Crowned by Frost

Хосок сидел рядом, чуть подался вперёд, смотрел на него внимательно, но не слишком пристально, не с жалостью, а с каким-то странным облегчением. Он вздохнул, чуть улыбнулся и сказал тихо: — Я рад, что ты проснулся. Юнги не ответил. Не потому что не хотел — просто не знал, что сказать. Не знал, что чувствовать. Намджун не позволил ему умереть. Намджун спас его, а потом уехал. Оставил его с этой болью, с этой пустотой, с этим телом, которое больше не принадлежало ему самому. Тело, которое казалось чужим, предавшим его, выжившим против его воли. И как будто всего этого было мало, он погрузил его в сон. Запер в темноте, в пустоте без времени. Боги остановили его. Они позволили лезвию пройтись по горлу, позволили крови истечь. Он ведь молился. Всю свою жизнь молился, жил в вере, исполнял ритуалы, посвящал им каждый свой день. А они не ответили. Верил ли он в них так, как должен был? Или его вера всегда была недостаточной? Достаточно ли он молился? Достаточно ли приносил подношений? Достаточно ли следовал их пути? Но если бы он был плохим сыном богов, то почему они вообще дали ему детей? Ежели он был хорошим,, почему, подарив детей, их сразу же забрали обратно? Глухая, сжимающая сердце тишина была прервана голосом Хосока: — Мирен сказал, что голос скоро вернётся. Юнги слегка вздрогнул и только сейчас понял, что это ещё одна потеря. Первое, что он обнаружил после пробуждения — он не мог говорить. Горло болело, но боли было недостаточно, чтобы объяснить эту немоту. Это было что-то другое. Как будто его голос забрали вместе с той кровью, что вытекла из него в ту ночь. Второе, что он узнал — он спал три месяца. Три месяца. За окном бушевало лето, солнце жарило крыши, нагревало камень, пахло цветами и травами, пыль поднималась от копыт лошадей, улицы шумели голосами. Но в его сердце всё ещё была зима. Хосок поставил чашку на стол. Она чуть дрогнула в его руке, и капля тёмного отвара пролилась на дерево, растеклась тёмным пятном, но он даже не взглянул на это. Он не знал, что сказать. Не знал, как поддержать. Ни одно из тех слов, что приходили в голову, не казались правильными, не казались достаточными. Юнги сидел перед ним, живой, но всё ещё далекий. Отрешённый. Ледяной. А его сердце сжималось от боли. Хосок не мог не думать о том, что если бы всё сложилось иначе… если бы он первым изъявил свои желания… если бы он признался в своих чувствах тогда, когда только понял их… то, может, Юнги не страдал бы так. Может, он бы не позволил всему этому случиться. Хосок поджал губы, пытаясь отбросить тяжёлые мысли, что всё ещё вязли в его сознании. Он не знал, как облегчить боль Юнги, и сейчас каждая попытка казалась тщетной. Юнги молчал, его взгляд был направлен в окно. Внизу, в спокойном дворе, Чимин гулял с Хёни. Малыш уже начинал проявлять любопытство, тянулся ко всему незнакомому, его маленькие ручки выискивали что-то новое и интересное. Его чёрные волосы были густыми, что-то взрослое и живое в этом маленьком существе наполняло мир вокруг собой. Но Юнги было невыносимо смотреть на это. Каждый взгляд будто обжигал его сердце, как напоминание о том, что его собственные дети ушли. Но он не мог оторваться от этого зрелища, как будто сам себя заставлял наблюдать, даже если это причиняло боль. Хосок, видя это, не смог больше сидеть в тени. Он несмело протянул руку и мягко взял Юнги за ладонь. Тот вздрогнул, но затем повернулся к нему, будто возвращаясь из далёкого мира, в который он был погружён. Хосок мягко улыбнулся, но его глаза были полны беспокойства. Он наклонился чуть ближе и тихо предложил: — Если ты не против… я могу помочь, поговорить с кем-то. С тем, кто сможет помочь. Не обязательно сейчас, если ты не готов. Просто если захочешь… Его слова были мягкими, едва заметными, но в них была искренняя забота. Он не ждал ответа сразу, но хотел дать Юнги хоть малую возможность для того, чтобы выйти из своего молчаливого мира. Юнги кивнул, но это было больше жестом вежливости, чем выражением настоящего согласия. Он знал, что Хосок старается, что тот пытается помочь, и в какой-то момент это было единственным, что оставалось в этом холодном мире. Но в его душе была такая пустота, такая боль, что даже предложенная помощь не могла её заполнить. Хосок, заметив этот кивок, всё же понял, что Юнги сейчас не готов открыться. Он мягко сжал руку Юнги, будто говоря ему, что не будет настаивать, что не будет торопить его. Он просто хотел, чтобы тот знал: если нужно, он всегда рядом. — Я… я рядом, если что, — сказал Хосок тихо, как бы оправдываясь за свою настойчивость. Он не знал, что дальше, но он был готов подождать, готов быть тем, кто будет рядом, даже если Юнги не решится на разговор. Юнги снова посмотрел в окно, но теперь взгляд был менее затуманенным. Внизу Чимин играл с малышом, и в сердце Юнги всё-таки было что-то светлое, пусть и слабое. Его мучила мысль, что он больше не мог быть тем, кто бы мог дать своему ребенку шанс на жизнь. И в этой тишине, в этой боли, он чувствовал, себя одиноким. Но как бы он не пытался уговорить себя, понимание оставалось — его мир теперь не будет прежним.

***

Лето текло, как и должно было: небо простиралось бесконечно-голубым полотном, воздух был напоён ароматами цветов и трав, птицы щебетали в кронах деревьев, создавая лёгкую, радостную симфонию. В садах зрели фрукты, ласковый ветер колыхал занавеси в покоях, принося с собой терпкий запах прогретой солнцем земли. Но внутри Юнги всё оставалось холодным. Зима прочно засела в его сердце, и никакое тепло не могло растопить этот лёд. Он потерял уже двух детей — один за другим, словно сама судьба лишала его надежды. И хотя вокруг него продолжалась жизнь, внутри него разрасталась пустота, неумолимая, как снежная буря. Когда в его покои вошёл Хосок, он едва обратил внимание. Он уже привык к его редким, но упорным визитам — будто брат пытался удержать его на поверхности, не дать окончательно утонуть в тишине своего горя. Однако в этот раз Хосок был не один. Под руку он вёл женщину, которая выглядела удивительно молодой, несмотря на звание его матери. Тёмно-рыжие, почти каштановые волосы струились по её плечам, в серо-зелёных глазах застыло нечто глубокое, неуловимое, словно отражение утреннего тумана. Она держалась с достоинством, но её взгляд был мягким. — Это моя мать, Элиса, — просто сказал Хосок. Юнги едва заметно дёрнул пальцами на ткани своего рукава. Его взгляд метнулся от Хосока к женщине, но не задержался на ней надолго. Он медленно поднялся, словно двигался через толщу воды, и склонился в поклоне, опустив голову чуть ниже, чем требовал этикет. — Приветствую вас, — прошептал он, голос дрогнул, всё ещё надломленный после недель молчания. — Ваше Величество, — Элиса ответила с уважением, но в её голосе не было той чопорной отстранённости, к которой Юнги привык от придворных дам. Хосок задержался всего на мгновение, но, уловив в воздухе странное напряжение, склонил голову и вышел, оставляя их наедине. — Прошу, присаживайтесь, — Юнги жестом указал на кресло напротив, сам медленно опускаясь в своё. Элиса села легко, как будто её движения были танцем, поправила складки на тёмном платье и приняла чашку чая, которую ей подали. — Мне жаль, что наша встреча состоялась только сейчас, — сказала она, глядя на него внимательно, но без лишнего давления. — Я хотела бы почтить вас ещё в день вашей свадьбы с Его Величеством, но в то время находилась далеко со своим мужем. Мы вернулись в столицу только недавно. Юнги кивнул, не отвечая сразу. Вежливость требовала поддержать беседу, но слова давались ему тяжело. Он опустил глаза на чай, который слабо парил в его чашке, и тихо ответил: — Дорога, несомненно, была долгой. Благодарю вас за визит. Его голос был ровным, почти безжизненным, но Элиса не отвела взгляда. Она, казалось, всматривалась в него, пытаясь разглядеть нечто большее за ледяной вежливостью. Элиса отложила чашку на стол и внимательно посмотрела на Юнги. В её взгляде было что-то тёплое, но в то же время непоколебимое, словно она привыкла смотреть в самую суть вещей. — Хосок попросил меня прийти, — сказала она прямо, не оставляя места для недосказанности. — И я не буду этого скрывать. Юнги вскинул взгляд, его слабый интерес вспыхнул на мгновение. Он посмотрел на Элису чуть внимательнее, оценивающе. — Зачем? — спросил он, голос был всё таким же тихим, но в нём появилось чуть больше жизни. Элиса не отвела взгляда. — Потому что я понимаю вас, — ответила она, и эти слова прозвучали так просто, так спокойно, что Юнги почти рассмеялся бы, будь у него на это силы. Он посмотрел на неё с лёгким сомнением, но она быстро их развеяла следующими словами: — Я похоронила четырёх детей после Хосока, — сказала она, и в её голосе не было ни истерики, ни отчаяния, только глубокая, прожитая боль. Юнги замер. Его пальцы невольно сжались на подлокотнике кресла. Он посмотрел на неё по-новому — не как на мать Хосока, а как на женщину, которая знала, что значит терять. Элиса продолжила: — Когда я родила Хосока, король Аарон его не признал. Да и какой был смысл? За несколько месяцев до этого королева подарила ему наследника, законного сына. А меня вскоре выдали замуж — мой отец позаботился об этом. Она говорила ровно, спокойно, словно эти события давно стали просто историей, но Юнги чувствовал, что за этими словами скрывалась целая жизнь. — Ваш муж принял Хосока? — спросил он. — Принял, — кивнула Элиса. — И за это я всегда буду ему благодарна. Я забеременела в браке, и через девять месяцев у меня родился здоровый мальчик — мой Демиан. Он был таким крепким, с румяными щеками и всегда смеялся. Он был похож на своего отца — гордый, настойчивый, но такой добрый… Элиса на миг замолчала, словно в мыслях вернулась в прошлое. — Но в четыре года он подхватил болезнь. Вначале это был просто кашель, но через неделю он уже не мог дышать. В ту ночь, когда он умер, я сидела рядом, держала его за руку, а он… он всё ещё улыбался. Юнги не отводил от неё взгляда. Он не знал, что сказать. — После него родилась Мираэль, — продолжила Элиса, чуть качнув головой. — Она была тиха, как тень, смотрела на мир широко раскрытыми глазами. Она любила цветы, всегда хотела, чтобы их было много в её комнате. Ей было три, когда она заболела. Инфекция… та же, что и у Демиана. Они ушли вместе. Юнги посмотрел на её руки. Они лежали спокойно, но он видел, как её пальцы чуть дрожали. — Потом родилась Талия, — голос Элисы стал чуть мягче, и Юнги понял, что это воспоминание приносит ей меньше боли. — Маленькая, но такая живая. Она всегда требовала внимания, была настоящей принцессой. Улыбка — её главное оружие. Но она была слабой. Её сердце не выдержало, и через месяц её не стало. Она глубоко вдохнула, как будто пыталась отогнать тяжесть воспоминаний, но продолжила: — А затем — Марианна. Она стала моим светом после всего, что я потеряла. Славное дитя, с мягкими локонами, весёлыми глазами, такими светлыми, такими тёплыми… Она научилась говорить раньше, чем ходить, всегда что-то болтала, придумывала сказки, рассказывала мне, что во сне видит фей. Губы Элисы дрогнули, но она не дала себе сломаться. — Она жила дольше всех. Пять лет. Приступ забрал её за одну ночь. Она уснула в моей постели и не проснулась. В комнате повисла тишина. Юнги не двигался. Он чувствовал, как тяжело стало дышать, как эти истории, одна за другой, пронзали его сердце. — Вот почему я понимаю вас, Ваше Высочество, — мягко сказала Элиса. — Потому что я знаю, что значит хоронить надежды. Юнги опустил глаза. Он не мог найти слов. Он не был один в своём горе. Элиса понимала. Он тихо прошептал: — Мне сложно… Он не знал, как подобрать слова, но впервые ему хотелось говорить. Хотелось вытащить из себя эту боль, хоть немного ослабить её тяжесть. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я снова оказываюсь в той комнате, — он сглотнул, голос сорвался. — Моё мёртвое дитя в чужих руках. Или… или я в саду. Сжимаю холодное, крохотное тельце в руках и безшумно плачу. Юнги смотрел перед собой, но видел что-то далёкое, невидимое для других. — Я не знаю, как отпустить это… — тихо продолжил он. Слова были пропитаны болью. Он никогда раньше так не говорил, никому не раскрывался настолько. — Всю жизнь я молился божествам, — голос его был глухим, будто он говорил сам с собой. — Всегда выполнял свой долг принца. Жил, потому что они приказали жить. Но теперь… Юнги посмотрел в окно, на солнечный день за стеклом. Мир продолжал идти вперёд. Лето цвело и пахло, птицы пели, трава колыхалась от тёплого ветерка. — Теперь я не знаю, за что держаться. Моя вера… она пошатнулась. Я больше не могу найти в себе сил. Его пальцы сжались на подлокотнике кресла. — Иногда мне кажется, что мне хочется оказаться с ними, с моими детьми… В другом мире. Элиса молча смотрела на него. В её глазах он нашёл отражение той же боли. И той же любви. Она понимала. Юнги не знал, кто первым потянулся, но через мгновение почувствовал её тёплые руки, мягкое, родительское объятие. Это было так неожиданно… и так нужно. На один короткий миг ему показалось, что он снова маленький ребёнок, и что это его отец держит его в своих руках. Пускай он почти не помнил его, пускай знал о нём лишь по рассказам. — Боль никогда не пройдёт, — тихо сказала Элиса. — Она никогда не отпустит… но ты привыкнешь. Она станет частью тебя. Юнги закрыл глаза. Он не плакал. Просто слушал. Просто дышал.

***

Хосок зашёл к нему сразу после ухода Элисы. Юнги сидел на том же месте, не шевелясь, глядя в чашку с остывшим чаем. Комната была наполнена тишиной, но не умиротворяющей, а давящей, густой, как зимний туман. — Как ты? — тихо спросил Хосок, опускаясь напротив. Юнги медленно поднял взгляд. — Позволь мне уйти, — его голос звучал спокойно, но под этой спокойностью скрывалась глубокая пропасть. Хосок вздрогнул. — Что? — Мне нужно уединение. Мне это необходимо. Хосок прищурился, напряжённо вглядываясь в лицо принца. — Ты знаешь, что Намджун не позволит. — А ты позволишь? — Юнги чуть склонил голову. — Или мне снова попытаться сделать что-нибудь с собой? Хосок резко вдохнул. — Юнги… — Жить мне невыносимо, — бесстрастно произнёс тот. Хосок сжал зубы. Он знал, что Юнги не бросает слова на ветер. Знал, что та боль, которую тот носил в себе, была больше, чем он мог вынести. И всё же… — Куда ты хочешь? — голос Хосока был сжат, словно ему приходилось силой выдавливать из себя это разрешение. Юнги опустил глаза обратно в чашку. — Не знаю… — он задумчиво провёл пальцем по ободку фарфора. — Не знаю, куда бежать от всего этого. Он замолчал, но потом вдруг выдохнул: — Рядом с Кайя есть островное государство… Хананэ. Я мог бы поехать туда. Хосок сжал кулаки, но не стал спорить. Если это единственное, что может хоть как-то уберечь Юнги от окончательной пропасти, то он сделает всё, чтобы помочь ему сбежать. Хосок долго молчал. Его внутренний голос кричал, что это ошибка, что он не должен позволять Юнги уйти, но что он мог сделать? Удерживать силой? Намджун, возможно, так бы и поступил, но Юнги… Юнги смотрел на него с такой болью в глазах, что Хосок не смог отказать. — Хорошо, — выдохнул он, отворачиваясь. Юнги смотрел на него несколько мгновений, а потом, впервые за долгое время, его взгляд наполнился чем-то, напоминающим облегчение. Он слегка кивнул. — Спасибо. На следующее утро он был уже готов. Он не стал брать с собой много, лишь небольшой узел с самыми необходимыми вещами. В покоях стояла тишина. На столе лежало несколько писем — для Намджуна, для Хосока, для остальных. Юнги не знал, что ещё сказать в них, кроме как «простите». Он не стал ждать, пока замок проснётся. Когда первые лучи солнца коснулись башен, он уже пересёк внешние ворота. Лес встретил его шорохом листвы и утренним пением птиц. Здесь, среди деревьев, было прохладно, но Юнги не чувствовал этого. Он шёл быстро, не оглядываясь. А потом, когда он оказался достаточно далеко, когда никто уже не мог его увидеть… его фигура растворилась, как первый снег под тёплым весенним солнцем.

***

Война тянулась уже девять месяцев. Намджун почти перестал замечать, сколько времени прошло — дни сменялись ночами, битвы превращались в одно сплошное кровавое полотно, а усталость въедалась в тело, как застарелая рана, не давая дышать полной грудью. Он давно уже не получал писем. Не потому, что никто не писал — просто у него не было времени их читать. Он безоговорочно доверял Хосоку управление страной, знал, что тот справится. Иногда приходили письма от матери, Тэхен тоже время от времени передавал новости от Чимина. Намджун видел, как тому тяжело вдали от семьи, как он тоскует по мужу и сыну, который рос без него. Но чаще всего его мысли возвращались к Юнги. Намджун скучал. Скучал так, что иногда казалось, будто боль эта физическая, разъедающая изнутри. Он скучал по его смеху — лёгкому, звонкому, который теперь, казалось, принадлежал другому человеку. Скучал по светло-пепельным прядям, по мягкому голосу, по тому, как Юнги смотрел на него, когда думал, что никто не видит. Но больше всего Намджун скучал по тому Юнги, который умер вместе с их ребёнком. Тот Юнги улыбался, пусть иногда грустно, но всё же улыбался. Он мог фыркнуть и покачать головой, если Намджун говорил что-то нелепое. Мог обнять его так нежно, что казалось, весь мир замирает. Сейчас же… в воспоминаниях Намджуна жил лишь призрак. Юнги, который прятал боль за безразличием, который больше не смеялся и не улыбался, который стал лишь тенью самого себя. Но даже таким Намджун любил его. В пламени войны Намджун отчаянно хотел вернуться домой. Вернуться к Юнги. Вернуть того, кого, возможно, уже не существовало. Кровь ещё не успела остыть на мечах, а пепел костров всё ещё вился в воздухе, когда Намджун наконец смог вернуться домой. Он не стал ждать корабля, не пожелал триумфа, не хотел парадов. Он прошёл через портал, оставив войну позади, оставив кровь, боль и смерть там, где им и место — в прошлом. Весенняя оттепель встретила его влажным воздухом и каплями талого снега, сверкавшими на мраморных ступенях. Воздух был свежим, но он не чувствовал его — все его мысли были сосредоточены только на одном. Юнги. Он не видел его почти год. Почти год без его улыбки, без его взгляда, без его прикосновений. Намджун быстрым шагом пересёк двор, взлетел по лестнице, распахнул двери… и замер. Пустота встретила его тишиной. Комнаты Юнги были окутаны застывшей временем тоской. Свет не горел. Воздух был спертым, а мебель — накрыта белой тканью. Сквозь полотно виднелись очертания знакомых вещей, но они выглядели чужими, ненужными. На поверхностях лежал тонкий слой пыли — как будто никто не касался их уже давно. Намджун не понимал. Он шагнул вперёд, вцепившись в дверной косяк, словно земля под ним пошатнулась. Где Юнги? Почему его покои такие… пустые? Намджун стоял в этой мёртвой тишине, чувствуя, как внутри поднимается паника. Единственное объяснение, которое приходило в голову, было невыносимым. Юнги умер. Но он тут же откинул эту мысль. Этого не могло быть. Ему бы сообщили. Его бы ждал траурный зал, а не просто заброшенные покои. Тогда что? Где Юнги? Намджун развернулся и быстрым шагом направился к залу совета. Ему было плевать на министров и их бесконечные жалобы. Он едва слышал голоса, пока не распахнул тяжёлые двери, и разговоры мгновенно стихли. Все поднялись, почтительно кланяясь, но Намджун не собирался терять время. — Вон, — прорычал он. Люди замешкались, но гневный взгляд императора не оставлял им выбора. Они поспешно покинули зал, оставляя его наедине с Хосоком. Как только дверь закрылась, Намджун резко шагнул вперёд, почти загоняя Хосока в угол: — Где мой муж? Хосок остался сидеть, не шелохнувшись, в отличие от большинства министров, которые бросились к выходу при одном только взгляде императора. Он посмотрел на Намджуна спокойно, выдерживая его яростный взгляд. — Юнги покинул дворец полгода назад, — спокойно сказал он. Намджун резко выдохнул, словно получил удар в грудь. — Кто позволил? — его голос был низким, угрожающим. Хосок выдержал паузу, прежде чем ответить: — Я. В его голосе не было ни капли раскаяния. — На правах регента я дал принцу-консорту покинуть империю. Намджун сжал кулаки. Внутри него бушевала ярость, смешанная с чем-то ещё, с чем-то похожим на страх. Полгода. Полгода Юнги не было дома, и он ничего об этом не знал. Его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Ты. Дал. Ему. Уйти? — каждое слово звучало, словно удар меча. Хосок не отвёл взгляда. — Да. Намджун шагнул вперёд, угрожающе нависая над братом. — И даже не подумал сообщить мне? — Если бы я сообщил, ты бы вернулся, — ровно ответил Хосок. — Но тогда война продолжилась бы, и тысячи людей погибли бы из-за того, что ты бросил всё ради одного человека. — Ради моего мужа! — голос Намджуна сотряс стены зала. Хосок тяжело выдохнул, в первый раз за весь разговор позволив себе эмоции. Он встал со своего места, пристально глядя на брата. — Своего мужа… Своего мужа. — Его голос дрожал от злости. — Тогда почему ты оставил его в подвешенном состоянии? Ни живым, ни мёртвым! Почему ты ушёл, оставив его разбираться со всем этим одному? Намджун сжал кулаки. — Я не мог иначе, Хосок! Я воевал за империю, за стабильность, за… — За что?! — Хосок ударил кулаком по столу, срываясь на крик. — Если бы ты любил его, ты бы не допустил этого! Если бы ты любил его, ты бы был рядом, когда он умирал изнутри! Намджун чувствовал, как в груди растёт ярость, смешанная с болью. — Я делал всё, что мог! — прорычал он. — Нет, — жёстко перебил Хосок. — Ты делал всё, что считал правильным, но не всё, что было нужно Юнги. Ты не защитил свою семью, Намджун. Ты не защитил своего мужа. Эти слова ударили сильнее, чем любое оружие. Намджун смотрел на брата, тяжело дыша, но не мог найти, что сказать. Потому что Хосок был прав. — Ты не справился, Намджун, — голос Хосока был глухим, но в нём слышался огонь. — Ты не защитил его. Намджун стиснул зубы, глядя на брата с яростью, но не отвечал. — Юнги травили в его же доме, в наших стенах! — Хосок шагнул ближе, в его глазах пылала боль. — Он потерял своих детей, его отчаяние было таким, что он пытался убить себя! А ты, где был ты? Намджун шагнул вперёд, хватая брата за воротник. — Думаешь, я не рвал себя на части, поняв, что наш ребенок мертв?! — Думаю, что ты не сделал ничего, чтобы остановить его боль! — Хосок не отступил, смотря в глаза брата. — Ты клялся перед богами защитить его, но ты не справился. Намджун разжал руки, резко отступая. В его глазах полыхала злость, но под ней… страх. — Где он? — его голос был тихим, почти срывающимся. — Далеко. Он сам выбрал это. — Хосок провёл рукой по волосам, устало выдохнув. — И знаешь что, брат? Я его не виню. Хосок несколько секунд смотрел на Намджуна, затем сунул руку за пояс и достал сложенный лист бумаги. — Он оставил это для тебя, — коротко сказал он, протягивая письмо. Намджун медлил, но всё же взял его, чувствуя под пальцами тонкую, немного помятую бумагу. Хосок смотрел на брата ещё мгновение, но больше ничего не сказал. Просто развернулся и вышел из зала, оставив Намджуна наедине с письмом. «Когда ты прочтёшь это письмо, меня уже не будет во дворце. Но, думаю, ты уже и так знаешь. Ты хотел, чтобы я выжил. Ты буквально вырвал меня у смерти, заставил дышать, когда я уже был готов перестать. Но ты не остался. Ты ушёл. Оставил меня наедине с этим дворцом, с его холодными стенами, с пустотой, которую нельзя заполнить. Я не могу винить тебя за это — ты император, ты сражаешься, защищаешь империю, гасишь пламя восстаний. Но мне всё равно было больно. Больно понимать, что ты спас меня, но не смог остаться рядом. Я не могу оставаться здесь. Не могу быть твоим принцем, не могу быть частью дворца, не могу смотреть в глаза твоим братьям, слугам, матери. Я не выдерживаю их взглядов — полных жалости, скрытого презрения или осуждения. Не выдерживаю твоего взгляда, Намджун. В нём столько боли, что я задыхаюсь. Я подвёл тебя. Подвёл как супруг, как союзник, как тот, кто должен был дать тебе наследника. Всё, что я смог — это принести тебе смерть и страдания. Я вижу это всякий раз, когда ты смотришь на меня. Я чувствую это в каждой тишине, что повисает между нами. Я устал. Устал бороться с миром, с собой, с телом, которое меня предаёт. Я пытался быть сильным, пытался держаться, но этот дворец душит меня. Здесь стены пропитаны кровью, коридоры нашёптывают мне напоминания, от которых я не могу сбежать. Ты бы держал меня рядом, даже если бы я раз за разом рушился у тебя на глазах. Но я не хочу быть пленником твоей жалости. Не хочу стать пустой оболочкой, которая дышит только потому, что ты этого хочешь. Я ухожу не потому, что не люблю тебя. А потому, что люблю. Пусть лучше ты будешь ненавидеть меня за побег, чем страдать, наблюдая, как я угасаю. Прощай, Намджун. Юнги.» Намджун читал письмо медленно, словно каждая строка обжигала его, оставляя ожоги на душе. Его пальцы сжимались на бумаге, но он не рвал её, не комкал, даже когда буквы перед глазами начали расплываться. В висках стучало, в груди разрасталась пустота — чёрная, бесконечная, поглощающая. Он перечитал письмо снова. И снова. С каждым разом боль накатывала всё сильнее, отравляя разум. "Ты бы держал меня рядом, даже если бы я раз за разом рушился у тебя на глазах." "Но я не хочу быть пленником твоей жалости." "Не хочу стать пустой оболочкой, которая дышит только потому, что ты этого хочешь." Рука с письмом дрогнула, но Намджун не уронил его. Ему дышалось с трудом, как если бы кто-то вонзил когти в его грудь и не давал вдохнуть. Юнги… Юнги был жив. Но не с ним. Не здесь. Он ушёл — ушёл, потому что не вынес, потому что он его не уберёг. Намджун медленно опустился на колени, глядя в пустоту перед собой. Всё, что он делал, все битвы, что он вёл, были ради защиты семьи, ради того, чтобы Юнги был в безопасности. И всё это оказалось бессмысленным. "Я подвёл тебя." Нет. Это он подвёл. Он клялся, что защитит Юнги. Клялся, что не даст никому причинить ему вред. Он заставил его жить, но не сделал счастливым. Не заметил, как его муж угасал, не увидел в нём той боли, что разъедала изнутри. Юнги ушёл, потому что жить в этом дворце для него было хуже смерти. В висках бешено стучала кровь. Он не мог просто так отпустить. Не мог позволить этому быть концом.

***

Юнги жил на склоне горы, где утро встречало его прохладным туманом и запахом хвои. Его дом был скромным, но тёплым: каменная кладка, крыша, укрытая соломой, маленькие окна, через которые мягко проникал свет. Внутри – простая мебель, стопки книг, травы, развешенные пучками под потолком, и полки с бутылочками, наполненными настойками. Каждое утро он выходил в лес, вдыхая свежий воздух, напоённый ароматом мокрой земли и трав. Он знал здесь каждую тропу, каждую поляну, где можно найти нужные растения. Ловкие пальцы осторожно срывали листья, корешки, цветы – всё, что могло послужить лекарством. Он собирал их с вниманием и заботой, сушил в тени, раскладывал по холщовым мешочкам, чтобы позже приготовить сборы. Люди из городка, что находился у подножия горы, знали его как лекаря. Он приходил туда редко – только когда нужно было продать снадобья или запастись мукой и маслом. Горожане привыкли к нему: говорили, что он чужестранец, тихий, задумчивый, с глазами цвета янтаря и мягким голосом. Они не знали, что глаза эти изменены магией, что за янтарной оболочкой скрывался холод аметистов. Он не рассказывал о себе, и его не спрашивали. Лишь иногда кто-то замечал, как он всегда носит широкополую шляпу, пряча светлые пряди, что могли выдать его происхождение. Прошёл год с тех пор, как он ушёл из дворца. Шрам на шее почти исчез, оставив лишь тонкую, едва заметную линию. Он больше не носил драгоценные одежды, только простые, удобные вещи – светлые штаны, льняную рубаху, на плечи накидывал шерстяной плащ в холодные дни. Юнги жил. Не так, как когда-то, но жил. Юнги вздрогнул, услышав глухой звон разбитого кувшина за дверью. Его пальцы невольно сжались на пестике, и он резко поднялся, накидывая на голову шляпу. Волосы он тщательно скрывал весь последний год, не желая привлекать лишнего внимания. Осторожно, бесшумно, он приоткрыл дверь, ожидая увидеть кого-то из охотников или крестьян из города, пришедших за мазью от насекомых или настоем от кашля. Но вместо этого перед ним стоял он. Намджун. Юнги замер, сердце ухнуло в пятки, а воздух застрял в лёгких. Намджун выглядел иначе, почти чужим. Он был в тёмном ханбоке, на боку покоился меч, за спиной — дорожная шляпа, вся в пыли, а взгляд… Глаза его были растерянными, будто он не ожидал увидеть Юнги здесь. Или увидеть его таким. Но больше всего Юнги зацепился за его волосы. Косы не было. Яркие, золотистые, как солнце, пряди исчезли — теперь его волосы были короткими, небрежно подстрижены, словно он сам отрезал их в гневе или отчаянии. — Ты красиво поёшь, — вдруг сказал Намджун, и голос его был тихим, немного осипшим. Юнги не знал, что ответить. Руки дрожали, дыхание сбивалось. Он не был готов. Юнги не шелохнулся. Он всё ещё сжимал дверную ручку, не отпуская её, словно это могло удержать Намджуна на пороге, не дать ему войти, не дать разрушить хрупкое равновесие, которое он выстраивал весь последний год. — Что ты здесь делаешь? — голос его звучал ровно, но внутри всё сжималось. — Я искал тебя, — ответил Намджун просто. Юнги невольно сжал зубы. Искал. Конечно, искал. Как могло быть иначе? Он не знал, что сказать, что чувствовать. Всё смешалось — страх, боль, какая-то глупая надежда. Его руки вспотели, и он отнял их от двери, стиснув пальцы в кулаки. — Уходи, — наконец сказал он. Намджун не двинулся с места. — Юнги… — Уходи, — повторил он, голос дрогнул, но он не позволил себе поддаться эмоциям. — Ты не должен был приходить. Намджун смотрел на него долго. Внимательно. Его глаза, такие знакомые, изучали Юнги — его изменившиеся черты, тень усталости на лице, чужие янтарные глаза, скрытые под шляпой волосы. — Ты изменил цвет глаз, — тихо сказал он. — Я хотел, чтобы меня никто не узнал. — Я бы узнал тебя среди тысяч. Юнги глубоко вдохнул, пытаясь сохранять самообладание. Он не мог позволить себе дрогнуть. — Намджун, — голос его был тихим, но твёрдым, — ты можешь найти себе другого супруга. Молодого, здорового. Того, кто даст тебе наследника. Того, кто сможет быть рядом, не принося только боль и разочарование. Он хотел, чтобы это прозвучало убеждённо. Он хотел, чтобы Намджун поверил в это, потому что сам Юнги не верил. Но Намджун не отвёл взгляда. Он смотрел прямо, пронзительно, будто видел Юнги насквозь. — Мне не нужен другой, — сказал он, голос низкий, хрипловатый, исполненный усталости и чего-то ещё, тяжёлого, неизбывного. — Даже если он подарит мне дюжину детей. Юнги почувствовал, как внутри него всё сжалось. Как будто чьи-то руки стиснули его сердце — не больно, но сильно, так, что дышать стало тяжело. Радость. Надежда. Облегчение. Они вспыхнули в нём ярко, почти ослепительно. Он не был заменим. Не был просто фигурой, которую можно было бы вычеркнуть из жизни Намджуна. Но вместе с этим пришла и злость. Намджун снова принимал решения за него. Снова шёл напролом, будто его слова, его желания не имели значения. Юнги сжал челюсти, злясь не только на Намджуна, но и на себя. На свою слабость. На то, что сердце его билось чуть быстрее при этих словах. — Ты всегда такой, — наконец, выдохнул он, вцепившись пальцами в дверной косяк. — Всегда решаешь за меня, всегда думаешь, что знаешь лучше. Он поднял взгляд, полный противоречий, и встретился с глазами мужа. — А ты хоть раз подумал, что мне тоже нужен был выбор? Что я не могу просто вернуться, как ни в чём не бывало? Голос его дрожал, но не от слабости — от накативших эмоций. Он не знал, чего ожидал от этой встречи, но точно не этого. Не того, что его сердце предаст его так легко. Намджун смотрел на него молча, изучающе, будто пытался заглянуть в самую глубину его души. — Разве у тебя не было выбора, Юнги? — тихо спросил он, и в голосе его не было ни злости, ни обвинений, только усталость и… боль. — Ты выбрал уйти. Выбрал оставить меня. И я… — Он провёл рукой по коротким волосам, будто вспоминая, насколько они были длинными в прошлой жизни, той, где Юнги ещё был рядом. — Я не остановил тебя. Он выдохнул, его плечи опустились, как будто вся тяжесть мира давила на них. — Я не хочу принимать решения за тебя, Юнги. Но я и не позволю тебе принимать их за меня. Если ты скажешь мне уйти, потому что ты этого хочешь, я уйду. Но если ты говоришь мне уйти, потому что думаешь, что так будет правильно для меня… Он покачал головой. — Это не твой выбор. Это мой. Он должен признать свою вину, но не так, как Юнги ожидает. Не словами «я виноват», а словами, которые Юнги не сможет отбросить как пустые оправдания. — Я не защитил тебя. Юнги замер. — Я должен был быть рядом, а не только держать твоё тело, когда ты уже падал. Я должен был видеть, что тебя ломает, но я ничего не видел. Не потому что ты прятался. А потому что я был слеп. — Намджун… — Я дал тебе этот выбор. Пусть и невольно. Ты выбрал уйти, потому что не видел другого выхода. Это моя вина. Но теперь я даю тебе другой выбор. Ты можешь уйти снова. Я не буду тебя держать. Я не стану преградой. Он сделает шаг назад. — Но если ты останешься… Я обещаю тебе, что мы найдём способ жить. Без дворца, без этих стен, без всех, кто шептал тебе в спину. Если ты скажешь, что не хочешь возвращаться — мы не вернёмся. Я выберу тебя, Юнги. В любое время, в любом месте. Я выберу тебя. Намджун предлагает выбор. Настоящий выбор. И впервые за долгое время Юнги почувствует не страх, а надежду. Он всё ещё будет сомневаться. — А если я снова сломаюсь? — спросит он тихо. Намджун улыбнётся, грустно, но тепло. — Тогда я соберу тебя обратно. Сколько бы раз ни пришлось. Юнги понимает, что Намджун не ждёт от него совершенства. Что он не обязан быть сильным всегда. Что он может быть собой — сломанным, исцеляющимся, живым. И тогда, спустя долгую тишину, он выдохнет: — Тогда… тогда не уходи.