пока мышцы горят, ноющие и истерзанные, и каждый вырывает непристойный полу-стон-полу-всхлип из его легких. Как-то, каким-то образом, Пустому удается делать их еще сильнее, и после всего первых трех начинает казаться, будто хлыст врезается прямиком в плоть Стайлза, рассекая кожу — хотя это не так, потому что они не хотят спровоцировать его магию начать залечивать его; она уже была довольно щекотливой, чтобы обойти этот момент, даже если она полезна в некоторых... других ситуациях. Если они действительно в настроении для настоящего грубого секса.
Всего через несколько ударов оказывается, что заставить Стайлза считать было хорошим решением со стороны Пустого — это помогает держать его заземленным, насколько это возможно, но когда позже хлыст вновь опускается, обвиваясь полностью вокруг бедра Стайлза так, что кончик шлепает по его пульсирующему члену, Стайлз дергается настолько неистово, что чуть ли не вырывается прямо из своих пут. А звук, что вырывается из его легких...
Дрожа как лист, Стайлз тяжело и резко дышит в последующей тишине, едва ли осознавая, что слезы вновь начали литься по лицу. В этом внезапном месте темноты, все его сомнения поднимаются и потопляют легкие, угрожая задушить его.
— Стайлз, — голос Пустого прорезается через это, прямиком в суть Стайлза — нотка предупреждения и волнения; требования и вопроса. Взаимосвязь непрерывная, подтверждающая все, что Стайлзу могло бы понадобится; этого хватает, чтобы прогнать яму сомнений.
— Семь, — отзывается Стайлза, его ответ настолько уверенный и твердый, насколько он может выдержать его через все дрожание, лбом прислонившись на предплечье, чтобы одна сторона его лица была повернута к своей паре. Острый и внимательный взгляд Пустого едва не физическое прикосновение на его щеке.
Позади Стайлза раздается свистящий звук, и на миг он боится, что все испортил, однако потом Пустой хмыкает в этой его манере, и это утихомиривает нервы.
Он настолько готов, насколько может быть, когда Пустой дает ему одно последнее напоминание: «Вслух, котенок. Ты знаешь, что мне нужно слышать это».
Стайлзу удается лишь кивнуть, прежде чем следующий удар выбрасывает все остальное из его разума — и он столь же неожиданный, сколь и прорезающийся до костей, прямо по плечам. Они болят так сильно, что он едва способен продолжать удерживать себя, зато сразу ясно, куда Пустой идет.
— Восемь.
Стайлз опирается руками на цепи, ногами о путы, а спина расплавляется в позицию, полностью податливая и готовая. Ждет. Взмаха, щелк! — удара. Прямо на бедра, прямо под задницу. Рвется вверх, практически на носочки, раненный звук на губах. Его голос такой дрожащий, что едва ли слышный:
— Девять...
Остался всего один. Последний. Лишь один, только один... Он может принять его, он может, он примет... Один, еще один...
Хлыст делает «щелк!», оглушающе громкий, и шлепок свернутой кожи по его заду разрезающий до самого его существа. Он обвивается, снова, полностью вокруг его бедер, приземлясь жестко и жгуче на его член.
Стайлз кричит — воет, — борясь со своими путами.
— Десять!
Его кроваво-красная кожа ощущается как одна большая рана, пульсируя в такт с его взбешенным сердцебиением и горя горячо, как языки пламени, которыми он орудует — в течение долгой секунды, сознание переполнено всеми ощущениями, а тело такое слабое, что он с трудом может стоять, Стайлз не осознает, что это конец. Что он покончил с этим. Вплоть до тех пор, пока Пустой не появляется перед ним — всей твердой линией своего тела напротив тела Стайлза, — а ладони не обнимают его лицо:
— Ты принял их все, дорогой, — мурлычет он, сводя их носы воедино, проталкивая бедра между раздвинутыми Стайлзовыми, дабы перенести нна себя его дрожащий вес, — ты выдержал все так прекрасно, так восхитительно для меня. Я так горд тобой, котенок. Такая хорошая пара. Такая идеальная, — Пустой оплетается рукой вокруг талии Стайлза, притягивает его сильно и крепко к своей груди. — Такой идеальный для меня.
Стайлз всхлипывает, звук задушенный в горле, склоняясь к Пустому настолько, насколько его путы позволяют ему — он скулит, дергая за цепи, и Пустой не тратит ни секунды, чтобы расстегнуть наручники над головой Стайлза. Те остаются соединенными вместе, но это совершенно устраивает его, когда Стайлз стремительно забрасывает их на плечи Пустого, цепляясь за демона и зарываясь одной рукой в эти черные дикие волосы. С тем, как они, по сути, уже разделяют дыхание, не трудно найти губы Пустого даже с завязанными глазами, и Стайлз пользуется всей возможностью, как может, толкаясь в свою пару всем телом и слабо хныкая, когда Пустой отвечает той же монетой, горячим, влажным языком скользя внутрь приоткрытого рта Стайлза. Он до сих пульсирующий, очень-очень сильно, горячий и ноющий на фоне облаченного в кожу бедра Пустого, и с тем, как Стайлз трясется, он едва ли не трется об Пустого уже, такой, такой чертовски отчаянный.
Пустой целует его жестко и глубоко, не неторопливо, но настойчиво, как все демон постоянно делает, требовательно и голодно, все еще очень голодно, покусывая, кусая и всасывая губы Стайлза до тех пор, пока они не становятся такими же чувствительными и красными, как и его зад, облизывая его язык томно и дразняще, пока Стайлз не заерзает и не захнычет, безмолвно умоляя о большем. Пустой ухмыляется над его ртом, его пальцы, обхватывающие его челюсть, сжимаются немного.
— Ищешь награду, да, котенок? — мурчит он, вырисовывая слова на дыхании Стайлза, и Стайлз может только сильнее вцепиться в демона, кивнуть — лишь едва, — пока все тело трясется, готовое обрушиться. — Да, ты определенно заслужил ее. Был таким хорошим для меня, такая совершенная пара.
Стайлз дрожит, его хнык застрял в легких. Он такой горячий и ноющий, что готов воспламениться — или разразиться крайне несмешными слезами, — если Пустой оставит его вот таким. Но демон лишь скалится шире, мрачно развлеченный, и рука у Стайлза на пояснице движется ниже, выше на задницу. Он оглаживает горящую кожу, нежно, так нежно, прежде чем охватывает половинку ладонью — и сжимает.
Стайлз хнычет, вскарабкиваясь на носочки, сжимаясь сплошь повсюду и смаргивая новое жжение в глазах.
— Ты уже так близко, не так ли, солнышко? Готов поспорить, что многого не потребуется, чтобы довести тебя для меня, — дразнит Пустой этим низким, раскаленным урчанием голоса, похожим на рычащий тембр, пробуждающий мелкие мурашки всюду вокруг плеч Стайлза. Он впивается пальцами сильнее в плоть измученной задницы Стайлза, массажируя бедные мышцы сильно и грубо, пока Стайлз чуть ли не подбрасывается вновь, так близко, так близко, ему нужно... нужно... Нужно. — Ш-ш, я знаю, что тебе нужно, котенок, я знаю. Будь хорошим и кончи для меня, — затем он надавливает средним пальцем на дырочку Стайлза, сухим и грубым, однако это не имеет значение, ведь Стайлз привык к этому и раскрывается так же прекрасно, как и всегда — и в тот же момент, когда Пустой проталкивает его вовнутрь, только этот, только до костяшки, каждая последняя стойкость в Стайлзе разбивается.
Оно приходит волнами, как неизменно делает, дрожащими и сладкими, сворачивающимися и разворачивающимися в самой его сердцевине так жарко, туго и совершенно, что Стайлз рыдает, переживая это напротив бедра Пустого, сжимаясь и разжимаясь на его пальце, пока ноги подрагивают так сильно, что удивительно, что они все еще держат его, пусть и с трудом. Он хнычет, стонет и скулит, цепляясь за Пустого, пока толчки и напряжение его оргазма проходят через него, пока он медленно отступает, оставляя того теплым и мягким — и таким бескостным, что он значительно оседает перед демоном; вся сила пропала. Но Пустой ловит его, как обязательно делает, мурлыча глубоко в груди.
— Хороший мальчик, — хвалит он, — хороший котенок, ты справился так хорошо, так-так прекрасно, — шелестит над ухом Стайлза, подхватывая его в свои руки; путы ослабляются на его лодыжках. Стайлз скулит, едва ли это звук, однако Пустой шикает ему. — Тише, дорогой, и отдыхай. Я позабочусь о тебе.
***
Стайлз приходит в себя некоторое время спустя, лежа на кровати на животе, совершенно без одежды — кроме ошейника, — и знакомая тяжесть находится на задней части его бедер. Его мышцы до сих пор болят, напряженность их игры — ясное эхо глубоко внутри, хотя бóльшая часть жгучести и жжения пропали — ключевое слово бóльшая. Руки расположены на его заднице, прохладные и скользкие от успокаивающего бальзама для его чувствительной и красной кожи — Стайлз стонет, низко и протяжно, от того, как это ощущается: больно, но в самом удовлетворенном смысле, распространяясь горячо и покалывающе к его сути. Он ничего не может поделать, кроме как подтолкнуться к прикосновению, вновь застонать от пальцев, которые делают массаж и разминают глубоко в мышцах, а его полутвердый член касается их мягких, шелковистых простыней. Пустой над ним смеется. — Снова со мной, дорогой? — его голос полон ласкового веселья, ладонями крепко сжимая зад Стайлза и терзая лишь на секунду, лишь настолько, чтоб встряхнуть его. Стайлз стонет свое одобрение, пробуя изо всех сил толкнуться к своей паре, даже если Пустой, который, по существу, сидит на его бедрах, делает это невозможным. Засудите его; не то, чтобы он работает на всю катушку, и сейчас, когда их часть игры закончена, Стайлзу нужно, чтобы его вытрахали. Желательно жестко и так же грубо. Большие пальцы Пустого впиваются меж ягодиц, надавливая рядом с его входом, пока демон раскрывает его, безусловно наблюдая за этим своим темным, темным взглядом. Стайлз бы покраснел, однако он немного слишком в отчаянии и слишком занят, чтобы переживать; его бесстыдный скулеж лишь подтверждает это. — Я уже сказал это раз, но ты действительно совершенно очаровательный сегодня, котенок, — мурлычет демон, надавливая пальцами сильнее, решительнее, пока мышцы Стайлза не поддаются, а кончики не погружаются внутрь. — Взгляни на себя: открываешься так хорошо для меня. Должно быть, ты уже поистине в отчаянии получить мой член, не правда ли, любимый? Стайлз хнычет в подушку под своим лицом, руками хватаясь за простыни, пока Пустой играется с ним, будто с хорошо настроенным инструментом, медленно и дразняще, так, что он дает ему почти ничего и в то же время заставляет его абсолютно дрожать ради большего. — Пожалуйста, — единственное, с чем он может справиться, ерзая и толкаясь в твердой хватке Пустого, и каждое движение, которое заставляет его мышцы сжиматься, пылая от ссадин из-за их предыдущих игрищ. Это лишь служит тому, чтобы окунутье его в еще большую лихорадку, распространить то трепетно-сладкую, свернутую жажду внутри его сущности, пока она не становится невыносимой. Черт, но то, как Стайлз переполнен чистой нуждой в своей паре. — Пожалуйста, мне нужно... — Что тебе нужно, котенок? Скажи мне. — Больше. Мне нужно... больше, — он едва ли не ноет, стараясь и проваливаясь получить это от Пустого просто ерзанием на своем месте. Каким-то образом умудряясь открыть веки, Стайлз оглядывается на Пустого, вздрагивая от вида того, как демон устроился верхом на его бедрах, даже если его зрение мутное. — Прошу... Пристальный взгляд Пустого — совсем чистейший жар и темный голод; один уголок его губ кривится кверху. Он не отвечает, однако секундой позже его руки перемещаются на заднице Стайлза, большие пальцы выскальзывают — но, прежде чем Стайлз успеет проскулить свое разочарование, Пустой проталкивает в него два пальца, склизкие и холодные, скользящие мимо его ободка с лишь достаточной силой, чтобы казаться чуть слишком грубо. И Стайлз стонет, вжимаясь лицом в подушку, пока все тело содрогается, жаркое и абсолютно ноющее от этого идеального, идеального давления. И Пустой не дает ему никакого времени, трахая его пальцами жестко и быстро, пока тот приспосабливается — и обычно одного абсолютного ощущения быть таким хорошо раскрытым хватает, чтобы сделать мозг Стайлза отупевшим, однако с тем, как Пустой долбит его простату, кончиками пальцев потираясь о трепетно-сладкое место так чудесно, что он оказывается на краю быстрее, чем успевает осознать. К тому моменту, когда Пустой без труда вводит три пальца вглубь, Стайлз превращается в кашицу из слабого хныканья и дрожащих, сжимающихся мышц. И, боже, то, как ему нужно, чтоб его трахнули, прямо в эту самую секунду — по-настоящему бесстыдно развратно. Замедляясь до неторопливых томных взмахов, Пустой опускается, чтобы полностью прижаться к спине Стайлза, губами прислоняясь к его уху, когда он спрашивает, чистым грехом и низким урчанием: «Как ты хочешь меня, котенок?» Стайлз вздрагивает, толкаясь к демону, и облизывает губы. — На коленях, так жестко, как ты готов дать. Пустой мурлычет, его грешное мычание одобрения резонирует в спине Стайлза так же, как трепетно-сладкий жар протекает через их взаимосвязью Небольшой оскал демона обещает все и больше. — О, солнышко, — выдыхает он, ухмылка острая и довольная на шее Стайлза, — это будет моим удовольствием. Оставляя на нем свой запах в последний раз, Пустой отталкивается прочь и от Стайлза, его пальцы выскальзывают — и как бы ужасна ни была эта потеря, в тот момент, когда Пустой поднимается и обворачивается руками вокруг бедер Стайлза, чтобы помочь ему приподняться, поистине восхитительная дрожь мчится по позвоночнику Стайлза. Горячее предвкушение воспевает в венах, когда он неуклюже встает в позицию, устроенную Пустым именно так, как демон хочет его: ноги широко расставлены, таз наклонен кверху, а грудь лежит на постели, спина создает идеальную дугу. Струйка чего-то, чему трудно дать имя, проходит через Стайлза каждый раз, когда он вот так прижат к матрасу, волнуя крайне первобытную часть него, которая осознает, что сие такое — полное, охотное подчинение, покорность. Распростертый, открытый и настолько уязвимый, насколько может быть, удерживаемый и неподвижный рукой на своем плече, пока другая обернута вокруг бедра, кончики пальцев вжаты глубоко и на грани того, чтобы оставить синяки. И когда твердая, горячая длина члена Пустого скользит меж его ягодиц, Стайлз вскидывает бедра в ответ, с беззастенчивым стоном на губах. Пустой вздыхает, большими пальцами оглаживая все еще очень чувствительную кожу Стайлза. — Какую же прекрасную картину ты создаешь, котенок, — говорит он низким и шелковисто-приятным голосом, — прекраснее, чем все, что я когда-либо видел. — Стайлз хнычет, разрушенный в бóльших смыслах, нежели в одном, прежде чем Пустой сдвигается — и кончик его ствола цепляется за дырочку Стайлза. Затем он толкается внутрь, медленно и непрерывно, мимо изначального сопротивление и внутри, растягивая и заполняя лучше, чем что-либо могло вообще — Стайлз содрогается, спина плавится, становясь податливой и мягкой с каждым сантиметром, вдавленным внутри него, толстым, длинным и пульсирующим. Ухмылка Пустого более чем слышимая, когда он дарит его бедрам небольшое волнообразное движение и вытягивает стон из Стайлза. — Еще прекраснее, когда ты набит моим членом. Как тебе и должно быть, не думаешь, котенок? Принимая меня так хорошо, как идеальная, идеальная пара, коей ты и являешься. Его руки оглаживают вниз и вверх спину Стайлза в то короткое мгновение, пока Пустой остается неподвижным, полностью погруженным внутри него и прижатым к заднице Стайлза; раздраженная кожа вновь начинает жечься. Движение успокаивающее, однако оно также является заверением, что Стайлз скоро получит то, что ему нужно — поэтому он ждет, толкаясь к коротким медленным взмахам Пустого настолько, насколько способен с сильной хваткой демона. Пустой выпускает очередной короткий вздох, такой, который полон довольства и обещания. — Такая совершенная пара, — говорит он с задумчивостью, словно сам себе, и сжимает руки на бедре и плече Стайлза одновременно — когда он далее отступает, практически полностью выходит, Стайлзу с трудом удается не напрячься. Он делает вдох — и хныкает, когда его выбили из него, жесткий шлеп! их соединяющихся бедер проходит прямо к самим его костям. Он бы пошатнулся и качнулся от силы, если бы не уверенные руки Пустого, удерживающие его покорным и готовым. И тогда, когда Пустой реально начинает трахать Стайлза, жестко, грубо и быстро — не так быстро, как мог бы (Стайлз знает), но это лишь для того, чтобы его толчки имели бóльшую силу за собой, больше пространства для роста и шлеп! к заду Стайлза — грязный, грязный звук, что отскакивает от стен, — и жжение от удара кожи о кожу распространяется по всем мышцам Стайлза: к пояснице и к ногам, горячие и туго сжатые в бедрах. Каждый толчок, кажется, усиливается после предыдущего, превращая жгучую боль обратно в жгучесть, такую-такую чертовски болезненную на его раздраженной, измученной плоти, что Стайлз хнычет. Перечень из да, да, да скандируется в голове, которая выходит лишь маленькими ах-а-а, выталкиваемых и напряженных, пока его втрахивают в матрас именно так, как ему нужно. Боль-удовольствие скручивается жарко и электрически в тазу, струящееся с жаром и острыми мурашками по всей спине, по всем нервам и широко открытой, бурной взаимосвязи, связывающей их вместе — агония и экстаз проходят через нее столь же легко, сколь и дыхание вырывается из его губ короткими и задыхающимися вздохами; разделяемые между ними сладко и текуче, нарастая, нарастая, нарастая. Еще с первого толчка Пустого Стайлз знал, что не продержится дольше — трение, давление и тяга члена Пустого внутри него, сильные, грубые шлепки бедер Пустого к его красной коже задницы, резко отскакивающие от его истерзанной плоти — этого всего очень много, так много, и это идеально, доводя его до края так быстро, что у него практически кружится голова от этого. — Пустой, я... — Пустой сильнее впивается пальцами в его бедро, ногти почти такие же острые, какими могут быть его когти, и меняет их положение — обрушивается на Стайлза, изменяя свой угол вот так, достаточно, чтобы прижиматься к его простате на каждом взмахе, резко и электрически, и Стайлз извивается в захвате демона, он не может!.. — Пожалуйста! — и теперь он может чувствовать это: то, как толчки Пустого уже не совсем соприкасаются, как его член, похоже, раскрывает Стайлза немного больше с каждым разом, практически цепляется за его ободок — и, как и всегда, внезапное отчаяние, что затопляет его чувства, едва ли не подавляющее. — Пожалуйста, Пустой!.. — Пожалуйста что? — рычит демон, рукой ведя вниз, чтоб ухватиться за внутреннюю сторону бедра Стайлза, проходясь мимо его истекающего, изнывающего члена, который уже размазал предэкулят по всему животу; он даже не хочет думать о том, насколько мокрая сейчас простыня под ним. — Воспользуйся словами большого мальчика, котенок. — Твой узел! — вздыхает Стайлз, даже и унции стыда не осталось, когда он пытается подмахнуть бедрами к Пустому, чтобы узел проник в него. — Я хочу твой узел, пожалуйста, мне нужен он, я... а-ах... — Хороший котенок, — мурлычет Пустой, и его рука возвращается выше, чтобы сомкнуться вокруг члена Стайлза и поглаживать, неспешно и томно, подобно тому, как его толчки замедляются, каждый который давит и растягивает дырочку Стайлза все больше и больше открытой. Стайлз практически мечется в захвате Пустого, выхныкивая и всхлипывая свое отчаяние, ведь он не может кончить, не сейчас, и это слишком, чересчур, ему НУЖНО это, нужно... Пустой сдвигается, оперевшись на руку рядом с головой Стайлза, и разваливается на всей его спине, губами прижимаясь к уху, когда он толкается... — Теперь можешь кончить, дорогой, — ...и его узел проскальзывает, застревая внутри, дабы заполнить Стайлза — горячего, пульсирующего и полного спермы своей пары. Все тело Стайлза сокращается, сжимаясь на толстом узле Пустого, плотно прилегающим к его заду, и хнычет, высоко и бездыханно, пока тот пульсирует через него, горячий и напряженный, и такой, такой, такой охренительно идеальный: чистое, грубое ощущение, которое граничит с болезненностью, сладкое, электрическое и растворяющее последнюю каплю напряженности из его сокращающихся мышц. Его сперма влажная и липкая на животе, а ощущение того, как Пустой горячо изливается внутри него, пожалуй, является определением порочности. Собственные маленькие стоны демона в его ухе более сладкие, чем что угодно, что он когда-либо слышал, лишь продлевая свернувшеюся, исступленную пытку, проходящую через него волнами. Когда она, наконец, начинает отступать, отуманивающее тепло обосновывается на ее месте, вся сила, которая могла до сих пор быть у Стайлза, сразу же высачивается из него — и только рука Пустого вокруг талии спасает его от падение плашмя на постель (что не было полностью возможно, учитывая то, как они сейчас были связаны воедино). Пустой слегка хихикает перед тем, как укладывает их на своих сторонах; испачканные простыни совершенно вытолкнуты с кровати. С каждым движением узел неминуемо дергает Стайлза за ободок дырочки, и Стайлз слабо стонет, мелкая дрожь поднимается по спине. Но, когда они окончательно замирают, он чуть ли не готов вырубиться; разум — идеальный чистый лист. Проталкивая одну ногу между ног Стайлза, Пустой натягивает чистую простыню поверх них двоих и расстегивает ошейник вокруг горла Стайлза — тут же кажется странно, пусто, но потом губы Пустого ложатся сплошь повсюду на только что открывшейся коже, целуя, покусывая и оставляя его кожу расцветать в ярких багровых синяках. И Стайлз успокаивается, вытягивая шею, чтобы предложить ее на полный обзор. Пустой улыбается ему в затылок, негромкое мурлыкание вырывается и отражается в спине Стайлза; настолько приятное и теплое, и совершенное, что мозг Стайлза окутывается туманом, когда тот жмется спиной к демону, мягкий и расслабленный, каким ему редко удается быть. — Спи, любимый, я рядом, — бормочет Пустой так- так нежно и успокаивающе, и, серьезно, как мог Стайлз устоять? Он издает тихий звук в ответ, тонкий и похожий на писк котенка, затем всецело успокаивается. Смываясь в самый спокойный сон своей жизни, всегда и только в сильных, надежных руках Пустого; в безопасности и довольствии в уверенном объятии своей пары.
