Дьявол ночи (прикоснись же ко мне)

      Перевозбуждение никогда не было словом, которое, как Стайлз думал, коснется его. На самом деле, он бы сказал, что большую часть своей жизни он скорее находился на совершенно противоположном диапазоне — скука и вечные поиски чего-то нового, чем можно себя занять, дать своему геперактивному мозгу пожевать и прогнать все нервозное волнение, которое приходило от недостаточного стимула, от его внимания, которое рассеивалось слишком легко. Затем случилась его магия, что все время гудела под кожей, всегда ищущая новые способы высвобождения и всегда, всегда жаждущая еще, против чего он никогда по-настоящему не возражал. Это было захватывающим и идеально подходило его любознательной натуре: выяснить, как существовать в гармонии со своими новыми силами, как держать их удовлетворенными и спокойно текущими прямиком бок о бок с его кровью. И... ну...       С тех пор, когда он наконец-то отдался Пустому, когда их взаимосвязь превратилась в бесконечную парную связь, стало намного легче удовлетворять все его другие желания — демон всегда более чем рад выжать любую последнюю каплю чувства из Стайлза, оставляя его совершенно изнуренным и удовлетворенным. Это было идеально, до сих пор. Пустой также был именно тем, кто действительно ввел данное понятие в его жизнь, безжалостный и жаждущий всего и вся, что Стайлз дал бы ему, никогда неотступающий, пока не получит все и больше. Но Стайлз обожает это, то, как демон может довести его прямо к острейшему краю наичистейшего боли-удовольствия и удерживать там, пока он не станет плачущей, умоляющей кашицей — доводя его к пропасти перевозбуждения и дальше, играясь на его чувствах, словно Стайлз был создан для этого, создан для каждой прихоти и желания демона-лиса, более чем счастливый выгнуться всяким и любым образом, которого Пустой попросит от него. Но это приятная часть — часть, которую Стайлз любит и лелеет, и от которой никогда не смог бы отвернуться, но то, что происходит сейчас...       Потирая болящие глаза, Стайлз борется с порывом бросить все это к черту и просто пойти лечь — до самого, пожалуй, важного экзамена этого семестра осталось три дня, и Стайлз должен усердно и упорно учиться, однако вместо этого с трудом может сконцентрироваться на тетрадях прямо перед ним. И это не типичная рассеянность, к которой он привык за всю свою жизнь — нет, с тем он уже знает, как справляться, но это... Это совсем другое чудовище.       Последние несколько дней он едва ли мог высидеть на лекциях: каждое изменение тона в голосах профессоров, каждый скрежет стула по полу такие раздражительные для ушей Стайлза, что он дергался каждый раз, высоко приподнимав плечи, будто те могли помочь приглушить мир вокруг него. Боже, он даже не хочет думать о том, как бы данное ощущалось, если бы его чувства были сильнее, чем они есть сейчас; просто шепчащие голоса сокурсников были для него слишком в любой конкретный момент. Яркие лампы над головой тоже ни разу не помогали, заставляя его щуриться так сильно, что глаза слезились и болели в течение нескольких часов — он был настолько измотанным в конце дня, что мог практически лишь пойти спать. Ни одна из записей, которые он пытался записать, не имеет никакого смысла сейчас, и Стайлз также не помнит, о чем была речь — обычно он мог вспомнить большую часть материала просто от того, что слушал, однако в эти дни кажется, будто он не запомнил ничего из уроков. Экзамен стремительно приближается, и все больше и больше кажется, словно его сознание просто не собирается сотрудничать, измученное и ноющее внутри головы.       Со вздохом Стайлз упирается лбом на ладони и опускает взгляд на страницы за страницами материала, стараясь прочитать слова, которые отказываются иметь смысл в его мягком мозгу. Постоянное давление продолжает давить на череп изнутри, грубое и настойчивое, сосредоточенное в передней части головы, но также настолько распространенное, что кажется, будто нет ни одного незатронутого уголка мозга; все и любые мысли взбиты, как яичница, которую он ел этим утром — тоже без особого аппетита: тошнота накатывала на стенки желудка, словно волны на берег, не сильная, зато достаточно заметная, чтоб сделать прием пищи скорее рутиной, нежели чем-либо другим. Даже потрясающий куриный суп с лапшой, который Пустой принес ему, не вполне показался на вкус таким же, каким должен быть на языке — и у Стайлза есть гложущее подозрение, что демон прошел весь путь до Польши, чтобы достать ему немного нормального rosół. Просто почему он сделал это — остается загадкой, хотя неделя была уже довольно странной, и учитывая, что Пустой все время приносил ему еду — при этом приятную, — он бы предположил, что демону просто было скучно, и он искал развлечение. Не то чтобы у Стайлза было время или намерение для чего-либо в эту неделю — между сезоном финалов, что находился в полном разгаре, его не отвечающим мозгом и неполным рабочим днем, сжирающим свободное время, казалось, что ему едва ли вообще удавалось получать некоторых вечерних объятий и несколько поцелуев тут и там от своей пары. Уже действительно прошла... черт подери, действительно прошла неделя. На полпути прочтения одного и того же предложения третий раз подряд без осмысления хоть чего-то из того, что оно выражает, Стайлз ругается себе под нос и откладывает ручку у себя в руке — она издает глухой звук на деревянной поверхности, вынуждая его вздрогнуть. — Ну, вот, черт возьми, и все, — мямлит он, руками грубо растирая лицо, прежде чем он, в конце концов, отталкивается от стола.       Солнечный свет, проливающийся вовнутрь через окно, уже приглушен наступающим сумраком, но довольно скоро он будет устранен огнями квартала — они, может, и живут в спокойном районе на окраине города, однако ночи все равно гораздо более бодрые, чем были у них дома в Бейкон Хиллс, так что даже сейчас достаточно ярко, чтобы заставить его прищуриться. Прикрывая ладонью глаза, пока он подходит к огромному окну их спальни, Стайлз опускает темные жалюзи, которые они установили, и закрывает тяжелые шторы поверх них, просто в придачу — это делает комнату практически совершенно темной, и Стайлз наконец-то может выдохнуть в облегчении. Постукивая по стене, чтобы активировать все другие звукоизоляционные сигилы, которые он наложил на месте — обрезая все шумы и снаружи, и изнутри от проникновения внутрь или наружу, — он снимает одежду прямо там же, где и стоит, не заботясь о том, куда она приземляется, и — наконец — заползает в постель.       Выпуская из грудной клетке негромкий стон, Стайлз сворачивается под мягкими простынями, сбивая одеяло вокруг своего полуобнаженного тела так плотно, насколько возможно — и как бы ему ни нравилось поворчать на Пустого за то, что тот вечно приносит новые дорогие комплекты, когда они им действительно не нужны, он не может отрицать, что они ощущаются абсолютно изумительными на коже, особенно с тем, насколько он, похоже, чрезмерно чувствительный ко всему. Окончательно устраиваясь, Стайлз вжимается лицом в подушки, пока обнимает другую близко к груди, небольшой скулеж застрял внутри легких — единственное, чего ему не хватает в этот момент в его коконе тепла и уюта, это самого демона, и, оу, неужто Стайлз скучает по засранцу несколько яростно. Где вообще его пара, когда Стайлз нуждается в нем здесь так сильно (настолько), что это причиняет боль?       Окей, многое из этого — странная чувствительная перегрузка, которая была у него в течение значительной части этой недели, но сейчас (наконец-то в одиночестве в их кровати, укутанный в их простыни, с совершенно затемненной и заглушенной комнатой) его инстинкты взывают к своему отсутствующему партнеру, к тому, кто всегда приносит ему облегчение всякий раз, когда ему это необходимо, каким бы оно могло ни оказаться. И его магия продолжает жужжать под кожей, неспокойная и несколько сердитая, словно злясь на него по каким-то причинам, которые Стайлз не может начать понимать; его разум слишком переполнен напряжением, давящим на череп, голова одновременно и чересчур тяжелая, и воздушно-легкая на плечах, а его чувства чрезмерно оголенные и восприимчивые к малейшему раздражителю, но все же его магия продолжает гудеть недовольным тоном, таким же раздражающим, как звук мела по доске.       Стайлз нахмуривается, втирая лицо в подушку. Если вдуматься, во всем этом беспорядке этой текущей недели он ни разу не выпустил магию, чтобы сжечь ее проклятье — она нуждается в разрядке так же сильно, как и он, если не больше, и это стало естественным: находить способы для нее, чтобы сделать так. С чем еще больше, нежели нет, Пустой всегда выручал его — тем более что его магия, казалось, была довольна течь с отливом их разделенного удовольствия, быть может, находя в нем жизненную силу и энергию, что процветали, а затем обосновывалась прямо рядом со Стайлзом каждый раз, когда его пара проводила свое влюбленное время с ним. Хотя... возможно, это было также отчасти из-за того, насколько вымотанным он всегда бывает после.       Нечто плотное и ноющее захватывает грудную клетку Стайлза, пока нехватка своей пары растет, пустое и отдающееся эхом в абсолютной тишине вокруг него, в отсутствии прохладного прикосновения Пустого, его глубокого, урчащего голоса, его теплых мягких губ. Стайлз давится хныканьем, небольшая мелочь в глотке, пока пальцы тянутся мягко задеть черную руну на грудине, прямо над его сердцем. Это, скорее всего, ничего не сделает, если Пустой увлечен чем-то, чем бы он ни занимался на другом конце мира и их связи — вероятно, питается, однако сложно подглядеть, когда они так далеко друг от друга, и Стайлз едва ли может сфокусироваться на функционировании просто самостоятельно, — но, тем не менее, Стайлз пробует заглянуть в их взаимосвязь, пробует послать самую маленькую струйку просьбы, мольбы, надеясь, что она привлечет внимание его пары. Затем он отступает, уже вымотанный сверх того, что должно быть нормой, но слишком нервный от гула магии в венах и разума, перемешанного внутри черепа, чтобы отдохнуть, провалиться в сон и, может быть, проснуться с сильными руками на своей талии и острой улыбкой у затылка.       Он не уверен, сколько времени прошло — могли пройти минуты, могли пройти часы, возможно, он даже задремал в какой-то момент, — но наконец-то покрывала шелестят. Прохладный воздух проскальзывает под одеяло, заставляя его задрожать, однако, прежде чем он сможет озвучить свое возражение, Пустой обвивается вокруг его преимущественно обнаженного тела, вровень на фоне спины и с сильной рукой вокруг живота, когда простыни оказываются надежно заправленными вновь, и Стайлз выпускает дрожащий выдох; облегчение такое сильное и воздушное в груди, что оно приносит тонкую пелену слез на глаза.       Со слабым хныком на губах, Стайлз отталкивает подушку, которую обнимал, предпочитая захватить в объятие руку своей пары, такую уверенную и идеальную на своей талии. — Ш-ш, солнышко, — шелестит демон, его рот нежный на задней стороне у него шеи, приглушая свой голос кожей Стайлза, словно для того, чтобы исключить раздражение его слуха — слова скорее чувствовались, нежели слышались, когда Стайлз вздрагивает.        Он пытается подтолкнуться ближе к своей паре, подбадриваемый тем, как с готовностью Пустой притягивает его; демон также скользит одной рукой под его подушку, чтоб Стайлз мог лежать на ней, обнимая его так же идеально, как и всегда. К этому моменту они лежат друг напротив друга совершенно ровно, и все же — почему-то не кажется, что достаточно. Присутствие демона успокаивающее, какое оно всегда, часть беспокойной магии Стайлза утихомиривается, когда их связь расширяется и стучится меж ними, чтобы та могла без труда протекать через нее, но голова Стайлза остается невероятно тяжелой; нет никаких сформированных мыслей, которые имели бы хоть какой-нибудь смысл — и, тем не менее, он жаждет.       Пустой протискивает колено между ног Стайлза, шелковая ткань его спальных штанов прохладная и гладкая на фоне кожи того, распределяя пальцы по животу, пока Пустой проводит носом по загривку Стайлза — потом он издает недовольный звук, едва ли слышимый, посколько он остается у него в горле, будто он не совсем хотел его выпускать. — Что такое? — спрашивает шепотом Стайлз, так тихо, что выходит почти беззвучно, но с острыми чувствами Пустого и их взаимосвязью громкость редко имеет значение. Рука вокруг середины тела сжимается, ладонь поднимается выше по его животу, и он перемещает собственную, чтобы накрыть ее, переплетая пальцы меж пальцами Пустого. — Тебе больно, — отвечает демон, практически рычит тем образом, когда его голос рокочет, вибрация всевозможно прекрасная у спины Стайлза, как мурлыкание, однако недовольство также присутствует в его голосе, упрек даже — хотя ненаправленный в сторону Стайлза, — но я не могу забрать ее. И я не знаю почему, — нахмурив брови, Пустой утыкается лицом Стайлзу в шею, оставляя и разделяя запах на нем так тщательно, словно один жест смахнет боль, которую он не может поглотить.       Сердце Стайлза сильно сжимается в груди, когда он тяжело сглатывает, сразу же вспоминая все маленькие моменты в течение этой недели, когда его пара прикасалась и разделяла с ним запах чуть более настойчиво, чем обычно; Пустой, должно быть, был в ярости от того, что его привычные трюки оказались, по существу, бесполезными. И данная мысль наполняет Стайлз и благодарностью, и проницательной болью за свою пару. — Это не больно, — заверяет он, сдвигаясь совсем слегка, чтобы он смог оглянуться на Пустого — не то, чтобы он мог особо видеть в кромешной тьме, но его демон понимает намек, соединяя их носы вместе. — Это просто... крайне неприятно. — Если бы только данное делало это лучше, не просто другим...       Пустой сдвигает руку, поднося пальцы, чтобы легонько провести по щеке Стайлза, под подбородком — Стайлз обвивает свою вокруг предплечья Пустого, чуть ниже локтя, утешаясь тем, что может держаться за свою пару. — Что тогда тебе необходимо от меня, лисенок? — спрашивает демон, о, так мягко, такой нежный и успокаивающий, каким Стайлз никогда не слышал его. — Скажи мне.       Стайлз облизывает губы, сознание все еще в мешанинах, пока он пытается придумать что-то, хоть что-нибудь, что сказать своей паре, уверить, что есть способ, как тот мог бы помочь, мог бы принести ему утешение. Его магия жужжит, штырями и иглами плывет по венам, требовательная и разгневанная тем, что ее игнорируют.       Корчась на месте, Стайлз кривится — и может практически видеть хмурость, поднимающуюся на лице Пустого. — Стайлз?       Он вытягивает руку, каким-то образом в состонии найти шею Пустого и обвиться пальцами вокруг задней части, движение прижимает его еще ближе вровень к своей паре. Притягивая своего демона, Стайлз тянется за поцелуем, слабый тихий звук слетает, когда Пустой тут же следует, его рот мягкий и горячий, когда он раскрывает того, медленно вылизывая между приоткрытых губ, будто выпивая капельки его удовольствия прямиком с языка. Он глубокий и неторопливый, и такой настойчивый, как и все всегда бывает с Пустым, работая более идеально, чем он мог бы ожидать от отталкивания непрерывного давления в черепе на дальние уголки сознания — вместо него сладкий-сладкий туман возбуждения выплывает на передний план.       Их дыхания тяжелые и резкие, когда они отдаляются, и Стайлз взмахивает бедрами, лишь совсем легким движением, прикусывая губы от едва слышного рычания за спиной. — Ты мог бы попробовать отвлечь меня, — предлагает он голосом, что едва громче хриплого шепота, переплетая пальцы с короткими волосами на затылке его демона. — Попробовать? — повторяет Пустой, мурлыкание поднимается в его грудной клетке, которое такое глубокое и низкое, что оно — чуть ли не прелестный массаж на спине Стайлза. — Тебе действительно следует знать лучше, чем дразнить меня, котенок, или ты забыл, кому ты принадлежишь? Может, мне стоит напомнить тебе.       Стайлз вздрагивает, остро осознавая, что нога протиснута между его собственными, а рука неспешно поднимется к животу, к груди — Пустой прикасается когтем к его соску, и стон срывается непрошено, а спина выгибается к прикосновению. — Или, быть может, ты просто так отчаянно нуждаешься в этом, а? Как давно это было, любимый? Неделю? Даже больше? — поддразнивает его Пустой, это довольно ясно, но слова все равно туго оборачиваются вокруг сердца Стайлза — потому что наверняка так оно и было, а Стайлз даже не осознавал, что так много пренебрегал своей парой. Затем Пустой резко сжимает его сосок, и искра боли выстреливает прямиком в бедра, такая горячая и электрическая, что Стайлз забывает обо всем остальном на небольшом, хрипловатом стоне. — Это вправду было очень давно, понимаю. Уже становишься таким возбужденным и нуждающимся во мне, когда я еще почти ничего не сделал, не правда ли? — и Стайлз очень-очень такой, лакомый жар распространяется в бедрах, пока его эрекция начинает натягиваться на фоне нижнего белья. Пустой посмеивается, дергая за сосок достаточно резко и сильно, что тот ахает, всем телом толкаясь к демону. — Похоже, мне придется хорошенько позаботиться о тебе этой ночью, котенок. Что скажешь? — Пожалуйста... — Стайлз снова выгибается к своей паре, отчаяние медленно поднимается по всей его сути, дабы взобраться еще выше и выше, чем дольше Пустой продолжает свое дразнение. — Тс-с, милый, — шикает ему Пустой, потираясь носом и щекой о шею Стайлза. — Я дам тебе то, что тебе нужно.       Тонкий скулеж прилипает к задней стенке горла, но потом Пустой покусывает его за ключицы, его зубы острые, а рот — целеустремленный, ладонь вновь опускается на живот, бедро — и, наконец, к его эрекции, горячей и пульсирующей под тонким материалом боксеров. Но Пустой не делает движения, чтобы оттянуть их, нет — взамен этому он дотрагивается пальцами к члену Стайлза поверх трусов, пробуждая практически жестокое содрогание в ответ. — Пустой... — стонет Стайлз, умоляет, на самом деле, однако Пустой опять шикает ему, оставляет резкий укус на задней стороне уха — такое же напоминание, как и приказ. Стайлз тихо скулит в груди, но все равно отдается сладкой пытке.       Пустой смыкает пальцы вокруг члена Стайлза, потирая большим пальцем головку через намокшую ткань, якобы безразличный ко всем маленьким хныканьям, разливающимся с губ его пары, пока он продолжает кусать и покусывать синяки на шее Стайлза. Прижимаясь к демону, Стайлз сотрясается от ощущения медленно наполняющегося члена Пустого, утолщающегося, такого длинного и идеального напротив его задницы — затем что-то мягкое и бесплотное легонько касается живота, поднимаясь к груди, и цепляется за сосок, практически как перышко. Дрожа, Стайлз выгибается дальше к новому ощущению — даже лишь мысль о том, что это на самом деле такое, скапливает лютый жар в бедрах. — Вот так, котенок, — хвалит демон, голос — медово-густой и сладкий, как патока, — такой хороший для меня.       Стайлз скулит, протяжно и низко, вжимаясь бедрами в свою пару в безмолвной мольбе — Пустой хихикает, но, наконец, забирается рукой под боксеры Стайлза и берет его пульсирующую эрекцию, задавая темп настолько медленный и лишь достаточно плотный, что это едва не усиливает нуждающееся нечто в сути Стайлза в абсолютное физическое отчаяние, которое вынуждает его извиваться и стонать ради большего. Дрочка — не совсем то, что было на уме Стайлза, не с этим идеальным членом, трущимся о его зад с каждым небольшим движением, которое он совершает, но он не собирается жаловаться. И по всему, что он знает, у Пустого могут быть свои собственные планы на эту ночь. Которые... В этот момент другое мягкое легкое, как пушинка, ощущение прикасается к задней части ляжки, прямо там, где она встречается с изгибом его задницы, и становится ясно, что у него они есть. Стайлз дрожит, предвкушение вспыхивает так жарко и ярко в его естестве, что оно вызывает у него головокружение. — Полегче, лисенок, — успокаивает Пустой, удерживая свои поглаживания настолько раздражающе легкими и неторопливыми, что Стайлз готов был бы придушить его, если бы уже не был в таком отчаянии и увлеченным всей этой игрой, в которую они уже долго играют. — Будь хорошим и сможешь кончить, когда захочешь.       Очередной стон прилипает к языку — это такая редкость, что он получает разрешение так быстро, так легко, но это также заставляет его продержаться настолько долго, насколько возможно, просто чтобы доказать, каким хорошим он может быть для своей пары. И... — Сколько... — яростное содрогание прорезается через его слова, когда то мягкое бесплотное прикосновение залезает под боксеры, поверх изгиба задницы и между ягодиц, дразня его за ободок дырочки маленьким, как у котенка, облизыванием. — Сколько раз? — его голос не более чем хриплый стон, бедра бесстыдно трутся об это ощущение, которое не сдвигается даже на сантиметр, двигаясь прямо с ним.       Улыбка Пустого над шеей такая же острая, как и его зубы. — Столько, насколько у тебя хватит сил.       В нем, наверное, сил на не более двух, но Стайлз все равно хнычет высоко в горле, проходящая через все тело дрожь раскачивает его напротив Пустого, когда это бесплотное чувство вторгается, такое гладкое и шелковое, что оно скользит внутри без сопротивления, раскрывая его так же восхитительно, как сделали бы пальцы Пустого — и Стайлз настолько привык принимать свою пару, открываться для него когда и как бы демон ни захотел его, что это лишь вспыхивает с более жарким наслаждением в его бедрах, таким резким и пронзительным, что он хнычет, уже танцуя на краю, однако слишком далеко, чтобы упасть. — Пожалуйста! — молит он, разум туманен и не в состояние решить, должен ли тот поддаться бедрами назад к Пустому или вверх — к руке, двигающейся так мучительно медленно на его члене. — Тише, котенок, тише, — шикает Пустой на него опять, наконец-то — наконец-то — толкая свой длинный толстый член в зад Стайлза, наряду с тем ощущением, что раскрывает его и потирается о то прекрасное, трепетно-сладкое местечко снова и снова, и снова. — Я же сказал: когда захочешь. — Стайлз скулит, умоляет, серьезно, отчаянно пытаясь прижаться к прикосновению, которое не меняется, такое же непреклонное, каким всегда бывает Пустой, задевая простату в самом приятном давлении, просчитанном, дабы вознести его выше и выше, и выше до тех пор, пока не покажется, что он собирается взорваться, но он не может... не может. — Оу, — ухмыляется Пустой, остро и практически злобно под его ухом, — тебе нужно, чтобы я сказал тебе, не так ли? — Да! — призывает Стайлз, голос тонкий, будто ему не удалось ничего большего, кроме хриплого полушепота-полу-стона — Да, пожалуйста!.. — Тише, — шелестит Пустой, напрягая руку вокруг члена Стайлза, пока бесплотное прикосновение твердеет, ускоряется. — Такая прекрасная пара, — хвалит он, так низко и сладко, и нежно, в то время как его ладонь отнюдь не такая: жесткая, уверенная и требовательная; Стайлз подталкивается, хныкает... — ты можешь кончить для меня сейчас, котенок.       И он кончает — извиваясь и содрогаясь, а маленькие стоны проливаются из приоткрытых губ. Прикосновение не ослабевает, потираясь о простату полностью дрожаще и сладко, пока наслаждение пульсирует через все его тело, мышцы сжимаются и разжимаются, а жар горит так высоко, что смахивает все остальное. Пустой продолжает надрачивать в течение его оргазма медленным, размеренным темпом, носом вжавшись в шею Стайлза и вдыхая полной грудью; когда тот, наконец, начинает успокаиваться, рука Пустого ласкает, а то бесплотное давление плавно отступает, оставляя его опустошенным и задыхающимся, сокращаясь вокруг ничего, где должен быть узел, чтобы держать его полностью раскрытым и полным.       С дрожью, что все еще сотрясает все тело, Стайлз протягивает руку назад к своей паре — тянет Пустого, пока он приближается и скулит в поцелуй, что следует за этим, медленный и беспорядочный, и столь же страстный, сколь и всегда. Когда они отдаляются, Стайлз не может удержаться от того, чтобы не украсть еще парочку — магия утихомирена в крови с идеальной разрядкой, которую его пара обеспечила, однако часть него осталась обездоленной, по-прежнему желающей того, что он должен был получить.       Медленно, немного нерешительно, он толкается бедрами назад, вздрагивая, когда член Пустого идеально вписывается к его заду — прежде чем демон сможет произнести хоть что-нибудь, он приподнимается в очередной поцелуй, ловя его губы в гораздо более грязном, более глубоком слитии ртов, которое Пустой тотчас же возвращает; низкий рык вибрирует в его груди. И когда тот вылизывает его открытый рот, так горячо и голодно, Стайлз убирает руку и тянется вниз, скользит ею под шелковые спальные штаны Пустого, пока не сможет обернуть пальцы вокруг этого аппетитного члена. Они оба стонут тогда, дыхания перемешаны между их соединенными губами, и Стайлз скользит ладонью по впечатляющей длине, его хныканье застревает в глотке, когда он может чувствовать легкую опухлость на основании. Это не продлится долго, но, черт, Стайлзу крайне нужно это. — Пустой, прошу... — тихо молит он, глаза уже чутка влажные от силы его предыдущего оргазма — его магия делает рефрактерный период практически несуществующим, но легкая грань сверхчувствительности, похоже, сохраняется и сейчас, и она лишь делает все более лакомым.       Пустой вскидывает бедра к поглаживающим движениям Стайлза, рычание вибрирует низко и глубоко у него в грудной клетке. — Все еще не насытился, котенок? — спрашивает он, легкий издевательский край присутствует в его словах, однако Стайлз только кивает, крадет наикротчайший поцелуй, с которым он может справиться — и то рычание обращается в нечто более похожее на мурлыкание. — Ну разве ты не отчаянный, нуждающийся малыш, — задумчиво говорит он, но Стайлз может распознать в этом тот довольный, восхищенный оттенок, который заставляет сладкую дрожь прокатиться по позвоночнику. — Пожалуйста, мне нужен он, — Стайлз извивается в захвате своей пары, остро осознавая, что рука Пустого до сих пор покоится на его полутвердом члене, под испачканной тканью боксеров, — мне нужен твой узел, пожалуйста... — Ну, котенок... если ты так любезно просишь.       Убирая руку, Пустой цепляется пальцами за пояс боксеров перед тем, как спускает их под зад Стайлза — но в остальном оставляет их на нем, вынуждая Стайлза выгнуться немного, чтобы давление ткани на его пульсирующую эрекцию не было слишком жгучим, но в то же время все еще очень присутствующим; и жар вспыхивает в его существе совсем выше из-за этого, что-то есть в том, что боксеры просто остаются надетыми на нем, пока Пустой трахает и сцепляется с ним узлом прямо здесь и сейчас, заставляя все его чувства абсолютно трепетать под кожей. И он не теряет больше времени, наклоняя бедра под углом и двигая рукой вниз по члену Пустого, пока головка не задевает ободок его входа, уже такая горячая и пульсирующая, что он почти входит в неистовство даже до того, как опустить себя на нее, насаживаясь до тех пор, пока она не проскальзывает внутрь. Его дыхание сбивается, и Стайлз замирает, лишь на секунду, однако Пустой лишь легко касается ладонью поверх бедра и не двигается дальше. Сглатывая, Стайлз вытягивает руку вперед, чтобы схватиться за простыни, и снова толкается назад — стонет высоко в горле, пока продолжает опускаться на ствол Пустого; пока член растягивает и раскрывает его так же прекрасно, как и всегда, и при этом неким образом постоянно ощущается совершенно по-новому. Когда его зад окончательно оказывается вровень к бедрам Пустого — едва заметная опухлость лишь больше идеального растяжения, — судорожный выдох вырывается из легких. И демон остро ухмыляется над его затылком. — Хороший котенок, — похвала соскальзывает как жидкий мед с его языка, зажигая жар глубоко внутри Стайлза обратно в ту отчаянную нужду, озвученную только в скулеже. Но уверенная рука Пустого обвивается вокруг его бедра в крепкой хватке, безошибочной в своем намерении, и Стайлз дрожит, его спина расплавляется в податливую и гибкую для своей пары. — Очень хорошо, солнышко, вот так, — утешает демон, сгибая вторую руку, дабы разместить ладонь на горле Стайлза, наклонить его голову назад, чтобы та лежала на его плече в совершенном подчинении. — Будь хорошим и позволь мне трахнуть тебя так, как тебе это нужно, котенок, — его голос рокочет на грани рычания, и Стайлз прикусывает свой стон, вздрагивая, когда то мягкое, шелковистое прикосновение вновь возвращается — обвиваясь вокруг его ляжки, широкое и практически пушистое по текстуре, затем сужается к колену, пока оно не огибается вокруг лодыжки, раздвигая его по ноге, которую Пустой уже протиснул между его. — После ты сможешь кончить на моем узле. Хорошо звучит, лисенок? — Да, пожа-а-алуйста... — он пробует повернуть голову назад, не совсем зная для чего, но Пустой встречает его на полпути — большим пальцем наклоняя подборок Стайлза просто идеально, чтобы он смог поймать его губы в мягкий поцелуй, нежный и неспешный, и медленно вылизывая его открытый рот, отдаляет свои бедра, после толкается в Стайлза, выпивая хныканье, что слетает из его рта.       Пустой задает темп такой же неторопливый, как его поцелуй, толчки длинные и глубокие, и наклоненные идеально правильно, чтобы тереться о простату Стайлза, удерживая практически постоянное давление на то трепетно-сладкое место, которое пульсирует и бьется в такт с его членом, стабильно сочащемуся в уже намокшем материале нижнего белья. Удовольствие выстраивается больше и больше, и больше с каждым взмахом, с каждым скольжением члена Пустого внутри Стайлза, совсем горячего и толстого, и лишь достаточно большого, чтобы причинить боль в самом головокружительно восхитительном смысле. Стоны и хныканья, что слетают с его губ, непрерывные теперь, и Пустой перемещается вниз по его шее, целуя и покусывая до глубоких ярких синяков на горле. В порыве смелости или отчаяния — или, может, сразу и того, и другого — Стайлз протягивает руку за спину, хватаясь за бедро Пустого, когда демон ускоряет свой темп, лишь чуточку, а узел на основании его члена набухает еще немного, растягивая Стайлза шире и шире каждый раз, когда он толкается внутрь. — Пу-у-усто-ой...— это скорее один долгий вой, нежели имя его пары, однако жар становится таким сильным и обжигающим, что Стайлз вот-вот готов расцарапать собственную шкуру; ему нужен он так чертовски сильно. — Тихо, — приказывает Пустой, на грани стали в своем голосе — он перемещает ладонь по горлу Стайлза, к подбородку, пока он не сможет проникнуть двумя пальцами в его рот, надавливая на язык. — Будь хорошим, я сказал. Или я поменяю свое мнение. А мы не хотели бы это, не так ли?       Стайлз скулит, лихорадочно качая головой, когда свежая слюна наполняет рот — Пустой ухмыляется, пальцами работая во рту Стайлза, будто трахая его лицо, как обычно сделал бы; и это гораздо, гораздо горячее, чем Стайлз мог бы себе вообще представить, что он дрожит, образы обо всех тех разах мелькают в сознании и горят низко в бедрах. — Хороший котенок, — бормочет Пустой, скорее мурлыкая, нежели что-либо еще, и он ускоряет свои толчки: более короткие, зато по-прежнему настолько глубокие, насколько он может сделать их, припухший узел протискивается и растягивает Стайлза еще более и более открытым, однако ни разу недостаточно набухший, чтоб скользнуть внутрь и зацепиться. Хныканье образовывается в его легких, ладонь Стайлза сжимается на бедре Пустого, пока он пытается продержаться, посасывает эти пальцы в своем рту, как он делал бы с членом Пустого. — Очень хорошо, любимый, продолжай в том же духе. Ты кончишь на моем узле и только на моем узле. Я знаю, ты сможешь, не правда ли, котенок?       Стайлз озвучивает свое одобрение стоном, всецелое согласие, отчаянную нужду, что пылает настолько горячо, что она нестерпимая, и дрожит до самых костей, когда мышцы начинают сжиматься, а наслаждение распространяется и нарастает, и такое, такое, такое чертовски близкое. Да, да, черт, ему нужно... нужно, пожалуйста! — Что за идеальная пара для меня, — шепчет Пустой и резко толкается, проскальзывая полностью внутрь Стайлза, и узел застревает у того в заднице и разбухает, раскрывая и растягивая, и заполняя его настолько идеально, что его скулеж превращается практически в крик, пока он рушиться в собственный оргазм, трясясь так сильно, что демону приходится крепко обнять его, держать его неподвижным, пока удовольствие плывет между ними обоими, яркое и жаркое, и пульсирующее как само сердцебиение жизни.       Дрожа и встряхиваясь, когда оно воскрешается вновь, каждый раз, когда он чувствует разрядку своей пары столь же остро, сколь и свою собственную, Стайлз не может не толкнуться к Пустому еще раз: насладиться его толстым пульсирующим членом, разбухшим узлом и тем, как глубоко и идеально плотно он вставлен внутри его зада, изливаясь ленивыми струйками спермы на фоне своей горячей плоти, зажигающих жар в самых восхитительных смыслах. Долгими моментами позже, когда все потихоньку угасает в лишь прелестный отголосок, что разливается время от времени по его бедрам, у Стайлза не осталось никаких сил, и он, наконец, расплавляется в объятии его демона, теплый и довольный. — Останься, — единственное, что ему удается произнести. Его разум — мягкий пух внутри черепа, а мышцы во всем теле совсем расслабленные и податливые. — Не собираюсь никуда уходить, солнышко, — заверяет демон, притягивая его близко, пока испачканные боксеры понемногу сползают по ногам и спадают с них. Мягкое, шелковистое прикосновение до сих пор остается на месте вокруг его ноги и талии, даже с рукой и ладонью Пустого, обнимавшими его рядом с животом.       Уборка короткая и быстрая, и проходит мимо Стайлза еще до того, как он успевает заметить большую ее часть, но даже тогда Пустой не делает ни движения, чтобы отделить их; бедра все еще вровень по отношению к его заднице, а узел прекрасно и уютно находится внутри Стайлза, держа его идеально заполненным и открытым.       Хорошо, его магия удовлетворена на этот момент, однако нет ничего, дабы сказать, что ему не понадобится еще немного утром. И... ну. Заснуть на члене Пустого лишь для того, чтобы медленно проснуться покачиваемым на нем, уже горячем и пульсирующем от удовольствия глубоко в своем существе, — вероятно, один из, если не самый любимый способ для Стайлза, чтобы пробудиться. Так что он определенно не возражает против этого, ни капельки. И, судя по негромкому хихиканью у своего затылка, Пустой должен согласиться. — Отдыхай, лисенок, — шелестит он, носом водя по шее Стайлза, когда он обнимает того немного сильнее, самое низкое из мурлыканий вибрирует в спине Стайлза, такое же успокаивающее, каким только присутствие его пары могло бы вообще быть.       С довольным вздохом Стайлз размещает руку поверх руки Пустого и переплетает их пальцы вместе, обнимая ее ближе к своей груди, когда он погружается в сон — наконец-то в состоянии отдохнуть.