Сгорай

      — Я хочу понимать, что там произошло.       Мне едва удалось открыть глаза, когда он сделал это прямое обращение. К счастью, Роджа в момент произошедшего не было в пределах квартиры Рейса, так что он не мог ничего сказать относительно той ситуации. А поскольку я никогда не грубил при Дюруа и в принципе большую часть своего времени вёл себя сдержанно и терпеливо, то Ланс, выбирая между версией своего потенциального бизнес-партнёра и моей, охотнее поверил в мои слова.       Признаться, его разумное поведение было неожиданным, особенно учитывая, что сам я уже морально готовился к продолжению уничтожения моего тела под побоями. Но его скептичность в очередной раз доказала, что он не способен на действительно жестокие вещи.       Состояние, в котором я оказался, вынудило его отправиться со мной в клинику, где меня смогли бы должным образом подлатать, а заодно и обследовать на наличие переломов, сильных ушибов и сотрясения.       И, к моему счастью, всё прошло ровно так, как я и планировал. Неутешная ложь про головокружение и сильную боль в рёбрах сделала своё дело, заставив врачей настоять на том, чтобы я остался под наблюдением хотя бы на пару дней.       Ланса, мягко говоря, данный расклад не то, что расстроил, но сильно насторожил и вынудил давить злобу на саму эту ситуацию, в которую я же его и загнал. Но знай он это наверняка, ничем хорошим бы это не закончилось.       Роджу запретили находиться в палате, поэтому ему пришлось остаться по меньшей мере в главном холле у ресепшн, что давало мне изрядное преимущество.       Но меня не беспокоило состояние организма, не интересовали методы столь необходимого лечения. Я пропустил мимо ушей совершенно всё, что говорили врачи и медсёстры, молча смотря в окно и отсчитывая минуты до наступления ночи.       Как только больница затихла, в коридорах погас свет, а на улице опустилась темнота, я припал руками к подоконнику и под всеми возможными углами оглядел территорию снизу. Самая обычная едва освещённая улица без какой-либо охраны.       Третий этаж открывал широкие возможности для побега, если бы я только сумел разобраться с методом блокировки открытия окна. Вертикальный механизм был закрыт поворотным ключом-ручкой, которая, разумеется, ради безопасности пациентов на данный момент отсутствовала. Рама отказывалась двигаться вверх, несмотря на все усилия, которые прилагали мои руки.       Я огляделся по сторонам, перебирая в голове варианты того, чем можно заменить ручку. Отвёртка? Откуда она в больничной палате? Нож? Слишком тонкий. Нож... Взгляд упал на обеденную зону, на круглом столе которого осталась нетронутый ужин. Я начал откладывать в сторону все столовые приборы, поданные вместе с вечерней порцией еды. Ложка и вилка... Металл оказался слишком тонким и мгновенно бы погнулся от любой попытки стать рычагом для окна. Однако ничего не мешало мне использовать один из бинтов с руки и плотно связать приборы вместе, дабы получить один единый более плотный металл.       Он-то и смог плотно, но неуверенно сесть в паз для ручки. Форма не подходила. Пришлось провозиться с этой затеей по меньшей мере с полчаса, прежде чем механизм поддался и начал медленно поворачиваться каждый раз, когда я прикладывал максимум своих сил, давя всем весом на раму окна, чтобы та находилась настолько низко, насколько это было возможно.       Наконец, блокировка заняла своё крайнее положение и больше не поворачивалась. Я откинул своеобразный и уже не единожды гнутый «рычаг» на подоконник, схватился трясущимися руками за раму и потянул её вверх. Окно открылось, но лишь на половину, как и положено было в традиционных английских окнах. Эдакая трудность для грабителей. Но мне всё равно удалось бы поместиться в узкий проём, если аккуратно перекидывать наружу сначала нижнюю часть тела.       Ещё через двадцать минут у меня появился готовый канат из постельного белья. Часть, принадлежавшая до этого трём наволочкам, оказалась на насколько раз привязана за трубу отопления. Это был не самый надёжный вариант с чересчур огромным шансом того, что давление от подобного веса её запросто переломит, я рухну вниз, а в палату на громкие звуки тут же сбегутся сотрудники больницы. Но других вариантов, увы, не нашлось. Больше здесь не было предметов, которые были бы прочно закреплены к стене или полу.       Я перекинул канат в теперь уже открытое окно и выглянул вниз. До крыши пешеходной галерее, временно расположенной прямо под окнами, оставалось по меньшей мере ещё метра два, с высоты которых придётся прыгать, полагаясь исключительно на свои навыки правильного падения.       Сейчас всё ещё можно было отменить эту затею, убрать импровизированный лаз и небрежно закрыть окно обратно. Но оказавшись там, внизу, вернуться назад уже физически не получится. Как только ноги коснутся земли, вариантов не останется. Мне придётся идти через множество кварталов прямиком до одного единственного адреса и дожидаться утра там. В ином случае меня как минимум ждёт избиение и возвращение в особняк.       Ноги заныли болью, вернув в реальность. Я несколько раз медленно вздохнул и начал аккуратно перелезать через окно. Равновесие было потеряно, поскольку стопы некуда было поставить. От фатального падения меня спасли лишь руки, которые успели крепко схватиться за канат. Кожу ладоней обожгло трением от резкого скольжения вниз. Момент того, как простынь кончилась, был потерян. Я рухнул на крышу пешеходной галереи в неконтролируемом падении. Под весом тела раздался глухой звук. Должно быть, фанера.       Этот удар разбудил всю дремлющую боль от избиения, которое пришлось перенести ещё буквально вчера. Я подставил под зубы костяшки пальцев и прикусил их, сдерживая болезненный стон.       Несколько минут я просто лежал, пытался совладать с болью в рёбрах и спине, которая теперь остро резала все внутренние органы, мышцы и не позволяла подняться на ноги. Сначала я повернулся на бок, потом немного прополз по деревянной поверхности поближе к краю, сел, свесив ноги и наконец, сквозь дрожь сумел спрыгнуть на тротуар. Очередное не очень удачное падение приняли на себя целиком одни лишь колени. Я был уверен, что разбил их, поэтому сначала не торопясь поднялся на согнутых ногах и медленно двинулся вперёд. Должен поклясться, мне самому было забавно от того, как должно быть смешно выглядела моя походка на первых шагах. Будто женщина после родов.       Но постепенно, через несколько метров мышцы привыкли, мне удалось взять ощущения тела под контроль и направиться прямиком до Парк Сити Холл.       Я не хотел идти по широким проспектам, которые легко просматриваются в такой поздний час. По сути, вызвать полицию штата любой местный житель, который увидел бы меня в подобном виде: босиком, без верхней одежды, с синяками и бинтами. По этой причине мой взгляд неоднократно окинул взором бульвар на поиск людей и, только окончательно убедившись в том, что тут действительно пусто, я преодолел металлический забор вблизи самых густых деревьев.       У меня была одна попытка без шанса ошибиться. Обращаться в полицейский участок было гиблым вариантом, да ещё и бесполезным. Мне довелось знать нескольких сотрудников полиции штатов, которые частенько заглядывали ко мне, пока я был в особняке. И, пожалуй, они были одними из самых жестоких клиентов, которые на любые просьбы о помощи отвечали безразличием, либо ухмылкой и смехом.       Попросить помощи у них, всё равно, что подписать смертный приговор добровольно. Меня тут же вернут туда, где, по их мнению, такому как мне самое место. И хорошо, если я вообще после этого выживу.       Сейчас мой путь лежал в одно единственное место, которое мной за несколько дней до этого уже неоднократно просматривалось в телефоне. Неоднократно? Я сверялся с адресом так часто, что сумел выучить точный маршрут до туда от нескольких разных больниц, в каждую из которых были совершенно равные шансы попасть, зависящие только от решения Ланса.       Часы, которые я провёл за долгой дорогой до назначенного места, показались вечностью. Болезненной и, пожалуй, для окончания весны чересчур холодной.       Я обнимал себя, шёл без обуви по твёрдому асфальту и трясся без остановки. Организм старался согреться любыми способами, но в итоге всё равно стремительно терял температуру тела.       Воспользоваться такси было нельзя. Любой неподходящий водитель мог с лёгкостью сдать меня копам или вернуть обратно в больницу.       В какой-то момент даже думал набрать номер Калисто, но сам того не понимая, передумал. Будто нечто отталкивало от этой идеи, хотя я и понимал, что позже буду вынужден обратиться к нему с целью забрать ту драгоценную флешку, которая теперь являлась одним из двух основных доказательств.       Усталость путала в моих глазах дорогу, заставляла останавливаться и сомневаться в правильности своего направления, своего отчаянного решения. Но ноги не подвели, они вели меня правильно. Бессознательно, рефлекторно. Так, словно это был мой самый частый и от того привычный маршрут до одного из ближайших магазинов.       Когда у горизонта постепенно начало светать, я рухнул у главного входа нужного мне здания и уснул, оперевшись плечом на одну из колонн. Уже не боясь и не веря, что у меня хоть что-то получится, я провалился в чёрный глубокий сон. Никакой риск смерти от переохлаждения уже не пугал. Я очень устал... И хотел отдохнуть. Хотя бы прямо так, прямо на улице, посреди бесконечного холода, сидя на каменной плитке.       Говорят, такие города, как Нью-Йорк никогда не спят. Машины носятся туда-сюда круглые сутки, а люди вечно продолжают торопиться куда-то и бегло проходят мимо, спеша и ворча на тебя, который остановился всего на минуту, чтобы окинуть небо смиренным взглядом.       Но та ночь была спокойной. То ли от того, что мегаполисы всё же спят по ночам, то ли от того, что путь мой лежал, минуя широкие улицы и авеню.       Когда горло захватила режущая боль холода, а тело окончательно перестало согреваться, кто-то небрежно пнул меня кончиком обуви. Я проснулся, взглянул вверх и увидел свежее утреннее лицо женщины, скорее всего сотрудницы данного места.       — Молодой человек, вы вообще понимаете, где поспать присели?       Я попытался ответить, но промёрзший насквозь голос не явился в столь нужный момент. Рот мнимо несколько раз открылся, но вместо слов вышло лишь неуклюжее мычание.       — Молодой человек, пойдите вон, иначе я позвоню в полицию.       Хотел прокашляться, но разразился сильным кашлем, после чего наконец смог ответить:       — Мне... Мне нужен адвокат, — я выдохнул тёплый воздух себе под одежду, немного приподняв воротник рубашки перед этим.       — Адвокат? Вам?       Тело содрогнулось от холода.       — Мне очень нужна помощь адвоката.       — Что ж... — видимо, мои слова смогли её озадачить, — Тогда проходите внутрь.       Женщина, до этого воспринявшая меня крайне негативно, помогла подняться и провела внутрь. Она о чём-то очень бегло и тихо сказала другим сотрудникам, от чего те начали бегать вокруг, предлагая то чай, то кофе, то просто поесть. На плечи легло чьё-то тяжёлое пальто (никто не смог найти плед).       Меня продолжало трясти, горло сглатывало слюну через режущую боль. Я не стал пить много чая, но всё же предпочёл оставить горячую кружку в руках, тем самым согревая оледеневшие пальцы. Уверен, такая прогулка не обойдётся обычной простудой. Морально я готовился к пневмонии. Несколько часов ожидания, сидя на каменной плитке, могли с лёгкостью свалить ослабленный организм.       Перед кофейным столиком остановилась женщина. Не сей раз ещё неизвестная мне.       Она выглядела собранной, элегантной, словно сошла со страниц какого-то английского романа. Аккуратно уложенные короткие светлые волосы подчёркивали присущую ей строгость, но в то же время мягкость. То лицо хранило множество прожитых лет, а опущенные веки глаз выдавали иронию, создающую впечатление, будто ей уже всё известно. Всё это вместе мгновенно произвело на меня впечатление женщины, которая уже многое повидала, но не потеряла интереса к жизни.       — Рубби Каплан, — она наклонилась вперёд, предложив рукопожатие. Не совсем обычное. То было ожидание моего прикосновения, дабы оценить степень моего напряжения, которое сейчас можно было считать по твёрдости ладони и дрожи пальцев.       — Вы адвокат?       — Да. Пройдём в кабинет? — я придержал край пальто, с помощью которого успел немного согреться, и поднялся. — Это вам больше не понадобится. Я дам вам плед.       Я поверил ей, спустил чужую вещь с плеч, аккуратно сложил его вдвое и оставил на диване, а потом послушно последовал за ней.       Плед, горячий шоколад, обогрев кондиционера. Раньше во мне сидела уверенность, что этого будет вполне достаточно, чтобы разговорить меня, но теперь же я сидел молча и боялся начать. Даже тяжёлая ночь и избитое тело не мотивировали шагнуть в сторону от тропы, к которой пришлось привыкнуть.       В момент, когда пальто опустилось и частично обнажило мои ключицы, плечи и шею, в тот самый миг ей уже пришёл в голову один из неутешительных вариантов: проблемные родители, вечно пьющие и избивающие своего сына. То оказался неверный вывод, но чтобы начать диалог, она всё равно задала вопрос, ведущий к этому:       — Вам нужен врач?       — Я сбежал из больницы.       — Почему?       — Это была единственная возможность добраться сюда.       — Вам кто-то угрожает? — адвокат преодолела расстояние до меня и остановилась совсем рядом. — Кто это сделал?       Тёплая женская рука аккуратно убрала волосы, открыв обзор на свежую рану выше виска. Сюда Рейс ударил рукой, на пальцах которой была парочка объёмных колец. Я поморщился от боли.       — Долгая история.       Она опёрлась на край стола прямо передо мной и сложила руки на груди, явно ненамеренно осуждая меня за моё столь внезапное появление, которое скорее всего нарушило некоторые её планы на день.       — А мы никуда не торопимся.       Рассказать — значит довериться. Выложить всю подноготную человеку, которого я даже не знаю, вижу первый раз, должен верить на слово в то, что она и есть адвокат. Но именно её, пожалуй, спасло имя, названное перед этим в фойе. Данную фамилию мне уже довелось слышать из новостей.       Но окажись эта женщина лгуньей или будь на её месте кто-то другой, скорее всего я бы применил ножницы, стоящие в органайзере. Угроза, крик, шумиха, окно, побег. Ничем хорошим бы это не кончилось. Но я постоянно держал наготове вариант добровольного возращения к Лансу. Картина так и вставала перед глазами: как я стою на коленях и терплю нечто, после чего не каждый останется в здравом рассудке.       Сначала я даже отдельные слова едва мог выдавить, чувствуя, как с каждой секундой руки всё сильнее трясутся. Это было нарастающее напряжение, вслед за которым наступают эмоции. Я сдерживал их через тело, чувствовал, как мышцы волнами каменеют и опускаются, отодвигал мысли на задний план, пытался снять фокус, убрать переживания и дать голосу пустить предложения, не подкреплённые никакими ранами.       Это больно. Говорить о том, что по-настоящему тебя волнует. Намеренно опускать многие моменты своей жизни, дабы не вогнать острую иглу в сердце. Ощущать придуманное самим собой осуждение, презрение, непонимание от другого человека.       Вдруг я договорю, а в ответ будет закатывание глаз, усталый вздох или твёрдое молчание. И тогда мне придётся просто уйти, смириться и со слезами на глазах пойти прямо в руки своей смерти, толкаясь с толпами прохожих на улице и ощущая на себе множество укоризненных взглядов, царапающих и без него израненную кожу.       Я боялся замолкать и тянул свой рассказ жестами, мычанием и поджиманием губ. Делал всё, лишь бы не пропускать в это пространство собственной ничтожности чужое недоверие.       «Она увела меня, чтобы остальные смогли вызвать полицию. Они её уже вызвали. Меня заберут. Заберут и увезут обратно», — подумал я.       Слова оборвались, а губы застыли в немом замешательстве.       «Это была ошибка», — я вобрал в голову все возможные мысли: про Францию, мою красивую и теперь столь далёкую родину; про родителей, самых тёплых людей в мире, которых больше нет и никогда больше не будет; про Германию и Элиота; про первое и самое ужасное изнасилование; про разбитую к чёртовой матери дружбу и взаимное понимание; про любимого человека и его бездыханный труп, на глазах у которого меня дважды взяли силой, а потом похитили; про жизнь, годы которой были потеряны в особняке; про себя, чьё восприятие людей и целого мира рухнуло. — «Вся моя жизнь ошибка».       Я опустил голову и зарыдал, заставляя содрогаться подбородок, пока не почувствовал чьё-то прикосновение. Женщина, до этого твёрдо стоявшая на стороне безразличия, крепко обняла меня и прижала к себе. Когда её тело сотряслось, я понял, что она тоже плакала.