Blood Moon

«Мне снилось кладбище Богов,

Луна, разорванная в клочья,

И свет, стекающий к ногам,

Последний свет последней ночи

Струился к дальним берегам…»

Мария Хамзина

      Белый покров окроплялся багряным и терял свою невинную чистоту. Хладное тело непроизвольно дрожало в зимнюю стужу, прикрытое одной лишь багряницей.       Сейчас не волновали чужие взгляды, не слышны были перешёптывания сплетников, всё словно застыло, и была лишь боль да этот тихий, но отчётливый шёпот, доводящий до безумия: словно кто-то прижимался к спине и склонялся к уху, и даже казалось, что возможно почувствовать опаляющее щёку дыхание. Горло жжёт, и неясно: он всё ещё кричит или глас давно стих.       Из опоясывающего лоб разреза, достаточно скопившись в тяжёлую гранатовую бусину, скатилась капля крови, падая на голую грудь с подбородка. В лесной тишине резкий звон от соприкосновения с кожей прошёлся под черепной коробкой и спустился по позвоночнику в самый копчик, холодя напряжённую поясницу, но даже этот звук не перебивал шёпот. Набежавшая кровь заливала глаза, линия алой струйки разрезалась и меняла своё течение от нахмуренных бровей, мешаясь со слезами боли и затекая в рот, — вкус собственной ржавчины вот-вот вызовет тошноту. Поначалу безостановочно болящие стигматы сейчас зудели, из-за чего было невозможно вспомнить — то гвозди в его ладонях или забравшиеся под кожу скарабеи.       Раздробленное на чужой и свой голос сознание отвлекалось на мираж часов, в которых песчинки преодолевали перешеек бессовестно медленно, соблюдая свой временной отрезок, — девять часов. Всего ничего для ведьминской жизни, но так несоразмерно много для него сейчас, скованного острым железом и раскинувшего себя на все стороны света кровоточащими ладонями и ступнями.       Рваное дыхание перетекает в неразличимый смех.       Прорезается лай, и Абрам сперва не может вспомнить, как дышать. Он откашливается и судорожно ощупывает лоб, стискивает потрёпанные после сна волосы, впиваясь до побеления в виски пальцами, словно всё ещё слыша в своей голове этот шёпот, перекрикивающий звон.       Руки дрожат — всё тело потряхивает. Словно повторяя сон, рваное дыхание перетекает в нервный, совсем тихий смех, и Абрам закрывает лицо руками, поджимая ноги к телу. Церб волнуется рядом — она и помогла очнуться, и Абрам не уверен, благодарен ей за это иль нет: он обязан был узнать, что происходило дальше, но чувствовать, слышать и видеть было невыносимо.

☽•••⚸•••☾

      — Да ладно тебе, — Натаниэль хлопает Кевина по плечу и руку не убирает, словно отсекая пути отступления. — Мистер Тенебр, конечно, та ещё сука, но он тебя не съест. Надеюсь, — не сдержавшись, хихикнул Натаниэль. — Хочет как можно скорее решить вопрос с тобой, несмотря на рекомендации целителей. Ты сам его знаешь, — Нат крутит в воздухе рукой в неопределённом жесте.       — А ты тут каким боком, если ему нужен я? — вскидывает в недоверии бровь Кевин.       — Эмоциональная поддержка, Кев, эмоциональная поддержка, — лукаво улыбается Натаниэль и хочет закинуть руку на плечо, но находит это неудобным и возвращает на плечо только ладонь. — Дьявол, да что ж вы с Жаном шпалы две!       — На каблуках учись ходить, — Кевин ко всему прочему выпрямляется во весь рост, кинув насмешливый взгляд на Ната.       Что-то кольнуло. Ёкнуло. Нат подумал, что это проблемы с сердцем, а не щемящая радость из-за возвращающего свою колкую натуру Кевина. Первый дружеский подкол после комы заместо пустого взгляда и молчания — прогресс.       Натаниэль замечает 203 кабинет и подталкивает к нему Кевина, затаскивает его внутрь и сразу же запирает дверь. Всё возмущение Дэя глохнет, когда он застывает в ступоре: прямо перед ним у окна, прикурив, стоит наставник Лисов. Заприметив пришедших, Ваймак выкидывает в распахнутое окно недокуренную сигарету и скрещивает руки на груди в ожидании чего-то. Кевин как можно незаметнее пытается попятиться к двери и ухватиться за ручку, неловко выдав: «Здравствуйте». Он всё ещё помнит обещание Натаниэля, и сомнений не остаётся: это точно не мистер Тенебр прячется под ликом Ваймака, а Ваймак собственной персоной, которого скорее всего и попросил о разговоре Натаниэль, поскольку удивления в наставнике Лисов никак не читалось.       — Здравствуйте, — вежливо говорит Натаниэль, пока Ваймак в некоторой задумчивости рассматривает Кевина, который не может не захотеть съёжиться под этим пристальным вниманием. — Я тут вам побитого щенка привёл, впишется как свой, — не дожидаясь ответа, говорит Веснински и ухмыляется, абсолютно игнорируя негодование Дэя, в плечо которого впивается мёртвой хваткой, дабы тот и не думал сбежать.       Ваймак вскидывает бровь, переводя взгляд на Натаниэля и обдумывая услышанное. Об инциденте с Кевином он знал только о коме по «неопределённым причинам» и последующих проблемах с магией — об этом вся академия шепчется. Ваймак не идиот, чтобы не понять, что у Чернокнижников нечто неладное, а заявившийся к нему на порог третий Ворон, готовый едва ли не умолять об этом важном разговоре, отсеял все сомнения; однако полной картины наставник Лисов всё ещё не видел и выжидал, что ему дадут недостающие фрагменты два Ворона перед ним.       — А если серьёзно, то Кевину…       — Нат… — на грани слышимости то ли шипит, то ли в мольбе шепчет Кевин, пытаясь ненавязчиво уйти от неприятной хватки.       Ваймак не может не видеть эту затравленность, не тогда, когда знаком с ней так хорошо. Не может не понимать, что Вороны пришли к нему не от безделья. Не может закрывать глаза, но, казалось бы, сделать тоже вряд ли что сможет.       — Выкладывайте как есть, — требует наставник Лисов, и со стороны обоих воронов слышится тяжёлый вздох. С Натаниэля спадает вся спесь, и он сам непроизвольно немного тушуется, решаясь, как правильнее подступиться, но приходит к выводу, что лучше воспользоваться своей прямолинейностью.       — Кевин не может оставаться среди Чернокнижников, а тем более среди Воронов. И не только потому, что он утерял навыки, вы сами скорее всего это понимаете, — поджимает губы Натаниэль, а Кевин нервно бегает глазами по кабинету, вновь попытавшись дозваться Веснински в неозвученной просьбе прекратить этот «цирк».       Ваймак хмурится, вероятно, просчитывая варианты ответов для отказа, и Вороны невольно напрягаются, но он, вопреки капающему на темя предвкушению, лишь спрашивает:       — Вы ведь понимаете, что нельзя просто так перескакивать между факультетами? — постукивающий большим пальцем по дереву подоконника Ваймак напоминал большую задумчивую сову, совсем не откликаясь чем-то лисьим.       — Именно, Нат, потому это бессм…       Трусливо уцепившегося за шанс ретироваться в начале и без особых последствий Кевина обрывает третий номер, явно недовольный тем, что всё может замяться:       — И поэтому мы здесь разговариваем с вами. Другие даже не захотели бы выслушать, а вы ещё не выдворили нас за порог. Кто как не Вы может помочь? Я не прошу его взять в Лисы… — подбирает слова Нат, думая, что, вообще-то, дай ему кто волю, и он попросил бы. — Ему просто нельзя оставаться в Гнезде.       — Натаниэль, хватит! Мне не нужно это! — в конце концов не выдерживает Кевин, для пущей убедительности махнув предательски дрогнувшей рукой. — Никуда не буду я переводиться. Меня и не примут без сил!       Не примут без сил, значит? Натаниэль объяснит доходчивее: хватает Кевина за ворот, притягивая к себе ниже, и шепчет, казалось бы, только Дэю, но так, чтобы их смог услышать и стоящий поблизости Ваймак, определённо заинтересующийся услышанным:       — У обычных ведьм нет вещих снов. Один раз, пару — возможно, но пока это не перетекает в постоянство. И этого вполне хватает, чтобы сделать вывод, что дар в тебе есть, но он не развит. Для Прорицателей этого выше крыши, — Нат крутит свободной рукой над своей макушкой, смешливо вздёрнув брови прямо перед лицом сконфуженного Дэя, и, закончив, отталкивает Кевина, который в отрицании качает головой и поджимает губы — достучаться до Веснински сложнее, чем восстановить магию.       Натаниэль как ни в чём не бывало возвращает своё внимание вновь к Ваймаку, но оказывается перебит обращающимся только к Кевину наставником Лисов:       — Ответь: чувствуешь ли ты себя в безопасности в Воронах?       Глаза Натаниэля предвкушающе заблестели при осознании, что Ваймак клюнул и почти что принял их сторону, значит, надежда ещё теплится.       Дэй замирает и лишь переводит потерянно-боязливый взгляд на мужчину. Он прокручивает в голове вопрос, пытаясь понять, как ему необходимо ответить: он не имеет права говорить «нет», но и «да» — язык не повернётся. Он не может чувствовать себя в безопасности в Гнезде, Воронах, которые готовы растерзать его, словно гнилую тушу. Которые ни во что его не ставят после лишения сил. Среди которых есть Рико.       Кевин — настоящий позор и изгой, и жизни ему точно не дадут, а на то, чтобы восстановиться, уйдет ни день, ни два, даже не месяц. Он готов стараться, но это не избавит его от паршивого статуса отверженного. Для Чернокнижников быть на дне больше, чем зваться просто аутсайдером, и как только ты попадаешь в конец этой «пищевой цепи», так становишься пищей. Перекусом. Если ты слаб, ты — никто и ничто, даже не грязь под ногтями. А Вороны как никто иной держатся на строгой иерархии. Хотя что уж говорить, если Кевин теперь даже не может зваться Вороном? Имеет ли право зваться Чернокнижником?       Для Ваймака молчаливое метание красноречивее всякого ответа.       — Готов ли ты отказаться от возможности получить безопасность?       И вновь точно подобранный вопрос Ваймака выбивает из колеи в аккомпанемент пронзительному взгляду, и Кевин в попытке избежать разговора делает неуверенный шаг назад — к закрытой двери. Если на первый вопрос он мог ещё соврать, сказать, что ему вполне безопасно в Воронах, то теперь ему словно обрубили все мосты: нет ни одного подходящего — «правильного» — ответа. Ври и улыбайся. Кевин слишком надломлен, чтобы не признать, что ему небезопасно. Но и ответить правдиво на вопрос тоже не получается. Ваймак же считывает всё по разбитому взгляду.       Теперь прикосновение Натаниэля в противовес прежним мягкое, поддерживающее и родное: рука скользит по спине, поглаживая. И рядом он настолько, что Кевину легче не думать о его присутствии вовсе. Дэй ненавидит это мнимое чувство безопасности рядом с Натаниэлем. Ненавидит, потому что теперь не может этому доверять.       Натаниэль даже знать не хочет, что происходит с Кевином, пока тот наедине с Рико, что с каждым днём Дэй кажется всё более затравленным и не уверенным ни в чём — вплоть до минимальной определённости касательно собственной жизни. Капитан Воронов умелец на создание подрывающих эмоциональное (да и физическое, раз уж на то пошло) состояние условий, только вот не каждая из его жертв приходится ему братом, пусть и названым — где же его «стоп», чувство меры?       Когда Кевин находит в себе силы хоть что-то сказать, Ваймак вскидывает руку, обрывая его:       — Идите.       И Веснински понимает, что это можно назвать победой — самой настоящей.       Кевин убит самой допускаемой мыслью о том, что он может оказаться на другом факультете, его терзает смутное будущее, которое Натаниэль старается выстроить, но Дэй не принимает это, не видит и не хочет допускать. С него хватит Натаниэля, почему же этот несносный Ворон постоянно пытается что-то вытворить? Лучше бы он просто больше не трогал Кевина: даже если не он держал крылья, когда их отрезали, всё равно теперь не вызывал доверия. И как он не поймёт, что всё устроенное им — бессмыслица? То, что Ваймак отец Кевина, не значит ровным счётом ничего, а особенно тогда, когда сам наставник Лисов об этом даже не знает. Он ничего не сделает и никто Кевина не отпустит, вцепившись крепко когтями в истерзанную тушу. Хотел ли Кевин получить это чувство безопасности? Определённо. Мог ли он покинуть свой факультет? Точно нет. Что сделает Рико, если это случится? Он убьёт — уверен Кевин. И так почти что убил. Рико никуда не отпустит Кевина, а даже если уйти, то не даст покоя. И всё равно Кевин не может забыть всё то, что когда-то было между ними. Никогда не сможет — всё равно что предать себя, отрёкшись от брата. Даже после всего произошедшего теплилась незримая надежда.

☽•••⚸•••☾

      Блик застывает на стекле, а жидкость внутри преломляет отражение простенькой комнаты.       Дом всем своим видом показывает, как нечасто здесь бывает его хозяин: пыль повсеместно, неразобранная кипа бумаг на столе, не перелистывающийся уже давно календарь на стене, разве что холодильник не пустой — временный житель закупился-таки продуктами.       Зелёный вдумчивый взгляд не сводится с бутылки, соблазнительно стоящей напротив. Что-то внутри кричит «Не трогай!», но это — путь в беспамятство, это — возможность забыться: не вспоминать о проблемах с магией, о том дне, в котором он оказался, о лживом и жестоком названом брате, о подорванном доверии к свите, об отце — вкупе с которым идут мысли о матери, — о Лисах и, в конце концов, о сомнительном даре, мысль о котором больше похожа на шутку. Кевин ощущает себя так ничтожно — впрочем, он и оказался самым настоящим ничтожеством. Сейчас ему едва ли даётся самая лёгкая магия, что уж говорить о былом уровне владения ею, о котором он мог судить лишь по словам и по факту того, что он обошёл Рико и являлся как-никак вторым номером в Воронах. Сейчас же он — никто. Пустое место.       Но готов ли Кевин изменить это?       В доме больше никого нет, только он и ненавистный алкоголь перед ним, и искушение приложиться к горлышку настолько велико, что несравнимо с желанием выпить раньше. Потому что иначе — он не справляется, иначе — его хоронят собственные мысли, иначе — его настигают панические атаки, иначе — он не видит смысла жизни.       Он думает о том, что если хочет начать «с чистого листа», то ему стоит в том числе завязать с алкоголем. Подумать или сказать — гораздо легче, чем в действительности сделать. Он не знает, как долго сидит, просто прожигая взглядом бутылку с водкой и позволяя мыслям добраться до него, вновь начать тянуть в самую бездну, тёмную и непроглядную. И это так невыносимо, что хочется расслабиться. Не думать вообще.       Тсуки переминается на спинке дивана, притихнув, чистит пёрышки.       Интересно, если бы в результате неудачного ритуала Кевин умер, Тсуки отправилась бы вслед? Обычно связь между ведьмами и их фамильярами настолько велика и преданна, что фамильяры не справляются с утратой и погибают вслед за хозяевами. Это звучит так сопливо и грустно. Кевин настолько привык к своему фамильяру, что казалось, Тсуки — часть его самого, воплотившаяся в оперённом создании без изъянов. Как же противоречиво по сравнению с ним, наполненным недостатками до самых краёв, прям как непочатая бутылка напротив.       Он осознаёт, что сегодня коснётся бутылки. Понимает это. Но продолжает пытаться достучаться до самого себя, повторяя в мыслях голосом Натаниэля «с тебя хватит!» и при этом видя хмуро-осуждающий взгляд Жана. Хочется верить, что он сильнее этой зависимости, но он осознаёт, что сегодня точно не справится. Здесь алкоголь и вовсе кажется ему единственной отдушиной, при этом оставаясь отвратительным своим соблазном.       Он старается отметать оправдание, бегающее среди прочих обрывочных мыслей и кричащее: «Оно того стоит! Твоё спокойствие разве столь незначительно, что ты не готов заплатить за него всего-то парой глотков?» Самообман — его сильная сторона в подобные моменты, единственная нерушимо главенствующая, однако, смотря на заклятую подругу, Кевин знает, что никакого спокойствия ему алкоголь не даст. Лишь ворох из вины и самобичевания, посвящённый слабой — но одновременно отвратительно сильной в настойчивости — чертой его естества.       И в конце концов горечь обжигает горло.       Кевин не потрудился взять даже рюмку. Капля за каплей, глоток за глотком — становится легче. Действительно легче.       Плохо будет потом. Потом, когда вновь окунётся в реальность, когда будет противен сам себе.       Щелчки поворотов ключа со стороны входной двери — Ваймак застаёт его в этом отчаянии, но осуждения — ни капли, сочувствия — тоже. Ни одно, ни другое Кевин не желал бы сейчас видеть — в слишком уязвимом для этого состоянии.       — Мы сейчас поедем в Академию к Лисам. Подтвердили твой переход. Обговорим все нюансы, — ставит перед фактом мужчина, незаинтересованно осматривая помещение и обнаруживая, что толком-то ничего не изменилось. Взгляд его останавливается на бутылке, но он ничего не говорит.       — К Лисам? — заторможенно переспрашивает Дэй, поднимая голову и откидываясь на спинку дивана, не спеша собираться.       Ваймак кивает, облокачиваясь на дверной косяк арки, разъединяющей прихожую и совмещённую с кухней гостиную.       — Зачем к ним? — не отстаёт Кевин.       — Хватит задавать вопросы, собирайся скорее. Долго ждать не буду, не успеешь — будешь добираться сам. Идти четыре часа, напоминаю.       Вскоре они оказались в машине Ваймака, и если же он мог бы переместить их в академию, являясь достаточно умелым для этого, то вот Кевин всё ещё плохо переносит магию на себе, и чем сильнее он изнемождает себя, тем хуже переносит. Дорога проходит в молчании, и Кевин пережёвывает мысль о переводе на другой факультет. Разве это может быть реальностью? Разве это возможно? Как отреагирует Рико? Кевин его уже несколько дней не видел, поскольку Ваймак предложил пока пожить в своём пустующем доме, и почему-то все решили, что это будет лучшим вариантом для Кевина — словно заточённая в башне принцесса, не иначе. Тем не менее, Дэй не мог возражать, когда это означало, что хотя бы временно он будет подальше от Рико.       Пока обсуждение перевода Кевина на факультет Прорицания удавалось держать скрытым от остальных, однако, как только информация всплывёт, то сплетен будет не насчитаться, и они — наименьшее из зол, в Академии все уже к ним привыкли. Каждый час новый слух. Тревожиться в ожидании реакции Воронов на это — гораздо хуже, а особенно от Рико ждать ничего хорошего не стоит. Уже и не вспомнить никому, когда в последний раз кто-либо переводился с факультета Чернокнижия на другой, обычно наоборот рвались туда. Это считается предательством — самым настоящим.       Мысли спешные и одновременно до безумия медленные, и Кевин просто старается прекратить беспокоиться. Всё мешается в параноидную кашу, и за попытками её разгрести Кевин не замечает, как они добрались до академии. Он судорожно осушает остатки бутылки, но не уверен, что это поможет: толерантность к алкоголю, казалось бы, после каждой бутылки только повышается.       За Ваймаком Кевин следует словно в прострации, подмечая лишь то, что сейчас, судя по всему, уже вечер и скорее всего занятия, за некоторым исключением, закончились. Подходя к общежитию, Ваймак сворачивает к правому крылу — там расположились учащиеся Духовного факультета и Прорицания. Они поднимаются на последний этаж — всё так же в молчании. Идут до нужной комнаты — так же в молчании. Кевин не возникает, не пытается ни спросить, ни сказать.       — Ничего не изменится, даже если ты не прорицатель. Они встречаются довольно редко, реже только маги смерти. Если ты захочешь стать Лисом — ты им будешь, — говорит негромко, но уверенно Ваймак, прежде чем зайти в комнату.       Кевин рассеянно смотрит на спину Ваймака — кажется, теперь его нового наставника. Речь была о переводе на другой факультет, а не вступлении в команду, и Кевин просто не понимает, как реагировать. Он всё ещё не считает это хорошим решением, а оказаться в команде — подавно; Рико ведь не даст ему жизни.       Кевин так и замирает за спиной Ваймака, не спеша заходить следом. Он не понимает, почему это оказывается таким волнительным, хотя какая-то жалкая команда не должна его беспокоить в принципе. Впрочем, Кевин не имеет сейчас права называть их жалкими — даже в своей ничтожности они лучше, чем он.       — Зайди уже и прикрой дверь, — бросает Ваймак, окидывая ленивым взглядом собравшихся Лисов. Он уже предчувствует весь этот накал.       Кевин, потоптавшись ещё немного, проходит в комнату, вставая уже сбоку, но всё так же немного позади Ваймака. Раньше глаз, углядевших тонкие ниточки пахучего дыма, их ощущает его нос, просящий вдохнуть приятный аромат глубже — нет гадкого налёта на коже, как от свечей в гнезде, и это в первое мгновение сбивает с толку. Стоит прислушаться к запаху, как становится возможным различить лаванду – ненавязчивую, расслабляющую, и к ней мешается что-то сладкое, но неопределённое, возможно, даже не относящееся к благовониям. Это действует успокаивающе и немного даже отрезвляюще, но то, что происходит дальше, вновь выбивает из колеи:       — А он что тут забыл? — первым выдаёт своё негодование ожидаемо Сет, вскакивая с кресла, случайно тем самым пихнув сидящую на подлокотнике Элисон, которая, впрочем, тоже не выглядит довольной.       — Воронам здесь делать нечего, — ядовито выплёвывает Аарон.       — Какой тёплый прием от отбросов, — Кевин не может не ответить тем же ядом.       — Прекратили, — обрывает дальнейшую перепалку Ваймак, смеривая всех осуждающим взглядом. Кевин так и выглядит, словно хочет сказать: «Они первые начали!».       Элисон дёргает Сета за футболку, чтобы он упал назад — обратно в кресло; Аарон недовольно скрещивает руки, демонстративно выпячивая недовольство, а Эндрю хмурится, пристально рассматривая бывшего Ворона; Ники выглядит растерянным, как и Мэтт, хлопающий глазами удивлённо, Дэн же поджимает губы: сама не то чтобы довольна нынешним раскладом. Одна лишь Рене не выглядит враждебно настроенной.       — Но наставник! — негодующе-непонимающе восклицает Сет. — Какого хрена Ворон здесь делает?!       — Хватит, — терпеливо повторяет Ваймак и как-то устало вздыхает: именно такой реакции он и ожидал. — Он переводится к нам, — коротко, но ёмко.       — Что?! — кажется, это послышалось вразнобой со стороны каждого Лиса, разве что за исключением Эндрю, Рене и Дэн — и то капитанша воздержалась, поскольку уже разговаривала с наставником на этот счёт. Даже, кажется, сам Кевин едва ли не воскликнул это «что?!».       — И что же принц забыл среди отбросов? — склоняет голову Эндрю, и Кевину сперва сложно понять, посылает ли он угрозу или просто любопытствует, но, если судить по слухам об Эндрю, то явно первое.       — Воронам… — начинает Кевин и мнётся, пытаясь найти в себе силы, чтобы напрямую признать, что он теперь не нужен своей же команде. Не то чтобы это единственная причина, но одна из них так точно.       — Не нужен брак, — заключает Эндрю.       Кевин сжимает кулаки. Ком обиды встаёт поперёк горла, и непонятно, к кому относится это поглощающее чувство: к Воронам, к Мастеру, Рико, к Лисам и Эндрю или к самому себе.       — Ах да, идеальные Вороны не потерпят в своих рядах того, кого даже ведьмаком назвать тяжело, — осматривая свой новый аккуратный маникюр, говорит Элисон.       Когда Кевин хочет ответить, вмешивается наконец Дэн:       — Хватит кидаться ненавистью! Да, мы были врагами, но теперь он переходит к нам, и вам ничего не остаётся, кроме как притереться! К тому же вы даже причину выслушать не хотите, — Дэн хмурится, поднимаясь с дивана и подходя к Ваймаку, вставая с противоположной от Кевина стороны и одаряя каждого Лиса раздосадованным взглядом. Пусть она всё ещё сама не смирилась с этим, но как капитан она обязана пресекать конфликты.       — Причину? Да тут всё кристально ясно: от него отказались Вороны, вот и прибежал к «отбросам», поскольку больше было некуда, — лицо Аарона искажается в отвращении при одном лишь взгляде на Кевина и фамильяра, сидящего на плече хозяина. Тсуки в ответ недобро гаркнула, кажется, пригрозив расклевать.       — Сегодня руководство вынесло решение, и Кевин будет зачислен на факультет к началу второго семестра. Нравится вам или нет, — отрезает Ваймак.       — Как он мог вообще попасть на факультет прорицания, не будучи прорицателем? — вопрос Мэтта звучал скорее с любопытством, нежели с наездом. Он поумерил свое негодование после того, как Дэн заступилась за Кевина — как бы оно ни было, Мэтт будет на стороне своей девушки.       — Кто сказал, что среди Чернокнижников нет никого с даром прорицания? — цокает Дэй, который сам к мысли о том, что имеет этот дар, относится всё ещё крайне скептически, хотя он помнит, как Нат ещё до комы пробовал завести разговор об этом, но Кевин не горел желанием развивать эту мысль, а собственные сны казались совпадениями и бреднями — просто додумывает смысл там, где его нет, доверяясь словам Ната о толковании в сонниках. Откуда у Веснински такой интерес к вещим снам — он не знает, но теперь смеет предполагать, что Натаниэль сам сталкивался с таким.       — Ты даже колдовать не можешь, как ты доказал комиссии, что имеешь право зваться Прорицателем? — фыркает Элисон, элегантно откинув волосы назад.       — Я поручился за него, — встревает Ваймак, освобождая Кевина от ответа.       Сам Дэй чешет Тсуки, зарываясь пальцем в перья, успокаивая, дабы она и вправду не клюнула никого из сидящих здесь. Пока Лисы настроены враждебно — он не будет отмалчиваться, хотя и под долей алкоголя всё ещё осознает, что ввязываться в конфликт не стоит, пусть язык так и чешется высказать всё, что думает об этой несвязной компашке. Лисы никогда не славились высокими результатами, и Кевину, Чернокнижнику — Ворону, — оказаться здесь, в их команде кажется самым дном. Но не то чтобы он сейчас в положении плеваться и воротить нос, другие два варианта ещё более удручающие: остаться в качестве игрушки Рико или же вовсе быть изгнанным из академии, а что делать за её пределами — он понятия не имеет, да и это было бы ещё большим дном, чем оказаться Лисом.       Ваймак облокачивается на тумбу с благовониями, над которой висит пробковая доска — внимание Кевина приковывается к ней, и он не может не рассматривать фотографии Лисов: счастливые и нелепые, вдвоём, втроём или всем составом — они живые, сделанные «в моменте». Это вовсе не вяжется в сравнении с такими отстранёнными Воронами, общая комната которых, несмотря на имеющиеся там предметы, пуста и абсолютно безжизненна, там веет мертвенным холодом, за исключением моментов, когда в ночь или утро там заседают Натаниэль и Жан, наполняющие своей жизненной энергией, своим уютом.       Кевин жмурится, отгоняя мысли, хоть как-то связанные с Воронами, с Натаниэлем и Жаном, возвращая себя в реальность, в которой раздаётся всё такой же колючий голос Сета:       — А ты чего не присаживаешься? Не царское дело — сидеть в одном кругу с отбросами?       Кевин, не отводя взгляд от Сета, присаживается в свободное кресло — места здесь, стоит признать, достаточно, на каждого точно хватает, так к тому же и на него. Он вскидывает надменно голову, складывая руки на груди. Тсуки перепрыгивает с плеча на спинку кресла.       — Самовлюблённые индюки, — бурчит Сет, в ответ прожигая взглядом, в котором читается распахнутая на всеобщее обозрение ненависть.       — Да когда вы уже успокоитесь, — вымученно вздыхает Дэн, осудительно указывая сперва на Кевина, потом на Сета и приплетая Аарона ко всему прочему, который в ответ на это состраивает самое возмущённое выражение, словно не понимая, почему на него тоже указали, ведь последние минут пять так точно он сидел молча, но, впрочем, это возмущение долго не длится, сменяясь обратно открытым недовольством.       Элисон привлекает общее внимание к себе, когда поднимает сперва одну карту, затем и вторую — пятёрка жезлов и пятёрка мечей. Кевин непонимающе уставляется на карты таро — разбирается он в них отвратно, разве что имеет смутное представление ещё с первого года обучения, когда на одной из пар их упоминали и бегло разбирали.       — Видимо, ситуация и вправду не такая однозначная, — задумчиво тянет Мэтт, успокаивающе притягивая Дэн ближе к себе.       Кевин давит в себе вопрос о том, что это означает, — глупцом показаться не хочет, поскольку сейчас он сидит в окружении, которое, в отличие от него, лучше разбирается в этой теме.       — Как хотите, но я умываю руки, нахуй всё это дерьмо и этих ебучих Воронов, — Сет мягко отстраняет Элисон и встаёт с кресла, направляясь к выходу.       — Может, расскажешь подробнее, почему к нам вдруг переводится такой красавчик прямо из Воронов? — Ники старается улыбаться непринуждённо, даже дружелюбно, и Кевин невольно немного расслабляется. Он заторможенно размышляет над тем, что ему стоит сказать, ведь вывалить всю правду он не может. Его сбивают с мыслей заинтересованные взгляды Лисов.       — Причина звучала ранее. Утеряв все свои умения, я стал не нужен, и неважно, осталась ли при мне магия или нет, толку-то, если я по уровню наравне с младенцем? — такая истина вяжет на языке.       — И как же ты вдруг потерял эти самые умения? — Эндрю определённо умеет подбирать вопросы, и Кевина это начинает раздражать с первого дня.       — Кома, — лаконично отвечает он.       — А как случилась кома? — продолжает давить Эндрю, но дальнейший гнёт пресекает Ваймак, замечающий, насколько Кевин вмиг становится подавленным, загнанным в угол и несчастным.       — Сбавь обороты, Миньярд. Он недавно оклемался и едва ли ходит. Думаю, он даст вам ответы, если вы дадите ему время.       — Хорошо. Мы подождём, — примирительно, но одновременно с этим строго говорит Дэн.       Элисон, решив, что основное на сегодня она услышала, плавно соскальзывает с подлокотника кресла и проходит мимо Кевина, протягивая ему карту и вынуждая забрать, после чего молча скрывается вслед за уже ушедшим Сетом.       Дэй опускает взгляд на карту в руке.       Страшный суд.       Рене наконец-то подсоединяется, пытаясь завлечь в какой-то непринуждённый разговор, и это охотно поддерживает Ники. Кевин пытается отогнать дурные мысли, вскоре наконец поддаваясь этим разговорам, напряжение в комнате не уходит полностью, но дышать становится ощутимо легче.

☽•••⚸•••☾

      «Я смог договориться. Они считают это «передержкой», но тем не менее», — прокручивает в голове Натаниэль, едва ли не вприпрыжку направляясь в свою комнату — настолько он был воодушевлён услышанной новостью, что хотелось поскорее налететь на Жана и рассказать обо всём, передать всю ту взбудораженность из-за победы. Неважно, что там считают самовлюблённые индюки, Кевин теперь на словах числится на факультете прорицания, осталась бумажная волокита, и тогда это уже будет вполне официально. Рико будет рвать и метать, вероятно, он уже где-то что-то крушит — возможно, даже кого-то, но это не то, что касается Натаниэля. Капитан «перебесится», а если и нет, то Натаниэль готов услужливо помочь остудить пыл, хотя, вероятно, для него самого это может кончиться не лучшим образом, но эйфория от победы затмевает плохие мысли.       В их с Жаном комнату Веснински попадает чуть ли не с ноги — дверь предательски заскрипела, грозясь такими темпами в скором времени слететь с петель.       И всё в одночасье рушится.       По бледному лицу стекают слёзы, добегая до подбородка и сплетаясь со слюной. Из-за пальцев во рту выходит скорее неразборчивое мычание, нежели слова. Кровь, кажется, везде: стекает по бёдрам, склеивает чёрные кудри, оставляет смазанные отпечатки рук на стене, впитывается в постельное белье. Чернота обволакивает почти не сопротивляющееся тело — Нат видит, что как бы Жан ни устал, не был обессилен, он не хотел сдаваться, но физически не мог сопротивляться. Не тогда, когда эти паскуды парализовали магию и выбили все силы, — и Натаниэль более чем уверен, что это «чудодейственное» пойло им дал персонально Рико.       Что может быть унизительнее для ведьмы, как не отнятая возможность защититься, как не лишение магии? Даже если это блокирование её на короткий промежуток. Это был один из запрещённых в академии рецептов, но мешало ли это Рико хоть раз? Никогда, даже если ингредиенты очень тяжело раздобыть, а угроза быть раскрытым нависает мрачным предупреждением. Это пойло не подойдёт для ослабления противника на состязании — за этим строго следят, в случае инцидента — незамедлительное отчисление, к тому же длительность оставляет желать лучшего, так что обычно используется Воронами в целях кого-то унизить, как сейчас. Хуже боли, хуже использованного тела — невозможность дать отпор.       У Натаниэля кружится голова и желчь подступает к горлу. По позвоночнику проходит колкая дрожь. Его вот-вот стошнит от вида волка.       Болезненный стон, больше похожий на всхлип, оказывается спусковым крючком: всё происходит в мгновение ока, и Нат сам не успевает осознать, что происходит, что он делает. Двое шестёрок Рико и фамильяр одного из них оказываются отброшены к противоположной стене, а комнату заполняет жар и чёрная сгущающаяся дымка. Руки дрожат от накала эмоций, от самой настоящей беснующейся ярости, и Натаниэль готов убить Воронов и их шавку на месте.       — Передайте Рико, что я его убью.       Словно не их прибило к стене, Вороны самодовольно скалятся на лад раззадоренного фамильяра и откровенно насмехаются. Жан забивается в угол, путаясь в испорченном одеяле, и зарывается подрагивающими пальцами в волосы, и он даже не смотрит в сторону своих истязателей: не хочет, просто не может их видеть. Из-за сгущающейся магии и рваных всхлипов, встающих комом в горле, он не может уже дышать, и Натаниэль указывает ему в сторону ванной комнаты, но Жан отчаянно машет головой, отказываясь уходить: то ли он просто не осознаёт происходящее в состоянии шока и затуманенного разума, то ли он хочет иметь мнимую возможность помочь, если случится нападение на его партнёра, даже если сам нуждается в помощи — это тоже можно от него ожидать; скорее всё и сразу.       Сложно держаться, будучи на волоске от того, чтобы убить этих ничтожных ублюдков прямо здесь и сейчас, но Натаниэлю приходится, поскольку здесь и сейчас – Жан, его сломленный Жан. Перед глазами – дымка разрывающей ярости, призма ненависти, и воздух вокруг Ната плывет от раскаленности, по шее бежит пару капель пота – стихийная магия доведена почти что до автоматизма, до рефлексов, и это первое, что рвется наружу с эмоциями.       — Для тебя сообщение от Рико, — подаёт голос Зейн.       — Кевин прибежит сам и будет молить принять обратно, — дополняет Грейсон и отлипает от стены, потянув с собой и дружка, волк без команды нападать держится рядом. — Не надейся, что твои шалости что-то значат. Непослушных шавок ждёт наказание, пока не запомнят своё место.       Ни черта Кевин не прибежит. А если и сделает это, то Натаниэль за шкирку потащит его обратно к Прорицателем, напутствуя, чтобы не высовывался и даже не вспоминал о существовании Воронов. В конце концов, готов чуть ли не посадить на поводок и дать его в руки Ваймаку, лишь бы не пересекался с Рико и остальными Воронами — для блага самого же Кевина       — Вы слышали меня, — повторяет Натаниэль, ослабляя напор из-за своего почти что потерявшего сознание напарника и стараясь как можно незаметнее беспокойно поглядывать в его сторону.       Проходя мимо, сперва седьмой номер грубо задевает плечо Веснински, затем и шестой; за ними, зарычав на третий номер, уходит и фамильяр. Вороны за собой захлопнули дверь, и Нат рассеянно оглядывается на выход из комнаты, где скрылись насильники, но при очередном надрывном всхлипе он переключает всё своё внимание на Моро, в мгновение ока оказываясь рядом. Их фамильяры сейчас не в комнате, отпущенные на некоторое время свободно передвигаться.       — Mon cœur noir, m'entends-tu? Concentre-toi sur ma voix. J'ai besoin de te toucher pour vérifier les blessures. Laisse-moi faire ça, s'il te plait. Je veux juste aider, — судорожно шепчет Натаниэль, не смея касаться без разрешения, но протягивая в ожидании руки. Жан вжимается как можно сильнее в стену, взгляд проходит сквозь Натаниэля — расфокусированный и затравленный.       Укусы и многочисленные следы — потребуется время, чтобы свести это адски болезненное напоминание о случившемся.       — Je dois respirer…       Натаниэлю сперва думается, что ему и вовсе послышалось, но осознав последствия использования магии, он подскакивает и резко распахивает окно, но занавешивает шторами так, чтобы никак не было видно, что происходит в комнате.       — Я рядом, всё хорошо, здесь больше никого нет. Позволь мне довести тебя до ванной, — Натаниэль старается говорить как можно мягче, но увереннее — сейчас нужна опора. Заметив слабый кивок, он помогает встать с кровати, и у Жана путаются ноги, держать себя он совсем не может, и Нату приходится перенять на себя почти весь вес, неспешно пробираясь к ванной комнате.       Холодная поверхность ванны касается раскалённой кожи, вызывая новую волну дрожи. Кровь размазывается по акриловой поверхности и разбавляется льющейся водой, становясь мутно-розовой и сползая с краёв ванны. Стремительно намокающие волосы неприятно липнут, и Жан непослушной рукой пытается убрать пряди от лица, позволяя тёплой воде смывать с себя всю грязь. Натаниэль присаживается на бортик ванны, держа в руке душ. Ему кажется, что его сердце на грани остановки. Вновь наступил на те же грабли.       — Прости, что позволил этому произойти… — он произносит это одними губами, а в уголках глаз скапливаются предательские слёзы: он слишком расслабился и забыл, какая Рико мразь, из-за чего пострадал важный ему человек. Рико, к сожалению, знает, как лучше давить на других. Как ломать. Разбивать не на осколки, а растирать в пыль. Натаниэль, не замечая, чуть ли не выдирает зубами пирсинг в губе — плохая нервная привычка.       Пробирает дрожь при воспоминании о том, что пришлось пережить на первом курсе: тогда Рико воздействовал напрямую на Натаниэля, прощупывая почву и пытаясь вызнать самые слабые места. А самое слабое место — дорогие люди, и это та слабость, которую братья делят на троих, слишком привязанные, слишком привыкшие полагаться друг на друга. И Натаниэль допустил ошибку, позволив себе впустить в этот круг Жана. Зато здесь нет Абрама и Нила, иначе бы Рико определённо не упустил бы возможности что-нибудь с ними сотворить, а фантазия у него, казалось бы, с каждым годом становится всё более жестоко-безумной.       Мочалка скользит по не прекращающему дрожать телу, мягко отдирая оставшуюся грязь. Натаниэль не умеет петь, но он напевает неясный мотив колыбельной — тихо-тихо, так, что виснет в воздухе только между ними двумя. Он смывает пот, кровь, слюну и сперму, смывает отголоски мерзких касаний, заменяя их своими — порхающими, едва ли ощутимыми и бесконечно нежными. Массирует голову, промывая вьющиеся чёрные волосы, и, в конце концов, выключает воду.       Жан не говорит — не может и не хочет, однако, по крайней мере, всхлипывать вроде перестал, но при любом движении болезненно стонет. Он не может сфокусировать взгляд, собрать мысли во что-то внятное, перестать слышать омерзительное дыхание над ухом и чувствовать колющий жар касаний, но, как может, пытается сосредоточиться на Натаниэле, который вновь собирает его по кусочкам, пытаясь ни один не упустить. Такой же опорой является и сам Жан — он точно так же собирал Натаниэля.       Сознание ускользает, и Жан уже не застаёт, как Нат переносит его на свою кровать. Кровать Моро в таком безобразном состоянии, и от неё всё ещё пахнет всем случившимся мраком. Не хватит постирать белье — эта грязь впиталась глубоко, и Натаниэль, убеждаясь, что Жан спит достаточно крепко, ломает кровать на доски, дабы было легче вынести и сжечь. Придётся подавать заявку на замену кровати и какое-то время поспать, вероятно, с Жаном на одной, если, разумеется, Моро будет не против. Им не впервые спать на одной кровати и пытаться на ней уместиться. Впрочем, бессонница Натаниэля поубавит в какой-то степени проблем.       Запах ещё не выветрился, и Нату приходится пытаться справиться с рвотными позывами и неприятными картинами перед глазами. Больно так, словно это его здесь насиловали. Злость всё ещё бушует, но теперь её легче обуздать и подавить в себе, оставив на размышления о мести.       Первый снег пришёлся на начало ноября — в этом году зима грозит быть морозной и снежной.       Казалось, Натаниэль должен был помнить ещё благодаря отчему дому, что комната — лишь иллюзия безопасности, а не реальная крепость, но, кажется, спокойные три месяца в академии стали усыплять бдительность и некоторые привычки, и даже если поначалу было тяжело расслабиться в комнате, которую делил с чужим человеком, то теперь Нат просто почти что не замечает присутствие Жана, разве что иногда переговариваясь или наблюдая. Жан был тенью — чёрным пятном, но незаметным, острым на язык, но молчаливым.       На теле футболка да спортивные штаны, босые ноги оставляют следы на снегу, и его знобит от холода — казалось бы, осень ещё не кончилась, но уже играет во всей красе зима. Кожа начинает краснеть, унять дрожь не получается, воспользоваться силой — тоже, и он едва ли передвигает ноги вслед за цепко держащими под руки Воронами — на теле определённо останутся синяки от этой хватки.       — Куда вы меня ведёте? — Натаниэль пытается осмотреться, дабы понять, кто вообще рядом: кто-то за спиной, держат его Кевин и, кажется, Грейсон. Голова чувствуется свинцовой, боль отдаётся в висках при каждом звуке: от карканья до хруста снега под ногами.       — Тебя надо посвятить. И так слишком затянули с этим, — по надменно-насмешливому голосу Натаниэль распознаёт Рико, который толкает его в спину, и если бы не держащие руки, то Нат встретился бы лицом со снегом.       Любые попытки Натаниэля вырваться пресекались на корню, вопросы и оскорбления оставались без внимания, а они куда-то шли и шли, кажется, в конце концов покинув территорию академии, и Нат даже не смог уследить, в какой момент это произошло. Он пытается вспомнить, что предшествовало этому, но в голове — звенящая пустота.       Чёрный витой заборчик, раскинустые низкие деревья да разные статуи, принимавшие лики адских созданий и великих ведьм, и среди этого точечно прослеживаются могилы — простые припорошённые снегом надгробия с высеченными именами и датами. Натаниэль готов поклясться, что прошедший холодок не вызван морозной улицей. Это место ощущается гнетущим и удручающим.       Натаниэля резко отпускают, подведя к одной из статуй, и он едва ли не падает.       Подняв лицо и руку к небу и распахнув величественные крылья, ангел протягивает длань, словно предлагая помощь, предлагая показать путь и наставить. Статуя очень старая, местами уже с трещинами или даже целыми утерянными частичками, но всё равно выглядит живой, словно готовая вспорхнуть в небо в любое мгновение. Каменная ткань струится по телу, очерчивая женскую мягкую фигуру, черты лица красивые, а взгляд устремлён вверх, крылья — пёрышко к пёрышку, коснись — и почувствуешь их мягкость.       Он заворожен и испуган — это что-то величественное и перехватывающее дыхание, но вызывающее у ведьм неподдельный ужас, словно одно лишь лицезрение статуи будет являться предательством, и Дьявол в тот же миг придёт, дабы разодрать душу.       — Любуйся, тебе ещё всю ночь смотреть на эту дрянь, — выплёвывает Рико.       — Не отворачивайся, иначе они поглотят тебя… — звучит не угрозой, а предупреждением со стороны Кевина.       — Соблазнишься и коснёшься — будешь предателем, — дополняет Грейсон.       — Тёмный Владыка не прощает предателей, — продолжает Рико, невесомо проходясь рукой по шее и плечу Натаниэля.       — Что бы ты ни слышал, не оборачивайся. Не уходи с места, пока мы не вернёмся. Ты не хочешь сталкиваться с последствиями, — негромко напутствует второй номер.       — Какого хера… — бормочет Натаниэль, но ответа нет, не слышно ни дыхания, ни скрипа снега. Словно трое Воронов резко исчезли.       Они не заставляют себя долго ждать.       «Эль? Это ты! Я успел соскучиться».       Натаниэль вздрагивает и хочет обернуться, но осознаёт: это какая-то нечисть, но точно не Абрам, даже если звучит это обращение, даже если голос родной.       «Без тебя тяжело».       Нил. У Натаниэля сбивается дыхание.       «Ниэль, подойди».       Кадык дёргается — Натаниэль судорожно сглатывает, услышав голос матери, такой редко нежный.       Они говорят. Говорят, говорят, говорят. Зовут. Говорят обо всём, пытаясь подозвать к себе.       Пока не начинают кричать. Так раздирающе, что Нат готов здесь же выдрать сердце, выхаркать душу. Зовут помочь.       Обвиняют.       Слышится дразнящий голос Лолы и её хохот, ледяной тон отца, выносящий приговор.       К ним мешаются крики десятков, сотен ведьм и треск огня.       Натаниэль не чувствует холода. Он готов поспорить, что сейчас заместо падающего снега видит окровавленный пепел, что чувствует, как раздирают его спину когтями — мнимо это или реально, он уже не понимает. За спиной твари, играющие с сознанием и готовые поглотить его в тот же миг, как он шелохнётся. Перед лицом всё та же статуя, освещаемая пробивающейся сквозь ветви луной — именно над ангелом, словно опоясанное ветвями окошко. Ангел зовёт к себе, в свои надёжные объятия, и тяжело держаться, чтобы не схватиться, ведь слышать всё это невыносимо. Собственный крик клокочет внутри и застревает в горле. Он не двигается — ни на миллиметр не сместился, и об этом свидетельствуют ровные следы босых ног. Ему кажется, что свет луны отражается, образовывая над головой статуи нимб.       Если он закроет глаза, то потеряет связь с реальностью, поверит родным голосам и крику, статуя — как якорь, и он не посмеет никому в этом признаться.       Натаниэль не знает, когда наступает утро, счёт времени был утерян уже вскоре после ухода Воронов, так что осознаёт, что всё кончилось, не по тишине — сознание продолжает воспроизводить всё услышанное, — а по приходу Рико и Кевина. Если же Рико выглядит насмешливым, то Кевин — виноватым и отстранённым.       — Как тебе ночка? Пообжимался со статуей? — лицо Рико искажается ухмылкой.       Голубой взгляд — стеклянный. Лицо не выражает ничего: ни страх, ни вину, ни боль, ни печаль — абсолютно ничего, потому что Натаниэль ощущает себя полностью опустошённым, словно эти твари высосали любой намёк на эмоцию, и это состояние гадко обволакивает, стягивается в тугой узел в груди.       В комнате Жан, и он выглядит то ли удивлённым, то ли просто растерянным. Замешательство длится недолго, и в глазах читается осознание. Руки Жана — холодные, но осторожные. Натаниэль не может сдержаться и жмётся к его телу, зарываясь лицом в грудь, и напарник даже не противится, позволяя получить столь необходимое тепло, опору.       — Позволь мне отстраниться. Я пойду наберу тебе тёплую ванну и сделаю чай, — Жан не был сочувствующим, весь его вид кричал о понимании. Наверное, он тоже проходил через что-то подобное.

☽•••⚸•••☾

      Окружающие сквер стены академии спасали от холодных порывов ветра. Пронзающая насквозь стихия мучила лишь парящих над кирпичным кольцом грачей, негодующе кричащих загадочные птичьи послания — время осесть и передохнуть, ведь зимой наживу в небе искать бессмысленно, крылья разве что размять, да и всё на том.       Нат внимательно наблюдал за борьбой живой и неживой природы: как чёрные кляксоподобные на небесном просторе крылья безуспешно пытаются разрезать воздушный поток, сопротивляясь выпущенным из пещеры Эола ветрам. Птицы устало завершали свою прогулку, опускаясь прямиком на голые деревья и пустующие скамейки, облетая те, на которых расположились парочки студентов, ютящиеся в объятиях, и особенно те, которые занимали их человеческие собратья — Вороны, сидящие словно по отмеренным линейкой местам, чётко соблюдая расстояние между друг другом.       Казалось бы, вот он знак — собирайся и уходи, Натаниэль, чего ты ждёшь, ведь все мысли были разобраны и склеены воедино по кругу не первый десяток раз. Удавка воспоминаний, накинутая на укрытую водолазкой шею, душила его достаточно сильно, чтобы остались фантомные следы, — он обязательно накажет себя за каждое мгновение отсутствия, не забудет оставить на своём лице горящий след от ладони, который вряд ли удастся охладить даже аквилоном.       Только Нат выдохнул горчащий дым переживаний за Кевина, как на него обрушилось горе Жана, неподъёмное и неисправимое, проникающее пекучим угарным газом в нос, въедливо ударяя по глазам, и без того слезящимся. Такое не забывается просто, такое не забывается вообще. Он не мог не думать о произошедшем, не мог перестать вынашивать злость, оплодотворяя ненависть, остановить поток мыслей о возмездии, которое так хотелось обрушить огненной геенной на головы Рико и его ублюдочных лакеев, бездумно выполняющих каждый приказ. Однако девятый круг Ада — ледяное озеро, своей беспощадностью сковывающее даже Люцифера, и Натаниэль примет этот урок от высших сил, лелея терпение и ненависть в одной колыбели.       Задумавший подняться со скамьи, он почувствовал навязчивое касание чужой ладони на своём плече. Плотно сжавшие его пальцы намекали, что никто никуда не идёт. Не нужно было обращать на пришедшего взгляд, чтобы понять, кто это, но Нат посмотрел — и отвращение вскипятилось в нём за секунду. Рико. Уёбок посмел прийти к нему, коснуться и ожидать повиновения, однако Натаниэль не намерен ему потакать, резко сбрасывая чужую ладонь, встряхнувшись.       — Сиди смирно, если не хочешь проблем, — Морияма бросил смотрящим теперь на них Воронам жест, мол, будьте готовы. И Нату пришлось остаться на месте.       Как же сложно было сдерживать трепещущее внутри желание броситься на Рико, раздавить собственными руками, даже не прибегая к магии. Порвать рот, отдающий жестокие приказы, напялить на него табличку «шлак» и выбросить на растерзание чёртовому волку, которого привёл к ним в комнату Грейсон. Не сейчас, позже — да, но не когда Жан всё ещё его Ахиллесова пята и тот, кто отвечает за ошибки Веснински.       — Чего тебе? — с раздражением спросил Нат.       — Пришёл узнать, как там Кевин. Его цепные пёсики не подпускают к нему никого, кто не пахнет псиной или не рыжая шавка.       Рико лгал с улыбкой, совершенно не пытаясь скрыть, что истинные мотивы — далеко не пресловутое желание узнать о состоянии «брата» на новом месте.       — Чудесно, без сапога на шее дышится полной грудью, — Нат отплёвывался от вопросов, не желая задерживаться в компании капитана от слова совсем.       Высокомерный налёт на лице Мориямы пошёл рябью, открывая гнилое нутро, — дёрнувшуюся в раздражении бровь, кривящиеся губы и — какое же наслаждение Натаниэлю приносят чужие гневные конвульсии — стиснутые до скрипа зубы. Но карнавал имени неуравновешенного Рико Мориямы длился недолго, первый номер мигом преобразился, задумывая явно что-то, от чего уже Нату будет не по себе.       — Действительно чудесно, даже не сомневался, что этот неполноценный подойдёт их компашке убогих. Радуйся, мой кафуф!       — Что ты…       «…несёшь?» — не успел закончить Натаниэль, прерванный чужими губами, приникнувшими к его. Рико, для надёжности, чтобы сбитая с толку жертва не сбежала, схватил его рукой за шею и намертво припечатал к себе. И на мгновение того не ожидающий Нат не понял, в какой момент настырный язык Ворона оказался у него во рту, казалось, пытаясь достать до самой глотки. Что за чёрт..?       Перед тем, как оттолкнуть от себя ублюдка, Нат прикусил чужой язык и ударил вторгнувшегося в личное пространство Рико в грудь со всей доступной ему силой — к сожалению, пространства между ними было недостаточно для большего замаха.       — Ты ёбнулся?! — выкрикнул в отдалившееся лицо Нат.       Казалось бы, Морияма должен был начать привычную истерику — как же так, его столь нагло отвергли, однако… он лишь громогласно рассмеялся, да так, что неотрывно следящие за ними Вороны вскинулись. Хлопнувший в ладони капитан театрально стёр несуществующие набежавшие от смеха слёзы из уголков глаз указательным пальцем, вводя Веснински в окончательную растерянность. С ума что ль от неразделённой любви сошёл?       — Ещё увидимся, третий, — напоследок бросил Рико, уже развернувшись в сторону выхода из сквера.       Подумать о том, что это вообще было, Нат успеет позже, а сейчас, смотря прямо в глаза Воронам, безостановочно прожигающим в нём дыру, он сплюнул гадкую слюну Рико на землю. От остаточного ощущения давления чужого языка на своем нёбе подташнивало, но он проигнорировал неприятное чувство, заходя в Академию через другую, не выбранную Мориямой арку.

☽•••⚸•••☾

      Мокро и холодно — первое, что ощущает Натаниэль, когда мозг пытается проснуться, грубо вырванный из небытия.       Грубая хватка — второе, что он ощущает. Его встряхивают, сковывают чем-то жёстким руки за спиной — кандалы? — и поднимают на ноги, приставляя к горлу нож. Какое хорошее начало дня, и судя по сумраку за окном — ещё ночь.       Взгляд смазано падает на Жана — первое, о чём думает Натаниэль, это состояние напарника. Неосознанно, естественно это становится главным беспокойством. Моро точно так же вздёргивают с кровати, надев на руки за спиной кандалы, разве что он не выглядит мокрым, а вот Нат отчётливо ощущает, как неприятно липнут волосы и одежда. Он нервно осматривается в поиске фамильяров, но не обнаруживает их в комнате, зато различает лица Воронов: они из первой десятки — пятый, шестой, седьмой и девятый. Невольно всплывает волнение за Чёрного, ведь Рико достаточно ебанутый, чтобы додуматься до вреда фамильярам. Несмотря на странные взаимоотношения с собственным фамильяром, Нат не мог не дорожить им, не мог не беспокоиться. Натаниэль стискивает зубы до скрежета, судорожно подбирая заклинание.       Из головы вылетают абсолютно все заклинания, когда он слышит сдавленный вскрик Жана и видит, как терновый венец опоясывает его голову, сдавливая, впиваясь до ран и лишая всякой магии. Разозлённый, потерянный, отчаянный взгляд приковывается к алой бусине на лбу меж чёрных прядей. Глаза распахнуты в неверии — терновые венцы практически невозможно достать ведьмам, они под строжайшим запретом, и это то, что шепчет: всё не так просто, как обычно, как думает поначалу Натаниэль. Ему известно, что даже отец не пользуется такими венцами, какими бы «полезными» они ни были для его «работы» и каким бы унижающим атрибутом ни являлись, но Натан всё равно не смел ими пользоваться, поскольку ненавидел любую религиозную атрибутику и считал позорным даже просто использовать её на других ведьмах.       Становится лишь более дурно, когда он пересекается взглядом с Жаном.       Натаниэль шумно вздыхает, на мгновение прикрывая глаза.       Думается, что его не убьют, если он начнёт колдовать, — не посмеют, сколько бы ни приставляли нож к горлу. И он начинает рвано шептать приходящие на ум заклинания — он не подбирает, пытается использовать те, которые сами всплывают в голове в данной ситуации. Самые верные заклинания — приходящие в стрессовой ситуации, сказал когда-то Жан, процитировавший свою мать.       Но Натаниэль сбивается, когда ощущает удар, — такой, что он падает в ту же секунду, ударяясь головой. Нат едва ли успевает подавить вскрик, вылившийся в итоге в болезненный стон. Голова гудит, всё вокруг кажется паршивым калейдоскопом, и ему кажется, что его вот-вот вывернет, когда вновь заставляют резко встать.       — Не рыпайся, не получится, — шипит девятый номер, и Ната передёргивает от этого мерзкого голоса у самого уха.       Перед глазами всё ещё плывёт, но он сосредотачивает кое-как взгляд на Жане, которого крепко держат Зейн и Грейсон — главный кошмар Моро. Они что-то говорят — не приходится сомневаться, что это что-то крайне омерзительное, — но Натаниэль после ещё одной пощёчины, последовавшей за неосознанной попыткой использовать магию, просто не слышит сквозь гул.       Их выводят на улицу, и первое, что ощущает Натаниэль, это даже не жгучий холод, а хлёсткий удар по спине. И ещё один со словами о том, чтобы он шёл вперёд. Удар — и Нат чувствует, как его тело покидают все силы. Он во всей мере чувствует и то, как в свои владения вступила зима: тело трясётся, а зубы стучат, мокрая одежда становится ледяной, а в уши дует мороз.       Удар.       Удар. Удар. Удар. Удар. Удар. Удар.       Тело горит, по щекам стекают непроизвольные слёзы, и он уже почти не чувствует собственное тело — ничего, кроме мест, куда приходились удары. Он сквозь гул слышит отчаянный, но подавляемый Воронами голос Жана, пытающийся сорваться на крик. Кажется, Нат даже различает своё имя, слетевшее с уст напарника. Кажется, это не просьба о помощи, а истинное беспокойство о нём, Натаниэле. Это разрывает сердце в самом буквальном смысле.       Белый, чёрный, красный, белый…       Паршивый калейдоскоп.       Никто не слышит, никто не видит, никто не приходит на помощь — каникулы в разгаре, академия практически пуста.       Натаниэль то ли видит, то ли слышит, как в него харкнул девятый Ворон, и за этим последовало отвратительное гарканье со стороны истязателей. Прихвостней. Но Натаниэлю не удаётся воспользоваться магией никак — и до него доходит осознание, что это не обычный бич. Как Рико вообще смог всё это раздобыть? Натаниэлю кажется, что его покинула не только вся магия, но и жизненные силы.       Передвигать ногами тяжело, время растягивается на непозволительно мучительную вечность, но в конце концов Натаниэль видит эту грёбаную единицу на скуле. Рико. Ната грубо толкают к капитану, заставляя пасть подле его ног. Даже подняться кажется непосильной задачей, хотя Натаниэль всё равно пытается. Сквозь весь предвкушающий гомон и свист он слышит Жана:       — Да попади ты в рай!       Рико морщится, но тут же возвращает себе ухмылку.       — Надеюсь, тебе было весело развлекаться с Грейсоном и Зейном, — скалится Рико, оборачиваясь к Жану, который замирает и притихает, сравнявшись цветом с окружавшим снегом, — и их собачонкой, — добавляет он, скривившись в отвращении.       Взгляд Натаниэля приковывается к кустарнику позади Рико. Ясенец — Неопалимая Купина, цветущая и зелёная, живая и нереальная, невозможная, неправильная. То ли это галлюцинация, то ли созданный Рико мираж. Рико протягивает ладонь в требовании подать ему кнут, и пятый Ворон передаёт бич в руки капитана. Морияма обходит Натаниэля, невесомо, призрачно касаясь его плеча. Одежда испорчена, свисает лоскутами, и Рико приказывает сдёрнуть остатки футболки.       — Ты ведь догадался, что тебя ждёт, не так ли? Ты же у нас вездесущ и всезнающ, словно божье око, — голос Рико сочится пренебрежением, он деловито рассматривает кнут и, прежде чем замахнуться для удара, говорит: — Так ответь, ты предвидел своё падение? Для фальшивого ворона ты слишком высоко парил.       — Из нас двоих падёшь лишь ты, — голос Натаниэля хриплый, не свой.       Плеть рассекает со свистом воздух, и Нат не сдерживает стон, перетекающий в жалкий скулёж. Ещё удар — перед глазами вспыхивает огнём кустарник. Тепло мнимое, опасное, пламя игриво танцует, и Натаниэлю хочется сжечь всё дотла. Дотянуться до огня и пустить его по кругу, по Воронам, по академии и по всему жестокому ведьминскому миру.       Но ничего не происходит. Только вспышки боли, обессиленность и прикованный к огню взгляд — всепоглощающая стихия, которая сжирает без остатка, сейчас не поддаётся. И это ощущение, словно из самого Натаниэля что-то вырвали голыми руками, убивает. Иногда он так ненавидел пламя, а сейчас, когда оно чуть ли не на расстоянии вытянутой руки, насмешливо обжигающее, он не может им воспользоваться.       Кажется, он кричит — невозможно молчать, когда не оставляют живого места, когда доводят до истощения. Тело кажется чужим.       Пламя отражается в голубизне глаз, измываясь.       Гарканье. Пламя. Удары. Холод. Несдержанный всхлип Жана.       Натаниэлю кажется, что он умирает прямо здесь.       Он не знает, как долго длится это бичевание, сколько ударов нанесли и не хочет знать, в каком ужасающем состоянии его тело сейчас. Хочется верить, что он и так со многим справлялся, так что с этим — тоже; хочется верить, что это конец. Он даже не замечает момент, когда бичевание прекращается, продолжая чувствовать фантомный кнут и жжение.       Его дёргают вверх, наконец-то с изнемождённого снимая кандалы, но лишь для того, чтобы впихнуть ему балку — часть креста, вмиг осознаёт Натаниэль. Сквозь выражение боли проскальзывает изумление и неверие — Нат до последнего отрицал, что Рико зайдёт настолько далеко.       В глазах его мучителя господствовало торжество над изувеченной плотью, сочащейся кровью подобно куску отбитого мяса. Ната готовят, чтобы отварить в котле, страшнее адского. Чтобы поглотить и переварить внутри чрева Бога — жесточайшего карателя ведьм, и Морияма, не стыдясь, глумится над скованным и лишённым сейчас возможности спастись.       Это невозможно.       Нет.       Натаниэль умоляет беду обойти его стороной.       Но Рико он не скажет ни слова. Ни единой просьбы прекратить — он не уповает на чужое благоразумие, которого просто нет. В их мире, хоть и более беспощадном, нежели людском, всё же есть правила, и даже мысль о нарушении подобной заповеди почти равна умыслу отречься от Тёмного Владыки. А Рико не только подумал, он привёл процесс в действие, убивая каждую кроху своей же скудной милосердности.       Всего на жалкий миг, но Нат забывает о боли — её напрочь вытесняет страх, животный и неумолимый, уже в следующую секунду бьющий по каждой ране и куску лопнувшей от кнута коже, пропитывая багряницу вместе с густой кровью. Тряпьё Христа. Носитель ведьминского греха, позорно выряженный в одеяния христианского пророка. Он не может в это поверить. Он так не хочет, о чёрт, он не способен даже помыслить о том, что сейчас произойдёт.       «Мама, — его мысли сбиваются в пыльный ком, стянутые ладонью ужаса и растёртые по поверхности сознания. Натаниэль не может обратиться к Тёмному Владыке — не в этом порочном для дьявольского глаза виде. Не может и к Богу. Ни к кому не может. У него осталась только она: — Мама, пожалуйста, умоляю, мама.»       Его слёзы, стекающие на кончик носа, горячи, но Натаниэль их не замечает, ведь его тело пылает сильнее — от боли и ужаса. Проявление слабости не заметно и палачам — ослабший от избиения Нат свалился под весом более чем стофунтовой патибулумы лицом в снег, хрипя и не понимая, пытается он подняться или его сразило судорогой от холода, а конвульсии лишь вестники скорой смерти.       Рядом Жан, Нат слышит его — сиплого и отчаявшегося. Он вырывается и умоляет вместо Веснински, зазря храня веру в спасение. И Рико наказывает его за строптивость — удар хлыста приходится прямиком по губам Моро, лишая возможности говорить хоть что-то. Пустые, за неимением магии, проклятия, попытки сторговаться и предложить отмолить провинность. Всё это обрывается с рассечёнными губами, заменяясь воем. Никто не останется целым после пережитого.       Но и возможность остаться в живых — почти мечта. Неосязаемая и далёкая, выглядывая сквозь размывающую обзор дымку горькой реальности, она бросает ему в ноги свою бесплотную гортань. Распятие не обязательно убивает ведьму, только слабую и немощную. Выпивает её дух, рисуя карикатуры на Сатану, жрущего человеческие души, ведь даже если у ведьм все козыри на руках, в рукаве у Бога будет прибережён самый главный туз. Он бьёт все карты без усилий одной-единственной.       — Рановато ты разлёгся, божий сынишка и того больше продержался, — нога Рико больно вжалась Нату под рёбра. — Вставай.       Ничего не остаётся, кроме как повиноваться и хотя бы попытаться стянуть раскинувшиеся конечности воедино, собирая разбитого Натаниэля Веснински обратно в подобие человека. Он правда старается, в большей степени ради Жана, своего cœur noir, нежели ради себя. Ему нельзя этого видеть, не после всего, что он вытерпел из-за Ната ранее, намучившись вдоволь.       Зыбкие ноги проваливаются под землю, в самую преисподнюю, но в конце концов покорно поднимают его вместе с перекладиной дожидающегося креста.       Стопы отмеряют кривые шаги шириной не больше пары дюймов, но этого достаточно, чтобы надрывно плачущий Жан всхлипнул, а нависающий над ними Морияма закашлялся вороньим смехом. Свита преданно подгавкивала и улюлюкала, хлопая в ладоши и насвистывая «подбадривающие» возгласы. О матерь, подарившая ему жизнь, выдержит ли он муку до конца или развеет своё имя навечно?       Натаниэль. Нафанаил — один из апостолов Иисуса Христа. Означающий дар Божий. Не за имя ли он своё оплачивает долг пред Зверем? Плевок в лицо приближённого к Верховному Жрецу отца и самого Сатаны, чтобы сейчас оплевали Натаниэля, как был оплёван на Виа Долоросе Иешуа.       Очередной удар бича обрушился на его спину и свалил наземь. Веснински прошёл не более двухсот ярдов, но идти дальше он не мог при всём желании (каком желании? Он желал лишь умереть заместо уготованной ему кары) не смог бы. Силы тела, ослабленные магическим истощением от бичей и багряницы, казалось, окончательно иссякли.       Моро, только увидев рухнувшего напарника, бросился к нему, но удерживающие за плечи Вороны не позволили, из-за чего он упал на колени.       — Как свою роль готовил, а, Симон Киринеянин? — позабавился его виду Рико.       Опомнившись, Моро продолжил испытывать равнодушную Клеменцию, отказавшуюся ниспослать им снисхождения:       — Умоляю тебя, не нужно… Мы больше не доставим проблем, — Жан перебирал причинами так скоро, утонув в горячке с головой, только бы успеть убедить. — Хочешь, замени им меня, пожалуйста, я клянусь не сопротивляться, прошу… Это ведь опасно и для тебя, если Верховный Жрец узн…       Договорить не удаётся, ведь щёки Моро уже сжаты меж пальцев Рико, поднявшего его лицо и смотрящего волчьим безумием в самое нутро.       — Ты угрожаешь мне моим же отцом? Совсем потерял страх?       — Нет, нет… Я…       — Заткнись, если не хочешь, чтобы ему помог дойти я. Как думаешь, что от него останется, если проволочь его тушу лицом по земле на почти тысячу ярдов? Кажется, ему понравится, посмотри, какой третий довольный.       Повернув Жана лицом в сторону загибающегося под балкой Натаниэля, он откровенно насмехался над ними, не оставляя и шанса. Окружающий их ночной лес был нем, изредка дыша птичьим щебетом, отчего каждый, даже самый невесомый хрип был слышен подобно громогласному Року — каждый до единого стон Натаниэля вырезал на сердце Моро незаживающую стигмату. Зажать бы уши, забрать Ната подальше отсюда, спасти, укрыть собой, если потребуется…       — Освободите его.       Стоило Морияме озвучить приказ, а Грейсону и Зейну — его исполнить, Моро, не думая про своё положение, не слыша раздавшегося на периферии смеха, так и не вставая с колен дополз до Натаниэля. Приподняв истощённое тело, чтобы осмотреть, он отводил оледеневшие на морозе волосы с разбитого лица, готовясь разделить тяжкую ношу. И Жан совершенно не думал о весе перекладины.       Превозмогая боль от незаживших за жалкие десять дней ран, он водрузил на левое плечо патибулум, а на правое — осыпающегося на глазах Натаниэля.       — Всё будет хорошо, l'ombre douce, слышишь? — Жан шептал ему ненадёжное успокоение в самое ухо, надеясь, что переговаривающиеся Вороны ничего из сказанного не услышат. — Верь мне, тебе нужно верить, чтобы справиться. Крест щадит сильных, оставляя их в живых. Ты должен выжить.       Шаг. Второй. Третий. И ещё. Двадцатый.       Им больно и холодно, им страшно и жарко. Натаниэль не чувствует себя за слоем замёрзшей крови и налипшего снега — путь до Кладбища Богов, импровизированной Голгофы, прослеживался чётко и несомненно, определяясь по ярко-алым следам на молочном покрове спящей земли. Жан не чувствует ничего, кроме веса Ната на своём плече — обнадёживающего доказательства его присутствия.       Ноги Моро так некстати дрожат, в то время как у Веснински и вовсе безвольно волокутся, из-за чего они несколько раз падают, ушибаясь друг о друга и об эту проклятую, блядскую балку, на которой… На которой Ната развесят подобно скотине, терпеливо ждущей своей кончины.       Невозможно думать, представлять всё это разверзнувшееся представление Погорелого театра.       Путь, занимавший у них в обычное время не более десяти минут, сейчас затянулся на почти час.       Они идут по припорошенной тропе мимо серо-белых статуй и надгробий, к той самой божьей «соблазнительнице». Она протягивает руку, призывая довериться, выстоять все страдания, подобно Сыну Божиему. Натаниэль не хочет даже стараться выстоять, ему так невыносимо, что он готов молиться, лишь бы его добили так — без этого распятия, без позора и несносной боли, без медленной казни (а он не уверен, что достаточно силён, чтобы крест оставил его в живых). Он предпочитал не думать ни об адском пламени, ни о жестоком к таким, как он, рае.       Стеклянный взгляд застывает, устремлённый на нежную руку, добросердечное лицо и мягкие крылья. Он уже был здесь, стоял всю ночь, смотря только на статую. Слушал голоса, мольбы да крики. Но он пережил, а переживёт ли теперь?       У Жана забирают патибулуму, дабы с помощью магии пригвоздить к лежащей на снегу статикулуме. Каждый удар отдаётся дрожью в теле — хотя Натаниэль и не прекращал дрожать. Жан продолжает поддерживать его, дабы он попросту не свалился наземь, и Нат не может не быть благодарен напарнику, что тот рядом, проходит с ним все муки и держит — и буквально тоже. Но Натаниэль так не хотел бы, чтобы Жан всё это видел, а тем более принимал какое-либо участие в этом Аду. Нат безысходно цепляется ослабшими руками за Моро и тянется из последних сил к венцу в хрупкой, но отчаянной надежде избавить от него, но их тут же вырывают из хватки друг друга, отводя Жана, дабы он не мешался.       Натаниэля кидают на крест, как простой кусок мяса, и его прошибает боль, вытягивающая крик, — ударяется рассечённой кожей, падение отзывается резкой болью по всему телу. Сил нет даже на всхлип.       Пока Вороны копошатся, прижимая Натаниэля к кресту в нужном положении, Рико давит ему на грудь ногой, и взгляд его горит ненавистью и кровожадностью. Натаниэлю даже хочется ухмыльнуться — показать этому самопровозглашённому королю, что не сломить, что падёт здесь только Ворон. Это мимолётное желание порождает мысль, что Натаниэль справится, которая меркнет с первым гвоздём — каждый стук разносится по всему телу, и слёз нет только потому, что они закончились ещё раньше. Каждый стук отдаёт пульсацией в висках, скручивается в груди и течёт болью по венам.       Жан плачет — даже не старается сдержать отчаяние. Он давит надрывный плач в тихое скуление. Он так хочет быть сильным, так хочет быть опорой, но он ломается здесь и сейчас, медленно умирая вместе с Натаниэлем. Вздрагивает при каждом ударе по гвоздю, обмякая в руках удерживающих его Зейна и Грейсона. Зейн хватает Жана за лицо, не позволяя опустить голову, отвести взгляд от истерзанного тела.       Больнее ран, больнее гвоздей, больнее убивающего мороза — этот плач.       Сердце Натаниэля чёрное, сердце Натаниэля — Жан.       Покончив с руками, его ноги перекрещивают и вбивают один гвоздь, проходящий сквозь обе ступни. Он хочет поскорее вырубиться. Впасть в небытие. Сил нет не то, чтобы сопротивляться, даже просто дышать тяжко даётся.       — Каково это — ощущать себя царём? — Рико склоняется к лицу Натаниэля и в ответ получает хриплый кашель вместо внятного ответа.       Натаниэлю думается, что утром он уже умрёт, а погибать без боя он не намеревается, а потому, собрав скопившуюся во рту слюну, харкает в лицо Рико. Морияма отшатывается, брезгливо стирая слюну с лица, и смотрит на Натаниэля со всею злобой:       — Ты не в том положении, — Рико приседает на корточки рядом, давит на скулы Ната, насильно заставляя открыть рот, в который с отвращением плюёт, после чего держит закрытым, не позволяя сплюнуть. Натаниэль до последнего противится, сквозь дымку боли смотря на Рико со всей кипящей ненавистью.       Вскоре Рико, в конце концов, отстраняется, отдавая приказ воздвигать крест. Вороны при помощи магии ставят крест, так, что Натаниэля встряхивает, и ему кажется, что безвольно висящие руки вовсе оторвутся — так резко и сильно вздёрнули крест, вонзая статикулум сквозь снежный покров в землю ровно напротив ангела, который тянется теперь к кресту. Или к Натаниэлю.       Рико смотрит самодовольно — так, словно он полностью удовлетворён «проделанной работой», так, словно он доволен тем, что смог-таки сломить. Разве что уголок губ дёргается, и в глазах на миг проносится ужас, и Нату кажется, что это всего лишь его самого ведёт, и он выдаёт за правду то, что сам хочет видеть: раскаяние мучителя. К чёрту это раскаяние. Оно не нужно.       Рико достаёт припрятанный кинжал, который Натаниэль не распознаёт — впервые видит. Когда приходит запоздалое осознание, что собирается сотворить Рико, Нат хочет брыкаться, бежать, просить о помощи, но ничего не делает, ничего не может сделать. Холодное острие касается лба, и Натаниэлю кажется, словно с него снимают скальп.       Всё уходит на задний план, и остаются лишь нестерпимая боль, зверский страх и этот шёпот.       Белый покров окропляется багряным и теряет свою невинную чистоту. Хладное тело непроизвольно дрожит в зимнюю стужу, прикрытое одной лишь багряницей.       Сейчас не волнуют чужие взгляды, не слышны галдящие вороны, всё словно застыло, и есть лишь боль да этот тихий, но отчётливый шепот, доводящий до безумия: словно кто-то прижимается к спине и склоняется к уху, и даже кажется, что возможно почувствовать опаляющее щёку дыхание. Горло жжёт, и неясно: он всё ещё кричит или глас давно стих.       Из опоясывающего лоб разреза, достаточно скопившись в тяжёлую гранатовую бусину, скатилась капля крови, падая на голую грудь с подбородка. В лесной тишине резкий звон от соприкосновения с кожей прошёлся под черепной коробкой и спустился по позвоночнику в самый копчик, холодя напряжённую поясницу, но даже этот звук не перебивал шёпот. Набежавшая кровь заливала глаза, линия алой струйки разрезалась и меняла своё течение от нахмуренных бровей, мешаясь со слезами боли и затекая в рот, — вкус собственной ржавчины вот-вот вызовет тошноту. Поначалу безостановочно болящие стигматы сейчас зудели, из-за чего было невозможно вспомнить — то гвозди в его ладонях или забравшиеся под кожу скарабеи.       Раздробленное на чужой и свой голос сознание отвлекалось на мираж часов, в которых песчинки преодолевали перешеек бессовестно медленно, соблюдая свой временной отрезок, — девять часов. Всего ничего для ведьминской жизни, но так несоразмерно много для него сейчас, скованного острым железом и раскинувшего себя на все стороны света кровоточащими ладонями и ступнями.       Дыхание рваное, тяжёлое, и Натаниэлю кажется, что он истерично смеётся, хотя это не так — его голос сорван криками.       Руки Жана вновь сковывают, его привязывают к дереву рядом с крестом, так, чтобы он мог видеть своего напарника. Магией он всё так же не может воспользоваться — терновый венец не позволяет. Жан выглядит как никогда разбитым, когда смотрит на почти что безжизненного напарника.       С каждой минутой силы окончательно покидают Натаниэля, он это чувствует каждой клеточкой своего тела, и уже верит, что он слишком слаб для креста. Каждая минута — нет, секунда — так невыносима как физически, так и морально. Он позволяет себе слабость: закрыть глаза. Он не хочет, не может видеть Воронов и Жана.       Сколько времени проходит — неизвестно: может, час, может, полчаса, может, все три. Рико уже ушёл со своей крикливой стайкой, заместо им — Вороны, видевшие поцелуй и теперь пришедшие просто поглазеть. Позорный и убивающий ритуал распятия очень редок, ведь он, по сути, казнь и величайшее унижение. Даже если ведьма переживёт крест, она навсегда станет абсолютным изгоем. Натан точно бы отрекся от сына после этого. Наверное, убил бы, чтобы стереть этот позор из истории. Распятые ведьмы — хуже ничтожества.       Натаниэль балансирует на грани между тем, чтобы вырубиться, и тем, что боль да шёпот просто не дают это сделать. Среди шёпота он различает, кажется, молитвы и цитирование библии.       Шанс спастись есть — либо не дать пройти этим девяти часам и снять с креста, либо кто-то должен стать сострадальцем и процитировать самого Христа, и далеко не каждый готов пойти на это. Жан точно бы решился — не приходится сомневаться, — но он, исполняющий роль, участвующий невольно в распятии, не имеет права, ведь это должен быть кто-то не относящийся к ритуалу. Потому даже не приходится надеяться на спасение.       Сквозь помутнённое и почти потерянное сознание Натаниэль слышит хруст снега и тихие разговоры. Думается, это снова Вороны. Он распахивает глаза лишь тогда, когда слышит стон Жана, пытается сосредоточить взгляд, хотя всё плывет, и вместо ожидаемых истязателей он замечает две фигуры — высокую и низкую, — которые с горем пополам избавляют Моро от венца и освобождают. Натаниэль щурится, пытаясь распознать, и в конце концов осознаёт: это Кевин и, кажется, блондинистый Лис.       Натаниэль не распознаёт их речь, видит происходящее мутными вспышками, замечает, как теперь все трое подходят к нему. Кажется, Жана настоятельно просят просто побыть в стороне пока что, ведь сам он в крайне плачевном состоянии.       Это всё — бредни воспаленного сознания. Натаниэль точно спятил. Это галлюцинации. В спасение не верится, невольно ищется подвох, но его не обнаруживается: даже ни один Ворон не выпрыгнул из-за статуи.       Всё словно паршивый калейдоскоп, подкидывающий отдельно взятые картины происходящего, между которыми — беспамятные провалы.       Он отдалённо чувствует, как вытаскивают гвозди, даже умудряется заметить, услышать ломающийся голос Кевина. Ощущает, как безвольной тушей падает кому-то в руки. Как несут — идти не может вовсе.       Вспышка — ветви, вспышка — самое ясное небо, которое он когда-либо видел. Вспышка — белый, вспышка — красный.

☽•••⚸•••☾

      Слишком громко. Голоса сплетаются в единый гомон, бьющий болью по вискам. Кажется, он что-то невнятно мычит и поворачивает голову в тщетной попытке укрыться от этого шума. Закрыть уши не получается — двинуть телом кажется непосильной задачей, словно этого тела и вовсе нет, однако боль свидетельствует о его наличии. Рядом оказывается родное тепло — Жан и Кевин, различает он. Даже не требуется видеть, словно достаточно просто чувствовать.       — Уйдите.       Кажется, это Жан. В его голосе сквозит неприкрытая и отчаянная агрессия, и Натаниэлю хочется прижать его к себе. Осмыслить его безопасность, есть ли она сейчас или они на грани — сделай шаг и свалишься на иглу веретена, раскручиваясь волокнами, натянутыми меж ножниц Мойр.       — Вы у нас, мы можем здесь находиться, и мы обязаны услышать ответы, — женский голос.       Взгляд цепляется за блондинистую девушку, которая, кажется, это сказала. Натаниэль точно знает её, да, пожалуй… Но сейчас вспомнить кажется чем-то невозможным. Разные лица сливаются в единую форму без знаков отличия, не давая понимания кто есть кто. Рядом он замечает ещё фигуры, кажется, помимо девушки их четыре, среди которых он вылавливает ещё один, тоже женский, силуэт.       Сердце сжалось и в тот же миг рухнуло.       Ком вязкой слюны скапливается в разодранном горле, вызывая чесотку, от которой хочется разодрать ещё и кожу снаружи, подводя всё один к одному — только бы фигура исчезла.       Взрослая женщина с чёрными собранными волосами и серыми глазами, с улыбкой, кажущейся маниакальной.       Лола.       — Что вообще, блять, произошло? Какого хера вы притащили к нам труп?       Лола.       Дышать становится ещё тяжелее, словно на грудной клетке кто-то сидит, сдавливая бёдрами рёбра так, что ещё немного, и они затрещат, раскалываясь, — она ли?              Женщина делает шаг в его сторону, и Натаниэль как может вжимается в спинку дивана, начиная биться в истерике. Изувеченные, пробитые насквозь ступни упираются в мягкую поверхность, и боль вышивает на них кружева, но остановиться Нат не может. Нужно отдалиться от неё, забыв о ранах, спрятаться, но куда, куда, куда?       — Прошу, пожалуйста, не трогай, не подходи, — молящее скуление сорванным голосом.       Лола выглядит изумлённой, но послушно замирает, не смея приближаться к загнанному зверьку, желающему лишь одного — отгрызть попавшую в капкан лапу. Любой ценой лишить себя мучения, выжигающего огнём клейма на коже. Он чувствует жар и языки пламени на своём лице, или ему лишь кажется…       Натаниэль жмурится, возводя лицо к потолку в надежде, что если он ничего не видит — ничего нет. Лолы нет. Нет огня, из которого он сотворён.              — Нет… — надломленно. Он не может. Не может сейчас выдержать её. Не может видеть. Но распахивает глаза, боясь темноты.       Кому отдать молитву? Кому? Бог, которого он знает, не носит золотого авреола венценосных идолов. Бог, что ему известен, задевает дверные проходы с напрасно оберегающей подковой кручёными рогами, не принимая прошений без жертв. Что ему отдать? Натаниэль согласен на что угодно.       — Тебе следует уйти, Эбби, — голос откуда-то сверху, незнакомый.       Женщина заторможенно кивает и скрывается из комнаты, не решившись вгонять Натаниэля дальше в истерику и испытывать чьё-либо терпение.       Кто-то нависает сверху, прикрывая от лишних глаз, и Натаниэль, как может, льнёт к теплу в попытке найти опору. Мягкое прикосновение к щеке — невесомое, успокивающее. Единственно терпимое, родное.       — Я объясню всё. Но не сейчас, — Кевин. Их с Жаном голоса Нат распознаёт, чужие — не различает, хотя смутно разбирает слова.       — Пошли отсюда, — Натаниэль вздрагивает от грубого мужского голоса. — И ты тоже, — мужчина указывает на кого-то сверху, стоящего за спинкой дивана. — Ты меня слышал, Эндрю?       Блондин отталкивается руками от спинки дивана и отходит к окну, взбираясь на подоконник, но никуда из комнаты не уходя.       — Он может остаться, — выдыхает Кевин, получая в ответ возмущённый взгляд Жана.       Моро судорожно вздыхает и прислоняется нос к носу к Натаниэлю, избегая прикосновения ко лбу, распоротого клинком, прикрывая глаза и продолжая гладить щёку, насыщаясь прикосновениями без угрозы неожиданной разлуки. Мнимая безопасность сейчас их последний оберег. Что-то тёплое касается губ, и Жан едва ли успевает подавить порыв отпрянуть из-за неожиданности.       Натаниэль рассеянно смотрит на отстранившееся лицо Жана и потом просто поворачивает голову набок, нервно проходясь языком по губам и прикрывая глаза.