Crowned by Frost

Первые дни весны принесли с собой не тепло, а ледяную стужу, словно зима не желала сдаваться. За узкими окнами серело, ветер свистел в щелях, принося с собой запах талого снега и сырости. А в родильной комнате, что находилась рядом с больничной частью замка, воздух был густым, тёплым и тяжёлым от запаха крови, пота и лекарственных трав. Роды начались ещё с вечера прошлого дня. Сначала тянущая боль, лёгкие схватки, которые Юнги пытался игнорировать, сжав зубы. Но вскоре вода отошла алая, густая, как будто растаявший снег смешался с кровью. Мирен настоял, чтобы Юнги немедленно перевели в комнату ближе к лекарям и инструментам. Теперь прошли уже часы. Ночь растянулась, утро сменилось серым полуднем, а боль не отпускала. Юнги стоял на коленях, едва удерживая равновесие. Его сорочка прилипла к коже, промокшая от пота и крови, ткань порвалась на плечах, где он хватался за себя в попытке найти опору. Волосы, обычно аккуратно заплетённые, свисали липкими прядями, прилипая к мокрому лбу и щекам, заляпанным солёными дорожками слёз. Губы потрескались, на них запеклась кровь, когда он прикусил их в отчаянной попытке сдержать крики. Но сдержаться не удавалось. Он кричал надрывно, хрипло, так, будто с каждым выдохом из груди вырывалась душа. Его голос резал тишину, пробиваясь сквозь гул голосов лекарей и служанок, склонившихся рядом. Мирен, с лицом, выточенным в маску хладнокровия, отдавал короткие, резкие команды, хотя по глазам было видно он тоже на грани. Схватки накрывали, как волны, но между ними не было облегчения, только тупая, ноющая пустота, от которой хотелось умереть. Порой процесс замирал, и тогда Мирен давал ему маковый отвар. Юнги пил его с трудом, проливая жидкость на губы и подбородок. Он лежал, глядя в потолок, пока новая волна схваток не захлёстывала, и тогда он снова кричал, снова тянулся к ткани, будто пытаясь выбраться из собственного тела. В комнату врывается Намджун, лицо у него мраморно-бледное, волосы ещё влажные от торопливого омовения. Он падает на колени рядом с Юнги, хватая его за руки. — Я здесь. Я с тобой. — Его голос дрожит, но он пытается быть сильным, потому что кто-то должен быть. Юнги тянется к нему, слёзы перемешиваются с потом на лице. — Помоги… пожалуйста… я не могу… — Он захлёбывается в рыданиях, лицо искажено болью. Намджун прижимает его к себе, шепчет что-то успокаивающее, целует лоб. Юнги вновь тужится, крича так, будто с криком выходит и часть его души. С новой волной схваток Юнги вновь рванулся вперёд, вцепившись в ткани и вскрикивая так, будто воздух режет его горло лезвием. Мирен кричал, чтобы он тужился сильнее. Намджун держал его за руки, не давая утонуть в боли. Проходит ещё час. И тогда, наконец, ребёнок появляется на свет. Он словно вываливается из Юнги, скользя в окровавленные руки Мирена. Волна крови хлещет за ним, окрашивая простыни багряным. Юнги падает на руки Намджуна, утыкаясь лицом в его шею. Он пытается отдышаться, пытается услышать… Но ребёнок не кричит. Вокруг него суетятся лекари, шёпот обрастает паникой. Мирен что-то приказывает, кто-то приносит воду, кто-то пытается разогреть крошечное тело. Юнги приоткрывает потрескавшиеся губы: — Почему он… не кричит?.. Ответа нет. И прежде чем кто-то успевает заговорить, его тело снова сводит болью, выходит послед. Юнги кричит так, что это не похоже на человеческий звук, его лицо искажается от страдания. Кровь льётся, заливая постель. После всего его уложили на постель. Намджун всё ещё держал его за руку, но Юнги уже не чувствовал этого. Он потерял сознание, погружаясь в тёмную пустоту, где не было боли... только тишина. И в этой тишине, посреди багровых простыней и опрокинутых чаш с маковым отваром, все поняли — ребёнок мёртв.

***

Мир возвращается к нему не сразу. Сначала — тьма, плотная и вязкая, как засохшая кровь на коже. Она глушит всё: боль, страх, мысли. Лишь где-то на краю сознания — отдалённый шёпот голосов, неразборчивых, словно сквозь толщу воды. Затем — свет. Тусклый, серый, пробивающийся сквозь тяжесть век. Юнги медленно открывает глаза, и всё, что он видит — это узор треснувшей штукатурки на потолке. В комнате тихо, слишком тихо. Нет детского плача. В горле сухо, язык шершавый, как смятая бумага. Он пытается вздохнуть глубже, но лёгкие будто сжаты стальными обручами. Его тело не слушается — руки тяжёлые, ноги будто чужие. Боль уже не острая, как тогда, а тупая, ноющая, растёкшаяся по всему телу. Особенно внизу живота — там, где должно было быть что-то… кто-то. В памяти вспыхивают обрывки: Крик. Кровь. Пустота. Он пытается пошевелиться, повернуть голову. Рядом сидит Намджун, его лицо в тени, но Юнги чувствует его руку — тёплую, крепкую, сжимавшую его пальцы. Намджун не спит, просто смотрит в одну точку, будто сам потерялся где-то далеко. — Где… — голос Юнги — шёпот, слабый и хриплый. Ему самому страшно услышать, как он звучит. Намджун вздрагивает, сразу наклоняется ближе, гладит его по лбу, будто пытается стереть с него весь ужас. — Я здесь. Всё хорошо, ты в безопасности. Всё хорошо. Эти слова звучат как ложь. Юнги моргает, пытаясь вспомнить, пытаясь схватиться за ускользающие обрывки памяти. Его взгляд цепляется за пустую колыбель в углу комнаты. Она пуста. Абсолютно пуста. — Где наш ребёнок? — голос дрожит, но в нём есть надежда. Намджун замирает. На мгновение — длинную, мучительную, как вся вечность — его лицо остаётся безэмоциональным, словно он не услышал вопрос. Но Юнги видит это. В глазах Намджуна отражается правда, такая тёмная и тяжёлая, что Юнги чувствует, как мир трескается под её весом. — Она… — Намджун сдавливает горло, голос хрипит, ломается. Он не может сказать «умерла». Эти слова не проходят сквозь его губы. — Она больше не страдает. Она. Это слово эхом отдаётся в голове Юнги. Она. У них была дочь. Дочь. Девочка. Он на миг чувствует, как эта мысль пробивает сквозь усталость светом — у нас была дочь. Но «была» — вот что ломает его. Была. Юнги моргает. Слёзы не текут. Его тело слишком истощено для слёз. Только внутри всё рушится, с треском, с грохотом, будто его сердце — хрупкий сосуд, который кто-то уронил на каменный пол. Он отворачивается от Намджуна. От его боли, от его рук, которые больше не могут ничего исправить. От пустой колыбели, где должна была быть их дочь. От всего. Он смотрит в стену, не мигая, не дыша как следует, потому что даже дыхание — это слишком много. Внутри — пустота. Бездна. Он остался. А её — нет. А как жить с этим? И ответа нет. Только стена. И тишина, которая режет острее любого меча.

***

Кошмары приходят каждую ночь. Они начинаются одинаково: гулкая тишина, пахнущая кровью. Юнги снова там, в той комнате с висящими на балках хлопковыми тканями, в воздухе витает запах железа и мокрого дерева. Его руки цепляются за ткань, кожа соскальзывает от напряжения, губы трескаются от криков, но ребёнок не рождается. Или рождается мёртвым. Он видит маленькое тело на руках у Мирена, беззвучное, безжизненное. Губы ребёнка синеют, кожа теряет цвет. Юнги пытается позвать его, шепчет, кричит, тянется, но руки не слушаются. Они вязнут в крови, словно в трясине. Он не может добраться. Он всегда опаздывает. И просыпается с криком, задыхаясь, словно утопающий. Каждую ночь. Без исключений. Намджун всегда рядом. Он сбрасывает с себя одеяло, обнимает Юнги, прижимая его к груди, шепчет успокаивающие слова, которые не несут смысла, но звучат, как якорь, удерживающий Юнги от падения в бездну. Он гладит его волосы, шёпчет: — Это был только сон. Ты в безопасности. Я здесь. Я с тобой. Но Юнги знает: это не сон. Сон заканчивается, а боль остаётся. Дни тянутся, как бесконечное эхо. Намджун забросил все дела, отложил королевские свитки и встречи. Он сам моет Юнги, кормит с ложки, держит чашу с водой у его губ, но тот пьёт мало, почти не ест. Юнги просто смотрит в одну точку, как будто за ней спрятан другой мир, в котором нет этой боли. Мин Гуан лежит неподалёку, будто понимая, что что-то сломано. Иногда он подходит, тычется носом в грудь Юнги, но тот не реагирует, только медленно закрывает глаза, как будто это его единственный способ убежать. Тогда тигр тихо уходит. Намджун читает ему вслух, голос мягкий, тёплый, но Юнги не слушает. Он не здесь. Он застрял в той комнате с кровавыми простынями и мёртвым ребёнком. Но однажды всё меняется. Это обычная ночь. Кошмары не приходят. Юнги спит спокойно, и это пугает Намджуна больше, чем крики. Он расслабляется, уставший от бессонных ночей, и засыпает рядом. Юнги открывает глаза в тишине. Лунный свет падает на пол, холодный и равнодушный. Он медленно поднимается, босые ноги касаются холодного камня. Он идёт к стойке, где лежит меч — символ власти, но сейчас это просто орудие. Он смотрит на своё отражение в лезвии. Пустой взгляд. Ничего, кроме тени. "Я был проклят ещё до рождения", — думает он. Дитя инцеста. Ошибка, обречённая на страдания. Он должен был умереть тогда, когда родился. Или тогда, когда умер его ребёнок. Он вытаскивает меч. Металл блестит в свете луны, отражая его безумную, мёртвую улыбку. Одно движение. Лёгкое, как вздох. Острая боль и тёплая, горячая кровь, льющаяся по коже. Она брызжет, капает на пол, окрашивая камень. Меч падает с глухим звуком. Юнги захлёбывается, колени подгибаются, он падает, ощущая, как уходит сила. Он улыбается. Потому что, наконец, тьма забирает его. И он надеется, что это навсегда. Но Намджун просыпается. Он мгновенно ощущает, что что-то не так. Всё в комнате словно замерло, а его тело напряглось, как струна. Он резко открывает глаза и слушает. В тишине только звук, и он как удар в сердце — падение меча. Он вскакивает с кровати, глаза ещё полусонные, но в тот момент, как только он видит Юнги на полу, с кровью, стекающей по его шее, — сердце замирает. Он успевает только сделать шаг, и его руки уже хватают Юнги, приподнимая его голову, почти не осознавая, что он уже мёртв внутри. — Юнги… — голос Намджуна трясёт пространство, но Юнги не отвечает. Руки скользят по крови, прижимая рану, крича, зовя на помощь. Служанки врываются в комнату, лекари следом. Шум, паника, приказы. Но Юнги уже в другом месте. Где нет боли. Где он надеется найти своего ребёнка.

***

Кабинет Намджуна погружён в полумрак. Единственный источник света — камин, где тихо потрескивают угасающие дрова. Языки пламени лениво облизывают поленья, отбрасывая на стены дрожащие тени. Полутёмная комната кажется ещё более тесной, наполненной тягучей тишиной. Намджун сидит в кресле, неподвижный, будто каменный изваяние. Его рубашка помята, ткань на груди и рукавах пропитана запёкшейся кровью. Он даже не пытается оттереть её, не снимает одежды — как будто боится стереть последнее напоминание о случившемся. Под его глазами глубокие тени, взгляд затуманен и расфокусирован, но он не спит. Часы на стене тикают медленно, слишком медленно. До рассвета остаётся всего час, но время кажется вязким, как мёд, растянутым на вечность. В этом кабинете, в этом кресле, он ждёт утра. Он мог бы пойти к Юнги. Проверить его дыхание. Посмотреть, не дрожат ли его пальцы. Коснуться лба, провести рукой по волосам. Но он не идёт. Он слишком хорошо помнит, как держал его в руках, как тёплая кровь пропитывала его ладони. Как звал его по имени, но в ответ слышал только жуткую, пронзительную тишину. Намджун проводит рукой по лицу, его пальцы дрожат. Он не хочет будить дворец, не хочет поднимать тревогу среди тех, кто и так напуган. Он подождёт. Всего один час. И если к рассвету он не сойдёт с ума, если не сломается под тяжестью этой ночи, то, возможно, дальше будет проще. Или, по крайней мере, он научится делать вид. Поутру кабинет всё ещё окутан сумраком. Только первые лучи солнца пробиваются сквозь плотные шторы, окрашивая комнату в тусклые серо-золотистые оттенки. Намджун сидит в том же кресле, в той же одежде, с той же тёмной пустотой в глазах. Дверь скрипит, впуская в тишину шум шагов. Первым заходит Тэхен — его взгляд сразу цепляется за брата, и в его глазах читается удивление. За ним следует Хосок, чуть позади идёт Мирен, бледный, с кругами под глазами, но с неизменной сдержанностью во взгляде. Хосок смотрит обеспокоенно. Он видит кровь на рубашке Намджуна, замечает дрожь его пальцев и первым нарушает молчание: — Ты поранился? Голос его твёрдый, но в нём сквозит тревога. Тэхен же молчит, его губы плотно сжаты, а во взгляде — что-то похожее на непонимание. Он никогда не видел Намджуна таким. Никогда. — Ты велел нам немедленно явиться утром, — напомнил Хосок, переводя взгляд на брата, который всё это время не менял позы. Намджун, наконец, моргает и словно возвращается в реальность. Его глаза тяжело фокусируются на братьях, затем на Мирене. — Да, — его голос хриплый, будто он не говорил всю ночь. — Спасибо, что пришли. Хосок медленно садится напротив, скрещивая руки на груди. — Ты был здесь всю ночь? Намджун не отвечает сразу. Он поднимает руку, проводит по лицу, словно стирая с себя усталость, но та не уходит. Тишина в кабинете становится удушающей. Хосок смотрит на брата, затем на Мирена. Его глаза сужаются. — Тогда кто? — Он резко вскидывает голову, словно удар молнии пробил его мысли. — Юнги? Мирен выдыхает, по его лицу пробегает что-то похожее на горечь. — Он жив. Потерял много крови, но мы справились. Сейчас он спит, и… — Лекарь делает паузу, прежде чем продолжить, — вряд ли проснётся в ближайшее время. А если проснётся, я велел Верелию ввести его в сон. Тэхен моргает, его взгляд становится острым, как лезвие. — Что конкретно случилось? Мирен мнётся. Он переводит взгляд с одного принца на другого, явно не желая быть тем, кто скажет вслух. Намджун не даёт ему мучиться. — Юнги перерезал себе горло. Слова падают в воздух, словно камни в глубокий колодец. Тэхен сжимает губы, Хосок встаёт так резко, что стул скрипит по полу. — Что? Намджун говорит спокойно. Возможно, слишком спокойно. — Вероятно, он обдумал это заранее. И сегодня просто ждал, пока я усну, чтобы реализовать это. Хосок сжимает кулаки. Вены на его руках проступают отчётливо. — Какого хрена… — его голос срывается. Он смотрит на Намджуна, но тот только прищуривается. — Мирен, ты уверен, что он… — Тэхен сглатывает, подбирая слова, — что он не сделает это снова? Лекарь медленно кивает. — Именно поэтому я и поручил Верелию держать его во сне. Сейчас ему нельзя оставаться одному со своими мыслями. Хосок проводит рукой по лицу. Он всё ещё в гневе, но больше не знает, на кого его направить. На Намджуна? На Юнги? На самого себя? — Что теперь? — наконец спрашивает Тэхен. Намджун не отвечает сразу. Он смотрит в огонь, в тлеющие угли, прежде чем поднять на братьев глаза. —Я не позволю ему уйти. Ни из жизни, ни из моей семьи. Тишина падает в комнату, как камень в бездну. Намджун откидывается на спинку стула и выдыхает. Его плечи медленно опускаются, он дико устал. Тишина растягивается, но Мирен остаётся на месте. Он мнётся, перебирает пальцами край рукава, словно раздумывает, говорить или нет. Тэхен замечает это. — Что? — Его голос звучит ровно, но в нём есть нотка нетерпения. — Что ты ещё не сказал? Мирен отворачивается. — Это… Это важно, но я не хотел добавлять проблем. Не сейчас. Тэхен корчит саркастическую усмешку. — Больше некуда. Хосок бросает на него укоризненный взгляд. — Дай ему сказать. Мирен сжимает челюсть, пальцы судорожно дрожат. В конце концов, он просто резко выпаливает: — Юнги травили. Скорее всего, на протяжении долгого времени. Тишина падает в комнату, как камень в бездну. Намджун медленно поднимает взгляд. — Что ты сказал? — Его голос звучит опасно тихо. Мирен выдерживает этот взгляд, хотя его лицо бледнеет. — Я думаю, что Юнги травили. На протяжении долгого времени. Тэхен застывает. Хосок переводит взгляд с Мирена на Намджуна, потом снова на Мирена. — Чем? Кто? — Я не знаю. — Мирен проводит ладонью по лицу. — Пока не знаю. Но я вижу последствия. Измождённость, слабость, медленное ухудшение состояния. Я заметил, что он почти не ест, но думал, что это из-за выкидыша. Теперь я понимаю — причина была глубже. Намджун с силой вдавливает пальцы в подлокотники кресла. — Как ты это выяснил? Мирен смотрит на Намджуна, потом на Хосока и Тэхена. — Я заметил это по запаху. Хосок моргает. — Запаху? Мирен кивает. — Когда я принимал роды, его кровь… Она пахла иначе. Чуть резче, чем должна. С примесью чего-то горького. Я решил, что стоит проверить. — И что ты нашёл? — Голос Намджуна звучит напряжённо. — Я не знаю, что именно, но что-то простое по эффекту, хоть и сложное в приготовлении. Возможно, не местное. Я не смог определить все компоненты. Тэхен выдыхает. — Долго это длилось? Мирен сжимает челюсть. — Месяцы. Возможно, больше года. — Больше года? — Хосок неверяще качает головой. — Как он вообще… Мирен отводит взгляд. — Яд действовал медленно, изматывал его, ослаблял. Это могло быть одной из причин его… состояния. Возможно, даже способствовало потере… обоих детей. Намджун крепче сжимает подлокотник кресла, костяшки пальцев белеют. — Как? Его еда почти безвкусная. Он бы почувствовал. Мирен на секунду медлит, затем говорит: — Это не обязательно была еда. Тишина в комнате становится давящей. — Что ты имеешь в виду? — Тэхен напрягается. — Яды можно добавлять вщ многое. Масла, крема для кожи, соли для ванны. Что-то, что он использовал ежедневно. Тэхен встаёт. — Мы должны проверить кухню. Воду, хлеб, всё, что он ел последние месяцы и использовал. — Не только. — Хосок встряхивает головой. — Все, кто находился рядом с ним. Все. Намджун встаёт. — Найдите их. Всех, кто приносил ему еду, всех, кто имел к нему доступ. Узнайте, кто входил в его покои, каждый шаг, каждое имя. Тэхен и Хосок переглядываются. Мирен тихо добавляет: — Но сначала… Что делать с Юнги? Намджун молчит. Потом поворачивается к Мирену. — Ты сказал, что он будет спать. — Да. Верелий будет следить за ним. — Пусть спит. Пусть не просыпается, пока мы не разберёмся с этим. Его голос — это приговор. Когда дверь за Тэхеном, Хосоком и Миреном закрылась, в комнате снова воцарилась гнетущая тишина. Огонь в камине потрескивал, бросая алые отблески на стены, но даже его тепло не могло рассеять ледяное оцепенение, которое окутывало Намджуна. Он устало опустился обратно в кресло, провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость, но та уже вросла в него, пропитала каждую жилку. Чтобы хоть как-то отвлечься, он потянулся к стопке донесений, покрытых тонким слоем пыли. Он знал, что за эти дни накопилось множество нерешённых вопросов — в отсутствии его внимания мир не стоял на месте. Бумаги скользили под пальцами, шуршали, но мысли упрямо возвращались к Юнги. Лекарь сказал, что он будет спать. Долго. И всё же Намджун не мог избавиться от страха: а вдруг, когда он проснётся, в его взгляде больше не будет жизни? Он моргнул, пытаясь сосредоточиться на первой попавшейся бумаге. Его взгляд пробежался по строкам, но стоило глазам зацепиться за первые же слова, как холодная ярость прокатилась по телу. Восстание. Намджун перечитал снова. И ещё раз. Медленно положил донесение на стол, провёл языком по пересохшим губам. Восстание. В тот момент, когда его семья рушилась, когда его муж перерезал себе горло, а его детей убивало что-то незримое, скрытое в тени. Он медленно выдохнул, подавляя накатывающую злость. Сейчас не время для эмоций. Он протянул руку к небольшому колокольчику на столе и ударил в него. Почти сразу в дверях показался секретарь — молодой, ещё не утративший почтительного страха перед правителем. — Направьте армию на восток, — голос Намджуна был ровным, но в нём звучала сталь. — Отправьте донесение в Элдримар. Пусть выделят подкрепление, кого смогут. И посетите Обитель магов. Передайте, что я приказываю предоставить нам поддержку. Секретарь едва заметно сглотнул, но быстро поклонился и поспешил выполнять поручение. Когда дверь за ним закрылась, Намджун остался в тишине. Он знал, что этот приказ станет началом новой войны. Но, возможно, только в битве он сумеет заглушить то, что разъедало его изнутри. Намджун сменил окровавленную рубашку на свежую тёмную одежду, но усталость не могла скрыть даже безупречно сидящий на нём камзол. Он быстро пригладил волосы, завязал их на затылке кожаным шнуром и, выпрямившись, покинул покои. В коридорах дворца было тихо. Слуги, встретив его, опускали головы и спешили прочь — слухи разносились быстро, и все знали, что случилось ночью. Однако сейчас никто не смел даже заговорить с ним. Совет уже заседал в зале. Министры и генералы вели неспешные обсуждения, явно не ожидая появления правителя. Но как только дверь открылась и в зал вошёл Намджун, все мгновенно замолчали и почтительно поднялись. Он лишь кивнул, опускаясь на своё место. Пальцы легко постучали по деревянной поверхности стола, когда он заговорил: — На востоке восстание. Я уже отдал приказы, армия выдвигается. Элдримар получит распоряжение выделить подкрепление. Маги тоже будут призваны. Министры переглянулись, но молчали, пока Намджун не добавил: — Теперь я хочу услышать, какие действия предпримете вы. Тон его был спокоен, но никто не мог не заметить, как под глазами залегли глубокие тени, а плечи оставались напряжёнными, будто он не давал себе расслабиться даже на мгновение. Намджун молча выслушал выдвинутые предложения, обвел присутствующих долгим, тяжелым взглядом и раздал приказы. — Отправьте в Захирию два дополнительных полка, — распорядился он, повернувшись к Арвальду Хейстрону. — Лорд Вессен пусть займётся зачисткой восточной границы, а я лично поведу армию вглубь мятежной территории. В зале повисла напряжённая тишина. Взгляды министров стали настороженными, кто-то даже порывисто вдохнул. — Ваше Величество… — первым подал голос Брессен. — Вы не обязаны делать это лично. Мы отправим лучших командующих, выслушаем доклады, но ваша жизнь слишком ценна, чтобы рисковать ею на поле боя. — Если бы я боялся рисковать жизнью, я бы не занял этот трон, — холодно ответил Намджун. Аргументы были бесполезны, и советники это понимали. Они ещё некоторое время обсуждали, как именно следует действовать на востоке, как распределить ресурсы, какие меры принять против потенциальных заговорщиков в столице. Затем перешли к другим вопросам, и напряжение в зале немного спало. Но к самому концу заседания один из министров всё же осмелился затронуть тему, которую многие избегали. — Ваше Величество… — голос принадлежал Клавену Хоффрену, министру финансов, невысокому мужчине с седыми висками и жесткими чертами лица. — Простите за дерзость, но не стоит откладывать обсуждение вопроса наследника. Империя нуждается в уверенности в будущем. Намджун поднял на него ледяной взгляд. — Вы хотите говорить о наследнике сейчас? — его голос прозвучал низко и спокойно, но в зале будто похолодало. — Когда я собственными руками положил мертворождённую дочь в крипту? Некоторые советники отвели взгляды, но Хоффрен не смутился. Он уже поднял этот вопрос и не собирался отступать. — Ваше Величество, — теперь вступил Лауренс Ортейн, министр юстиции, высокий статный мужчина с резкими чертами лица. — Конечно, мы понимаем, что это тяжёлая тема для вас. Однако империи нужен наследник. Это не только ваш личный вопрос, но и вопрос государственной важности. Если принц не справляется с рождением ребёнка… не стоит ли задуматься о новом супруге? Тишина была настолько глубокой, что можно было услышать, как капля воска сгорела в ближайшем канделябре. Все застыли, замерли, ожидая реакции. Намджун медленно поднялся. — Повторите, — его голос был обманчиво ровным. Лауренс выдержал взгляд, но теперь в его позе читалось напряжение. — Ваше Величество… — Повторите. Мужчина сглотнул, но собрался и заговорил снова: — Империя нуждается в наследнике. Если принц Юнги не способен… Намджун шагнул вперёд, и Лауренс мгновенно замолк, увидев в глазах императора не просто холод — бездонную, разрушительную ярость. В зале повисла давящая тишина. Намджун стоял, возвышаясь над советниками, сжимающими губы, и смотрел на них с выражением ледяного бешенства. Гнев в его груди бился, как буря, но голос оставался хищно-тихим. — Как вы смеете? — он скользнул взглядом по собравшимся. — Как смеете вы, которые даже не присутствовали в крипте, которые не видели моего ребёнка, ещё тёплого в моих руках, хоть на миг подумать, что можете заговорить о новом супруге? Некоторые советники опустили головы, но не Ортейн. Он не ответил, но его пальцы подрагивали, а спина напряглась. Намджун перевёл взгляд на него. — И кого же вы предлагаете? — Он медленно вытащил кинжал из ножен на поясе и развернул лезвие, играя светом на стали. В зале никого не было вооружённого, кроме охраны у дверей, и теперь этот кинжал казался самым страшным предметом в мире. — Твоего младшего сына, Ортейн? Ему ведь уже шестнадцать, и, насколько я помню, у него красивые кудри и кроткий нрав. Или, может, тебя интересует корона для племянницы, Хоффрен? Ты всегда говорил, что она умна и хороша собой. Лауренс Ортейн резко вскинул голову, побледнел. — Ваше Величество, я не это имел в виду… — Нет? — Намджун шагнул ближе, и Лауренс сжал подлокотники кресла. — А что же ты имел в виду? Или, может, мне поступить иначе? Гарем завести? Взять из каждого рода по паре юных мальчиков и девочек, чтобы устроить соревнование? Кто быстрее родит императорского наследника? Советники замерли. Воздух в комнате стал тяжёлым, как перед грозой. — И куда, в таком случае, вы предлагаете деть моего мужа? — продолжал Намджун, его голос дрожал от бешенства. — В монастырь? Обратно в Кайю? Или, может, как завещали предки, принести его в жертву богам? В этот момент даже самые самоуверенные министры съёжились. Предложение принести принца в жертву было древним, варварским обрядом, давно запрещённым, но сам факт, что Намджун сказал это вслух, подчеркивал степень его ярости. Ни один не осмелился возразить. Ни один не выдавил из себя даже звука. Намджун опустил кинжал, глубоко вдохнул и смерил всех убийственным взглядом. — Я не хочу слышать больше ни единого слова о новом супруге. Ни. Единого. Их молчание было ответом. — Совет окончен, — бросил он и вышел, оставив министров в полном, мертвом молчании. Намджун шагал по коридору быстрым, хищным шагом, гнев всё ещё кипел в груди, пальцы сжимали рукоять кинжала так, что побелели костяшки. Он чувствовал, что если кто-то ещё осмелится заговорить о наследнике, о новом супруге, он не удержится — сломает что-то, кого-то. И тут перед ним оказался Чимин. — Брат! — младший шагнул к нему, в глазах тревога. — Что с Юнги? Мне сказали, что он… Намджун остановился, не сразу смог ответить. Он посмотрел в карие, обеспокоенные глаза Чимина и вдруг почувствовал, как гнев чуть отступает, сменяясь пустотой. — Он жив, — коротко ответил он. Чимин облегчённо выдохнул, но взгляд его не стал менее тревожным. — Жив — не значит, что всё в порядке. Что случилось? Намджун провёл ладонью по лицу, отгоняя усталость. — Сейчас не место для этого. Лучше заботься о своём сыне, Чимин. Хёни сейчас важнее всего. Чимин на миг сжал губы, но не стал спорить. Он знал брата — если Намджун не хочет говорить, его не заставишь. Намджун кивнул ему и шагнул дальше, но на мгновение его взгляд задержался на служанке, державшей маленького Хёни. Ребёнок весело гукал, тянул ручки к свету, щёки пылали здоровым румянцем, глаза сияли. Слишком радостный. Слишком здоровый. Слишком живой. Намджун отвёл взгляд и ускорил шаг. Намджун зашёл в кабинет, его ноги несли его, словно сами по себе, и он не сразу осознал, что оказался за столом. Взгляд уставился в карту, но она не дала ему ничего. Множество городов, дорог, замков, но ни одного решения, которое хоть как-то могло бы успокоить его голову. Он чувствовал, как его мысли стремительно уносят его далеко отсюда — к Юнги, к тем темным уголкам, которые всё больше заполняли его душу. К совету, что не знал ни чувства меры, ни уважения, что не останавливались на том, чтобы вонзить нож в душу. Руки сжались в кулаки, глаза сузились, и он ударил по столу, снова и снова. Усталость и гнев накрыли его, и он, не выдержав, поднялся и шагнул к картине, висевшей на стене. Взгляд его был безумно хладным, как лёд, когда он схватил кинжал с рукоятью в форме дракона. Резкий, злой жест — и кинжал полетел прямо в картину, вонзаясь в её центр, пронзая ткань и деревяшку, как сердце врага. Намджун стоял, глядя на то, как кинжал дрожал, и тяжело вздохнул. Всё это было бессмысленно. Ему нужно было куда-то уйти, нужно было сбежать от всего этого — от боли, от гнева, от лиц, которые не понимали, что ему нужно. Он шагнул к двери, не оборачиваясь, и ушёл, как будто в поисках ответа в этом пустом коридоре. Тяжёлые шаги отдавались гулким эхом по сводчатым стенам крипты. В воздухе стоял запах воска, старого камня и золы, а в центре комнаты горел огонь древний алтарь, вокруг которого высились суровые каменные боги. Их лица были безмолвны, но казалось, что они смотрят прямо на него. Намджун не молился им. Почти никогда. Но сейчас, когда в груди зияла пустота, а в сердце пульсировала тёмная боль, он пришёл сюда. Не как император, не как полководец, а как человек, который не знает, что делать. Он расстегнул рукав, взял кинжал и без раздумий провёл по ладони. Горячая кровь капнула в пламя, и алый свет вспыхнул на лице богов. — Вы всегда требуете крови, — его голос прозвучал глухо, почти шёпотом. — Так возьмите. Заберите, сколько нужно. Только не его. Он взглянул в дальний конец крипты. Там, напротив алтаря, рядом с большим саркофагом отца, стояли два маленьких. Их каменная поверхность была гладкой, но руны, вырезанные им собственноручно, словно жгли глаза. Два имени. Он не позволил им остаться безликими. Сын. И дочь. Мальчик… Мирен сказал ему, что это был мальчик. А девочка… Он видел её, держал в руках, успел даже представить, как она бы смеялась или цеплялась за его пальцы, она была похожа на него. — Зачем? — его голос сорвался. — Зачем вы дали их мне, чтобы тут же забрать? Огонь на алтаре потрескивал, языки пламени танцевали в полумраке, но ответа не было. Боги молчали. Намджун закрыл глаза и провёл рукой по лицу, размазывая кровь по коже. — Если хотите моей жизни, возьмите её. Если хотите крови, я пролью столько, сколько потребуете. Но не забирайте его. Не забирайте Юнги. Дайте ему жить. Дайте ему… хоть немного счастья. Пламя вдруг вспыхнуло ярче, будто ответив, но он не знал, что это значит. Боги не разговаривали с ним словами. Их ответы всегда были туманными, жестокими, и чаще всего они просто забирали, не объясняя причин. Намджун остался сидеть перед алтарём, ощущая, как горячая кровь стекает по пальцам и исчезает в огне. Он знал, что это бесполезно. Знал, что молитвы не меняют судьбу. Но если у него осталась хоть капля веры — он оставит её здесь. Перед богами, перед отцом. Перед своими детьми, которые так и не увидели этот мир.

***

Бездна мягко качала его в своих глубинах. Она ласково обнимала Юнги, шептала ему сладкие слова, словно нежная мать, убаюкивая дитя. Тёмные воды затягивали его всё глубже, обещая покой, избавление от боли, освобождение. "Останься", — звучало в его голове. "Зачем возвращаться? Там только боль." Но Юнги знал, что не должен оставаться здесь. Его тело тянуло вверх, в сторону света, даже если он сам не был уверен, хочет ли этого. Голоса уговаривали, мягко касались его разума, но он сопротивлялся. И чем сильнее он сопротивлялся, тем крепче становилась хватка бездны, тем настойчивее она тянула его в свои объятия. В какой-то момент он ощутил, как нечто внутри него вспыхнуло, как если бы последняя искра жизни вдруг пылко взметнулась пламенем. Он оттолкнулся от бездны, от её тёмных объятий, разорвав её хватку. Первый вздох обжёг горло. Воздух пронзил лёгкие, острым лезвием полоснув изнутри. Второй вдох был таким же болезненным. Грудь судорожно вздымалась, каждый вдох отзывался колющей болью в шее. Юнги попытался открыть глаза — веки были тяжёлыми, как камень, но, наконец, он сумел. Размытые тени сливались в пятна, но постепенно мир обретал форму. Кто-то шептал рядом, голос казался отдалённым, едва уловимым. Голова пульсировала болью, но это не имело значения. Важно было одно — он очнулся. С трудом приподнявшись, Юнги сел и оглядел покои. Всё осталось таким же, каким он видел их в последние мгновения перед падением в бездну. Те же тяжёлые тени, свет луны, пробивающийся сквозь шторы. Только теперь он был жив. Воспоминания возвращались медленно, словно нехотя. Вот он стоит у стойки, вот в руках сверкает лезвие, холодное и прекрасное. Вот кровь, тёплая, липкая, покрывающая пальцы. Вот последние образы перед тем, как тьма поглотила его. Рука дрожащими пальцами коснулась горла. Бинты. Тугие, плотно обёрнутые, преграждающие путь воздуху. Боль вспыхнула вновь, но он не дрогнул. Юнги ощутил, как кто-то рядом двинулся. Едва осознав, что происходит, он резко откинул руку, и магический импульс сорвался с его ладони. Незнакомца отбросило назад, его пригвоздило к стене. Тот зашипел от боли, но даже не попытался освободиться. Только смотрел на Юнги широко распахнутыми глазами. Как только поток сорвался с его ладони, Юнги ощутил, как силы внезапно покидают его. Грудь сжалась в болезненной судороге, и он закашлялся, хрипло, срываясь на тихий стон. Горло будто обожгло огнём, каждая мышца напряглась от внезапной слабости. Он попытался удержаться, но тело не слушалось. Юнги склонился вперёд, упершись рукой в постель, другая дрожащая ладонь прижалась к губам. Горький, тёплый привкус мгновенно заполнил рот. Когда он отнял руку, на пальцах остались тёмные капли крови. Жгучая боль пронзала шею с каждым новым спазмом, дыхание сбивалось, превращаясь в сдавленные хрипы. Его зрение на мгновение замутилось, но он стиснул зубы, не позволяя себе вновь провалиться в беспамятство. Незнакомец, пригвоздённый к стене, не двигался. Он всё так же смотрел на Юнги — с тревогой, осторожностью, но не страхом. И в следующую секунду его магия, мягкая и осторожная, вновь потянулась к Юнги, пытаясь помочь.