Призрачные

      — Имя, фамилия? Возраст? Место рождения? Связи с Императором? Цель участия?       — Артемий Бурах. Двадцать девять. Город-на-Горхоне. Нет. Месть.       — Имя, фамилия? Возраст? Место рождения? Связи с Императором? Цель участия?       — Мария Каина. Двадцать пять. Город-на-Горхоне. Нет. Месть.       — Имя, фамилия? Возраст? Место рождения? Связи с Императором? Цель участия?       — Каспар Каин. Восемнадцать. Город-на-Горхоне. Нет. Месть.       — Имя, фамилия? Возраст? Место рождения? Связи с Императором? Цель участия?       — Ноткин. Просто Ноткин. Шестнадцать. Город-на-Горхоне. Нет. Месть.       — Имя, фамилия? Возраст? Место рождения? Связи с Императором? Цель участия?       — Виктор Каин. Шестьдесят один. Город-на-Горхоне. Есть. Месть.       Как зазубренный, как заевшая в граммофоне пластинка. Даниил говорил, проверял, повторял. Быстро и по делу, он проводил проверку, попутно осматривая каждого, заглядывая им в глаза. Удивительная компания для террористического отряда — удивительно не подходящая. По-хорошему, едва завидев, Данковскому пристало было отправить их восвояси, снарядить не снарядами, а заверениями забыть про чушь об отмщении и жажде крови и успешно ретироваться. Вердикт: «Не подходят».       Но на последнем он застыл.       — Прошу прощения, вы сказали «Есть»? У вас есть связи с Императором? — переспросил Даниил и едва ли удержался, чтобы не уставиться во все глаза на сказавшего.       Мужчина, представившийся Виктором, сдержанно кивнул. Седой как лунь, изможденного вида, но совершенно прямой осанки — Данковскому почему-то показалось, что это тяжба последних лет отпечатала на нем лишний десяток морщин и несколько помутила пристальный взгляд. Но не достаточно. Все же с первого взгляда в нем выдавался сосредоточенный и ясный ум, какой бывает у людей, привыкших к тяжелой мыслительной деятельности, и непреклонный точный счет.       Виктор сказал:       — Я бы рассказал, но беспокоюсь, сколько правил боевой конспирации мы уже нарушили. Если вы понимаете, о чем я, — он выразительно покосился на волнующееся полотно людей в подвальной комнатенке.       Спичка тут же поднял руку.       — А эти правила конспирации, они чем будут? — И тут же оказался зажат двумя плечами с шипящим «Тс-с-с!», а затем утащен в сторону: кажется, Ноткиным и Каспаром.       — Конечно. Я был бы не против, если бы мне показали местные красоты, — так же выразительно кивнул Данковский и, жестом попросив Артемия присмотреть за детьми, двинулся в сторону выхода.       Уже закрывая за собой дверь, Виктор остановился и тяжело вздохнул: в проем резво пролезла женская ножка на длинном каблуке. Не дала захлопнуть. Он отпустил дверь, и к ним, взмахнув роскошной норковой шубкой, вышла впечатляющая брюнетка.       — Я иду с вами.       — Нет, Мария, так нельзя, — ласково осадил ее Виктор.       — Да, Мария, так можно, — поправила она и была такова.       Данковский переглянулся с Виктором, но тот лишь покачал головой. «Даже не пытайтесь», — перевод.       Они разделились на выходе. Мария все еще морщила точеный носик, дурно отзываясь об обнаружениях черной гнили; Виктор прятал лицо в вороте простого пальто — скрывался. Курить хотелось жутко.       Договорились встретиться через полчаса на ярмарке в верхнем городе. Виктор кратко указал маршрут и, пожелав Данковскому удачи, хотел было тронуться с Марией в путь.       Однако та встала, как непреклонная.       — Я же говорила, отец, — сказала она, — он должен знать про «жизнь».       Что именно и к чему здесь причастна жизнь — Даниил совершенно не понял. Еще больше привело в смятение согласие Виктора: он несколько поколебался, не решаясь оставить дочь с незнакомцем, но доверился ей безотказно. А отчаянная попытка образумить встретила Даниила тем же взглядом: «Даже не пытайтесь».       Пошли. На душе бесчинствовала нервная лихорадка: не от ситуации, а от всего. Что слать штабу? Сразу три человека, связанных семейными узами, не считая Спичку и горе-«бати» Бураха, всё те же трое несовершеннолетних, сношения с императорским двором и до кучи полная аполитичность всех до единого. У любого разумного члена партии волосы дыбом встали бы от подобных новостей.       Курить хотелось жутко.       Данковский шел на взводе, и только долг не давал ему плюнуть и укатить в закат. В рассвет, точнее: на востоке бледнел розовый рубец. Солнце пряталось за волнистой ряской облаков; грязный снег сменился горбатой брусчаткой. Резко контрастировал багрянец юбок Марии с убогостью местных хибар. Безуспешно Даниил отговаривал ее пойти другой стороной: слишком они выделялись, минуя пешком халупы работяг, — безуспешно возобновлял уговоры. Неуклонна. Снаряд в полете ни дать ни взять.       Она вдруг замерла. На узкой улочке, у покосившегося частокола распростерлась мужская фигура. Здесь особенно сильно гудели телеграфные столбы, и вдали завывали собаки, так что Данковский не сразу услышал, как осело тело, привалившееся спиной к забору. Это был бездомный.       — Он мертв, — бесстрастно заявила Мария. Действительно. Данковский не стал бы заострять внимание на простом бродяге — одним больше, одним меньше. Однако чернильно-черные подтеки на одежде и пятна, явно не трупные, привлекли его.       На удивление, первой к телу ринулась Мария. Даниил сам не понял, как нагнал ее много позже. Шустра.       — Взгляни же, эн-Даниил, — торжественно указала она на труп бездомного, как будто он был тем, что она давным-давно хотела показать. — Это жизнь.       Данковский огляделся — не видят ли их, — опустился к телу и снова натянул Бураховские перчатки. Не жалко.       — Прошу прощения? — переспросил он.       — Этот человек, он преодолел главный Закон — притяжение к миру. Он сломил саму основу того, что нас ограничивает, — Мария вдохнула несвежего воздуха, набирая в легкие пламенной речи. — Перед тем как испустить дух, мать дала мне напутствие. Мы не должны смотреть на мертвецов как на неживых. Мы должны восхищаться ими.       Он слушал Марию лениво, но вид делал охотный. Неожиданное откровение занимало его меньше исследования погибшего: как он и думал, скончался от Снежной Язвы. Вскрытие сделать не получится, но взять на пробу капли посмертных жидкостей было можно. Даниил раскрыл саквояж в надежде на завалявшиеся предметные стекла и шприц.       — Боюсь опечалить, но, похоже, твоя матушка просто хотела утешить тебя.       — Нет, — уверенно отсекла она, да так, что и Даниил осекся. Повисла неудобная пауза. Мария продолжила: — Моя мать что-то знала. «Мертвые… свободны от мора». Так она сказала.       — Мора? — усмехнулся Даниил. — Какого?       Мария внезапно задумалась.       — Не знаю. Что есть мор?       — Повальная смерть, эпидемия, — как по словарю, ответил Даниил.       Он почти физически ощутил ее досаду.       — Нет, не то. Другое. Она имела в виду что-то другое.       Секундное замешательство исчезло без следа, и вскоре Мария вновь владела собой. А Данковский успешно нашел шприц и стекло и взял образцы. Загадочный эпизод быстро забыли.       Они шли без малого час до верхнего города. На протяжении всего пути Даниил чувствовал — Мария не сводила с него глаз. Становилось не по себе. Дабы скрасить дорогу, он задавал насущные вопросы, а она отвечала. Де существовали в Горхонске особые женщины, Хозяйки, она-де наследница одной из них. И по совместительству последняя. Поведала о городских властях, что их семья единственная выжившая из правившего триумвирата. Всю семью таких-то Ольгимских выкосила либо чума, либо артиллерия, а от таких-то Сабуровых загадочным образом осталась лишь приемная дочь — и та укатила с армией. Сам полк генерала Блока стрелял. Из глуши сделал степь, рожки да ножки составил от былых дорог.       — Но ты сам увидишь, — закончила она, подходя ко входу ярмарки. Тут остановилась и прищурилась. — Мой дух коснулся тебя. Теперь я тебя знаю.       — Что же, это хорошо, — важно кивнул Данковский. Для себя он уже уяснил: с этими горхонскими стоило разговаривать так, как обращался санитар к глубоко бредящим душевнобольным. Иначе никак.       Она развернулась на каблуках, почти пахнула на прощание дорогим иностранным парфюмом. Но в последний момент вдруг замешкалась, обронив странную фразу:       — Этот увалень Бурах… не верь ему, тебе с ним не по пути. Верь мне.       И процокала прочь, зачем-то закрыв лицо платком. Даниилу только и оставалось, что с непониманием смотреть вслед.       Чудилы.       На ярмарке. Торговые ряды гудели пчелиным ульем; верхний город, Рельск, отличался не только названием, но и контингентом: здесь толпились преимущественно зажиточные купцы, перекатывались жирные банкиры и пышноусые городовые; их дети в ярких платьицах и косоворотках весело пищали, заглядывая в полосы одноэтажных купеческих домин, и со смехом отбегали к прилавкам, когда кухарки гнали их вон метлой. Бабы гневно зыркали по сторонам, отгораживая от хулиганья толстые связки баранок, редко поблескивали пузатые самовары и повсюду горланили зазывалы: «Меха, мяса свежое! — заичье, лисичье, лошадичье!» «Сапож-ш-жки карэкульковие, ш-шелк натуральний афрэканский — бэсплатно за два рубля по трэ ноля», «Кисетики махорки! Своей, настоящей! Ай, мил-человек, подходи, не пожалей копейки!» Данковский не пожалел — все равно на большее скромных запасов не хватило бы — и продолжил пробираться через румяную толпу. Сельдь в бочку набили, точно, — ярмарка была катастрофически близка к базару. И только проклевывающиеся впереди арки в азиатском стиле развинчивали его скорое разочарование.       Стык между павильоном империи Маньчжу и райками. Букинистический прилавок с подслеповатым стариком. Данковский нашел Виктора прямо в указанном месте. Тот зачитывался замасленной, повидавшей виды книжкой; на простой обложке красовалось название «УТОПIЯ».       — Рад видеть, — отрывисто бросил Виктор, перелистывая страницу. — Мария?       — Ушла. — Даниил невозмутимо взял с прилавка книгу и погрузился в «чтение», смотря поверх страниц. Старик-продавец мало того что сидел боком к ним, так еще и был туговат на ухо: он с неподдельным интересом старался вслушаться в присказки раешника, вокруг которого толпились круглолицые девицы. На счастье, на потенциальных покупателей он не обращал ни малейшего внимания.       — «…А вона я на хромой блохе с того берега моря, который зайцу не перелететь, орлу не перебежать, хоть море не море, а так, лужа посреди города, где тень от блохи на зайца упала и насмерть убила, а из шкуры зайца тулуп вышел и пошел куда глаза глядят, а тут заяц ка-а-ак прыгнет!» — взахлеб тараторил раешник, передвигая лубки.       — Вижу, вы хорошо знакомы с методами соблюдения секретности. Отличное место, — отметил Данковский.       — Конечно, — показалось, будто Виктор хмыкнул. Затем задумался, задержался на странице с подзаголовком «О городахъ и преимущественно объ Амауроте» и сказал: — Вы знаете, в ваши годы я состоял в столичном кружке от «Народного знамени». Наверняка помните — тогда же Дворянскую реформу развернули, и толпы бывших помещиков ринулись ратовать против упразднения титулов. Меня с ними же затянуло. Рисовал крайне консервативные программки, скандировал лозунги в пользу индивидуального террора. Кто бы мог подумать, как оно всё пригодится. Юность…       — «Какой заяц, говорите? Насмерть убитый, как прыгнет куда глаза глядят — аж на тот берег моря, которое ни перелететь, ни перебежать, из которого тулуп вышел, на который тень от блохи упала и зайца убила, хоть заяц не заяц, а орел…»       Даниил терпеливо ждал, пока Виктор справится с нахлынувшими воспоминаниями; отложил книгу, быстро сообразив из купленной махорки самокрутку. Разговор удачно зашел сразу в нужную область.       — Деятельность привела меня в дом бывшего князя Лилич. Собрания политического салона по четвергам — ничего особенного, если не учитывать, что глава семьи держал отношения с Императором. А его старшая дочь вела, была огнем нашего кружка. Мы чертили планы будущего и несбыточного, взращивали семена зреющего бунта, мечтали о революции, о полномасштабной войне, — Виктор усмехнулся и резко захлопнул книгу. — К сожалению или счастью, планы закончились на двух детях и мечтах о лучшем. Конец.       — Как же Император?       — Император никуда не делся. И связи тоже. В час нужды князь… бывший князь не пожалел на внуков средств. Через него же я и послал письмо для предоставления жилья выжившим.       — Ясно. Тогда это может быть нам на руку, — задумчиво кивнул Даниил и сунул самокрутку между зубами.       — …Только младшая Лилич нас недолюбливает, стоит учесть, — дополнил Виктор. Данковский жуликовато зажег махорку. Как много у них, однако, общего.       — Не откажите в другом вопросе. Почему Бурах? Разумнее поставить лидером вас. За вашими плечами опыт, связи, деньги, а за его — бочка Данаид.       — Как вы суровы, — с ужимкой произнес Виктор, будто сдерживая смех, — Но я уже не молод и, признаться честно, мало заинтересован местью. Строго говоря, совершенно не заинтересован.       Подул ветер, бросил в лицо порцию кусачего морозца. Где-то за телегой раешника захлопали флажки театрального балагана и чихнул пробегавший мимоходом мальчишка-почтальон: выронил из рук открытку. Надпись на ней преждевременно поздравляла «СЪ НОВЫМЪ ГОДОМЪ», а счастливые дети, рисованно улыбаясь, играли в снежки вокруг сверкающей ёлки. «Надо же, похолодало спустя пять часов сорок три минуты и восемь секунд», — пробормотал Виктор. Задумался. Он заложил руки за спину, подставив лицо ветру. И тогда Данковский подумал: а ведь, кажется, он понял, что за счет постоянно внутренне вел Виктор.       — Посмотрите же, — вдруг сказал он.       Даниил перевел взгляд на указанного старика. Тот все еще сидел, нескладно располагая свое сухое убогое тело на шатком стуле, прижимая заскорузлые пальцы к уху, и силился дослушать рассказ. На левом глазу бултыхалось бельмо, словно подтуповатое марево, пойманное в ловушку. Будь в Данииле запас сердобольности и каких-никаких сантиментов, вид медленно ссыхающегося человека вызвал бы в нем щемящее чувство жалости и беспомощности перед властью лет. Но Данковский взглянул на него с интересом больше идейным и научным: ни больше ни меньше как тот труп бездомного в переулке.       — Это смерть.       — Разве же? — поинтересовался Даниил. — Признаков ни клинической, ни биологической не вижу.       — Конечно, в этой парадигме он жив, — задумчиво сказал Виктор и обернулся к едва заметной точке в небе: не далекой от горизонта, но и явной не звездой и не луной. — Но если отбросить тело, что от него останется? Вознесется ли затуманенный и заевший механизм в сферы недоступного, найдет ли квадратуру круга в преломлениях света?       Он выдохнул стиснувший грудь воздух, переводя дух.       — Прежде чем уйти на покой, братья оставили мне такое завещание. Старший долго смотрел на горожан, за день до ухода показал на среднего и сказал: «Это смерть». Средний продолжительное время точил камень, перед бомбардировкой показал на меня и сказал: «Здесь — смерть». И так они оставили меня один на один с поиском разгадки.       — Дежавю, — усмехнулся Даниил, затягиваясь цигаркой. — Подлинно ваша семья весьма занимательна. И как же? Нашли ответ?       — Нашел, — Виктор звякнул о прилавок парой монет и спрятал во внутреннем кармане пальто книгу. Потом чуть покопался, доставая увесистый кошелек, и протянул его Даниилу. — Верю, наш диалог был весьма продуктивен. За Бураха как за лидера отряда могу поручиться. Касательно остальных — тоже.       — Взяточничество предлагаете?       — Сомневаюсь, что комитет в состоянии достаточно оперативно выслать вам финансовую поддержку. А разворачивать деятельность нужно уже сейчас. К тому же… — Виктор едва заметно поморщился. — Будет легче работать с человеком, в руках которого хорошая папироса, а не…       — Можете не переживать, — Даниил торопливо подхватил кошелек, пока гордость не успела завизжать кикиморой. Не время воротить нос. Однако прибавил: — Правда, вы же понимаете, что если я приму положительное решение, то ваши дети будут подвергнуты не меньшей опасности, чем остальные члены партии? Государственная машина будет преследовать их и остальных до скончания века. Осознаете ли вы ответственность?       На некоторое время рука Виктора, запахивающая пальто, дрогнула. Он вновь оглянулся на точку в небе — бледную, — поджал губы.       — Поверьте в Бураха. Малый опыт компенсируется большим рвением и трудом. Не зря же его отец закладывал надежду на будущее поколение города.       — Помилуйте, Виктор, дети? Вы где-то точно привираете, — рассмеялся Даниил.       Виктор загадочно улыбнулся.       — Возможно.       Слетела с облака снежинка. Вторая. Скоро заметет. Виктор на прощание кивнул, постскриптум добавил: «Когда прибудете в Город, дойдите до Многогранника. Братья, уверен, не будут возражать против гостей» — и так и скрылся в разномастной толпе.       Третья. Десятая. «Какой заяц? Какой орел? Какая блоха?!» — пищали нараспев девицы, а раешник смеялся, грозившись повторить словесную вязь. Шум ярмарки постепенно стихал. Даниил забежал в отделение почты как раз тогда, когда метель, окрепнув, пустила по заледеневшим бордюрам пургу. Внутри он телеграфным ключом уверенно отстучал шифр: «принят. ест. искл. запр. фин. пм.»       За полдень вернулся на склады. Большая часть отряда разбрелась, и теперь в комнатенке хоронился один Артемий. Он беспрестанно чему-то хмурился, разглядывая оставленного Спичкой жука. Увидев Даниила, Артемий встряхнулся, словно прогнал внезапное наваждение, и спросил:       — Едем?       — В Город, — подтвердил Даниил.       Панорама — угол восем’десят пят' градус, наклон слабый. Не изменяется; разделительные сцены отсутствуют.       Жиденько бренчал колокольчик на бодрой тройке, испуганно стучали копыта на необъезженной колее. Неугомонные, живые и яростные, сани скользили по снегу, прорезая мороз и стужу, тревожа топотом еще сонную Столицу. В свете газовых фонарей неправдоподобно дрожали безупречные пролеты и арки, полудремали выточенные мрамором и белым кирпичом многоэтажки, а одухотворенные монументы на крышах лишь делали вид, что не следили. Не наблюдали. Пристяжные лошади в исступлении задыхались. Пар из расширенных ноздрей взлетал в белесый полумрак. Не смеялись. Сани торопились, сани боялись. Пьяный кучер, дернутый с пограничной станции в первом часу ночи, со страху протрезвел; его погонял пассажир, грубо сплевывая обрывки фраз, — тоже страшился и, боясь, становился злее; кучер не отставал и, час от часу покрываясь капельками желчного пота, хлестал лошаденок как ни в себя всеми четырьмя вожжами, хлестал и хлестал, заставлял копыта метать снег. А было тихо.       Панорама — приближение сем’десят два процент; фокус на главном об’екте.       Вот натянулись вожжи, чуть изогнулись оглобли, и задыхающиеся лошади остановились. Пассажир не вышел, не выбежал, не кинул кучеру на водку — взметнулся по крыльцу красивого, но запыленного особняка. Только у самых дверей: парадных, претенциозных, на них вандалы мазутом начиркали проимперские лозунги — человек замешкался. Как будто бы пригладил растормошенный плащ или вернул лицу спокойствие. Но так, несильно, как бы невзначай. Падал снег. Ночь на день государственного праздника Незыблемого Закона всегда была тиха. Люди, как кукольные, сидели по домам, закрыв ставни. Не имели права выходить, как не имели права и думать, беспокоиться и не спать, ходить и видеть. Те, кто был на улице, нарушали их, предписания. Но людей за это не карали. Города и села, отшельники и кочевники, бродяги — все молчали; и было тихо и грустно. Красивое торжество неписаных истин властвовало над печными трубами в трущобах и изысканными фасадами центральных магазинов.       Панорама — снятие стены дома; свет! Свет! Сменит’ свет!       Или красивый траур. Человек вошел — даже часы не тикнули. Ощущение важности праздника внутри пропало совершенно, как будто священной даты и вовсе не существовало; только заброшенные паутины вяло махали нитками на сквозняке, тосковали. Человек пошел — шаги потонули в глубоком ворсе. Проеденный молью ковер, потрескавшийся довоенный пейзаж Карстовых Бродов, мебель, много лет не тронутая, — от всего исходил тонкий запах тления и смерти. Однако здесь жили. До недавнего времени жили. Минуя коридор, минуя приемную; шелестел на периферии боязливый шепот, грубо рвали тишину редкие всхлипы. Материи на зеркалах негромко колыхались, когда мимо них проходил человек. Оттуда на мгновение выступал отражающий край: в нем замирали сор и разводы. Перед проходом в последнюю комнату человеку пришлось замедлиться. Несколько слуг — те, что спустя столько лет не разбежались по профсоюзам, — безликой стайкой толпились у дверей, смачивая уголки глаз выцветшими платками. При виде человека они разом вздрогнули, единым организмом потянулись к карману. Письмо. Они достали. Письмо.       Фантом! «Ф-а-н-т-о-м»! Брависсимо. Фокус сместит'.       «Сын мой! Знаю, что ты сейчас в делах. Однако, коль скоро мне отмерен срок, пишу тебе с просьбой почтить меня своим приездом. Боюсь, что последним. Бренное тело уже давно подводит меня… я стал стар и чересчур сентиментальным. Чудовищные мысли ночами мучают меня, а сердцу худо. Ибо чувствует оно, что скоро хватит его удар. …Только не печалься, мальчик мой. Смерть — естественный процесс, против нее априори нет смысла идти с мечом и щитом. Пусть не волнуют тебя и переживания о будущем. Жизнь наша свободна, а совесть чиста.       Надеюсь, ты успешно получил ученую степень. Даю свое благословение на любое твое исследование и начинание, ежели не успею свидеться с тобою лично.       С лю…»       Pause. Hemmung, Symptom und Angst* — бол’ше! Mehr! Mehr!       Клочок бумаги медленно лег на пол — недописанный. Последние слова оборвались, лишь кривой чернильный след поперек листа напоминал о случившемся. Надоедливо оттолкнув безликих, человек распахнул двери. Из гостиной неуверенно потянуло плотным запахом хвои и ладана. Гроб с мертвецом стоял посредине. По стенам ровно, навытяжку громоздились тени от свеч. Их свет ни на секунду не поколебался, отточенно и мерно держа заупокойный вой. Изредка капли плавленого воска стекали на стол, на букеты из шести, восьми роз. Завидев вошедшего, старая экономка, сторожившая покойника уже третью ночь, в беспокойстве привстала и хотела было выразить соболезнования, но человек отмахнулся. Минул почившего не глядя, хотя плечо и предательски дрогнуло. Снова дверь, веранда, ступени, сад. Тихо стелился снег. После неотапливаемой духоты дома улица ощущалась иначе, свежее, но кислород в легкие не шел. Слишком густа была тишина, слишком бредово, нереально моргал единственный фонарь во дворе. Сад зачах; голые разросшиеся кусты и махрово-белые шапки на них, на каждой поверхности, — человек прошел до истинного пункта назначения. Еле слышно щелкнул саквояж. Фонарь моргнул еще раз. У корней замшелого дуба легла энтомологическая коллекция из тридцати жуков. А снег все еще равнодушно шел.       — Mein Gott, Даниил, вы меня слушаете вообще?       Визгливенько просигналил автомобиль, пронесшийся рядом с каретой, чинно процокали породистые лошадки. Подвижная, плавная, механически совершенная, машина скользила по взбудораженной Столице. Даниил унылым взглядом смотрел на призывные плакаты, как люди маленькими, городскими шажками снуют по набережной, погруженные в собственные заботы. Легкие снежинки ложились на стекло.       — Да, да, новый перформанс для Центральной Художественной Галереи. Я понял.       — Нет, вы совершенно не понял! Это не просто перформанс — это произведение искусства! Человек не просто смотрет' на предоставленный материал — он размышляет. Почему главный герой так поступил: был ли этот поступок Hemmungen, торможением, из-за Angst, страха, перед мертвецом? Или реактивным образованием, отрицанием очевидный факта? А может… как меня вчера обругал торговец? Герой просто конченая мразь? О, не вздыхайте стол’ тяжко, вам же будет только в плюс. Поможете мне — я устрою вам на презентации знакомство со сливками буржуазии! От вас ответная услуга. Всего лиш’ обеспеч’те мне проход в Галерею.       Сидящий рядом сосед, немец из Республики, сильно картавил и глотал мягкие звуки. Из-за его акцента приходилось напрягать слух, а после целой тирады о сюжете «полностью автоматизированной панорамы» под названием «Фантом», в которой, по его словам, чудо техники слилось бы воедино с компонентом творческим и драматическим, уши у Даниила завяли практически буквально. Ехать было еще пятнадцать минут.       Прогремел недалеко трамвай.       — Так как вам идея? Я подумат', что вам, как заинтересованному лицу, будет интересно послушат'.       Данковский поморщился.       — Не поделитесь, из каких источников вы брали вдохновение?       — Хм? О, бывшие слуги коммунал’ного дома, в котором партия Императора выделила мне комнату, рассказали историю кончины прошлого владелец. Говорили, его сын даже не пришел на похороны. Как вам? Хорошо для моего magnum opus?       — Пресно, — Данковский скучающе подпер рукой щеку и зевнул. — Навряд ли даже недалекой аудитории придется по вкусу такая галиматья. Воплотите в жизнь какой-нибудь сон, и то лучше будет.       Немец тут же вспыхнул.       — Да что вы понимаете? Хоть представляете, скол’ко я работал над сценарием? Три месяца! Три месяца кропотливой работа! А вообще, знаете что? Сворачиваем! Если вы стол' сухи, то сделка отменяется!       Машину слегка тряхнуло на трамвайных рельсах, и Данковский задумался. Терять с крючка возможность приобрести нужные связи не хотелось. Недавно открытая «Танатика» пусть со старта и пестрела научными открытиями, держалась на плаву слабо. Потенциальные инвесторы смотрели на нее с предубеждением, а вследствие закрытости лаборатории и малой поддержки обрастала в высших кругах нелепыми слухами. Репутация стремительно падала, и с этим нужно было срочно что-то делать. А ведь недавно они с сотрудниками совершили большой прорыв в области кратковременного оживления человека! Если сделка сорвется сейчас…       Февральское небо угрюмо солило Столицу крупинками снега. Они становились всё меньше и меньше. Данковский со вздохом взвесил все за и против: на одной чаше весов — «Танатика», будущее науки, возможность испробовать и явить первые, но значительные шаги в преодолении границ человеческого тела, обратить вспять косный абсурд о естественности и природной целесообразности смерти. А на другой…       А что на другой?       — Я просто выразил свое мнение, — Даниил снова скучающе посмотрел в окно и закрыл глаза. — Делайте что хотите.       Снег все еще тихо шел.       Слабенько гремели бубенцы на скромной тройке, скрипели копыта по наезженной колее. Вялые, усталые и некормленые, кони волочили за собой сани, единственных нарушителей покоя бесконечной степи. Поля замело, снежное покрывало окутало их кристально чистым холодом. Редкие отблески солнца, выглядывающие из прорезей тяжелых, светло-серых облаков, посеребрили склоны, и через каждый их дюйм снежинки отражались блестками. Словно кто-то порвал подаренный браслет, рассыпав бисер.       — Ты там спишь, ойнон?       Ах да. Артемий. Ёрзал рядом, занимал собой больше половины сиденья. Данковский в своем путешествии по чертогам разума уже успел забыть, где и кто вместе с ним находится. Хотелось бы притвориться спящим, но под настолько пристальным взглядом и полумертвый спохватился бы и вспомнил, как дышать.       — На степь смотрю. Завораживает.       Взгляд отлип.       — Не стоит. Страшная она зимой, поглощает. Старики говорили, пускает душу в цикл скитаний, и человек в прошлом теряется. — Он вдруг слегка привстал, будто что-то выглядывая. — Гляньте. Почти приехали.       Не без скепсиса Даниил посмотрел вперед. Из серо-белого сочетания облаков и степи медленно вырисовывались смутные фигуры. Справа — приземистое, большое и тяжелое, гора из всего и ничего; слева — нечто острое, блестящее, инородное и нелогичное. А между ними на всем продолжительном промежутке — пустота. Чем скорее они близились, тем яснее Данковский видел что в одном, что во втором объекте что-то необъяснимое, непривычное — из другого мира. И как будто отринуть факт их существования уже пытались. На постройке справа отчетливо виднелись борозды артиллерийского огня — земля, камень и сточенные обстрелом стены смешались в единую кашу. А в постройке слева и вовсе не хватало центрального сегмента: верх и низ, наплевав на законы земного тяготения, состояли отдельно.       — Это сон? — пробормотал Даниил, протирая глаза, и еще раз глянул на невозможную фигуру. Нет, вершина, излучая теплый ажурный свет, всё так же парила в воздухе. — Это же…       — Фантастика? — угадал Артемий. — Или по-другому Многогранник. Его и Бойни — ну, ту громадину справа, — задело частично. Чудеса да и только. Обоих изломало, а они через не хочу держатся.       Через не хочу, но держатся. Даниил снова на посмотрел на Бойни. Не сразу, только если внимательно присмотреться, можно было заметить, что стены Боен медленно осыпались под натиском нанесенного урона. Вечно явно не простоят.       Вечность спустя тройка прикатила к полуразрушенным заводам. Вокруг и вдаль развалились кирпичной кладкой промышленные трубы — снесли прицельным огнем. Они перекрыли разбитые рельсы и дороги вглубь города, останки которого простерлись на много миль бесплодной пустоши.       Руины.       Забитый и обстрелянный, как скот на заклании, труп города. Пах смертью и золой. Кровь высохла, тело в дань почтения накрыли бархатным снежным полотном. Только кости выпирали — гнутые балки, черные грустные печки, бетонный фундамент. Камни. По остовам горелых домов гулял промозглый ветер, подвывал в пустых оконных рамах. Когда-то здесь жили. Теперь здесь степь и купол облаков. Под ним кружат вороны.       И Даниил, и Артемий на секунду оцепенели, словно прислушиваясь к тишине мертвого города. Она была… печальная, но не заунывная. Не красивая и не уродливая. Просто была.       Бурах порылся в карманах, протягивая кучеру — пожилому степняку, совершенно не понимавшему лошадей, — горсть монет. Степняк почтительно покачал головой.       — Тебе — даром, яргачин. Ступай. Будем ждать столько, сколько потребуется.       — Баярлаа, тангэр, — не стал отказываться Бурах. Он сошел с саней и уверенно пошел в сторону наполовину разбомбленного здания завода. На дверях красовалось сильно размытое, но все еще различимое разбитое сердце. Данковский быстро нагнал его.       — Не думаете, что эти ваши Бойни и Многогранник могут привлечь ненужное внимание?       — Не думаю. Всем плевать на нас.       То, насколько просто и без сомнения, Артемий отсек его предположение, поразило. Данковский молча последовал за его массивной сутулой фигурой: на секунду почему-то показалось, что плечи он сутулил вовсе не из-за высокого роста, а из-за груза ответственности.       Они вошли внутрь, и Даниил мигом отбросил любые ненужные мысли. Внутри ждали долгие лестницы вниз, плотная дымка спирта, тепло рабочих котлов и пьяных тел, маслянистый приглушенный свет. Артемий в дороге подсказал: кабак назывался так же, как и выглядел. «Разбитое сердце», расположенное глубоко в подвальных помещениях, закономерно избежало натиска бомб. Наземной части здания повезло меньше. Так и осталось оно стоять — разбитое надвое, открывающее свои двери исключительно выжившим. Его закоптелые стены удивительным образом сохраняли жар и праздность, отделяли беспробудных забулдыг от истеричных порывов стихии. В кабаке было просторно, густо наливался по углам бубнеж загулявших компаний; казалось, будто из ниоткуда играла музыка. Но музыкантов нигде не наблюдалось. Вот чудеса.        Сомнительное предчувствие заворочалось в груди. Проходя мимо одной из картин, Данковский заприметил символ ящерицы. Нехорошо. Предчувствие только усилилось, когда у пустой сцены, переговариваясь с барменом, показался человек в белом плаще и полосатых — нет-нет-нет, снова эти безвкусные клоунские — штанах на подтяжках.       Человек обернулся. Нет-нет-нет. Его лицо тут же очертилось резкими волевыми складками, а затем, как по кадрам, отразило сразу весь спектр эмоций: отрицание, удивление, гнев, возмущение и…       — Данковский! — закричал он, сжимая кулаки.       — Андрей! — так же заорал Даниил, гневно направляясь к нему. Артемий, не зная, что и подумать, замер истуканом на последней ступени.       — Данковский!       — Андрей!       — Данко-овский! — Кажется, от того, насколько громогласно пронесся по помещению голос, уши заложило почти всем.       — Андрей!!!       — Данко-о-овский!!! — …а теперь абсолютно всем.       — А-андрей!!!       И вот, когда до прямого столкновения оставался шаг, произошел коллапс вселенной.

— О-о-о забвенье-е моля-я-я-я-я… проклиная-я-я-я неду-уг,

Я ищу-у-у этих жгу-у-учих и сладостных му-у-у-у-ук.

      Андрей на секунду отвлекся.       — Ну же, Дань, подпевай.       — Иди ты, — отмахнулся он, морщась и опрокидывая стопку.       Но Андрей не отчаялся: схватил Даниила за плечи и давай ему на ухо:

— Я-я-я не сме-е-ею люби-и-ить и забы-ы-ыть не могу-у-у,

Ни порва-а-ать, ни связа-а-ать эту то-о-онкую ни-и-ить.

      На горлышке бутылочного стекла дрожали, переливаясь, всполохи света: красные, как нос Андрея, желтые, как лицо тихо негодующего Данковского, белые — как Артемий. Зажатый между спинкой дивана и Данковским, за столом с нетрезво завывающим Андреем, побледневший на несколько тонов, он сидел ни жив ни мертв. Время от времени при этом озадаченно шкрябал по затылку, потом смотрел на молчавшего Данковского, потом переводил взгляд на неугомонного Андрея. Сказал:       — Два вопроса: что за фиг и что за нахрен?       — Это один вопрос, Бурах, это один, — рассмеялся Андрей, покачнулся и возопил новый душераздирающий куплет:

— Я не впра-а-а-аве люби-и-ить и забы-ы-ыть не могу-у-у,

И терза-а-а-аюсь душо-о-ой я на ка-а-аждом шагу-у-у.

      — Мой однокурсник со студенческих лет, — вздохнул Даниил, снимая с плеча наглую руку. — А также…       — Его верный собрат в нелегком жребии судьбы. Оба сделали собственные имена синонимами матерных, — Андрей осклабился и запрокинул ноги на стол. Та же самая наглая рука не промедлила вернуться. — А, Дань? Помнишь, как я в Столицу три года назад заезжал? Ох, и славно же мы тогда закутили!..       — Конечно, конечно. Может, лучше предашься другим воспоминаниям? Например, как ты и Петр снова пропали, не сказав и слова?       — Ну-ну, не делай губы писей. До сих пор дуешься?       Уже не зная, как еще отстраниться, Даниил отодвинулся на диване ближе к Артемию. Тот наблюдал за забулдыжными бултыханиями Андрея с каким-то неопределенным огоньком в глазах, а когда Даниил был вынужден сесть плечо в плечо с ним, практически лишив пространства для маневров, просто опустил голову.       — Бросайте баловаться. Мы по делу пришли.       — Верно, — Даниил сбросил руку на этот раз окончательно и посерьезнел. — Помню, мне по дороге говорили, что кабак и поселение степняков — единственные жилые точки в городских руинах. Неплохо ты, Андрей, здесь обустроился. Подпольная торговля самогоном, поставки за границу через опустевший город. Как раз в твоем духе.       — Твирином, — поправил Андрей. Он облокотился на столешницу и покрутил в руке бутылку, жидкость тихо плеснулась внутри. — Ну, и что же наш павший светоч медицины забыл в притоне на краю мира?       — Нам нужно открыть в кабаке лабораторию по производству бомб, — признался Артемий.       Прямее только рельсы, подумал Данковский, прикрывая лицо рукой. Смеяться хотелось меньше всего на свете, но Андрей, наоборот, подавился твирином и заржал как ни в себя. Только присоединяться никто не спешил, и с каждой секундой его смех становился всё более и более обрывистым. Убрал ноги со стола.       — Погодите, вы что, серьезно?       Андрей выдавил из себя еще один недоверчивый смешок и выдержал паузу: надеялся, что шутка просто затянулась, что Даниил по старому знакомству мстит. Нет. Две пары глаз ровно и выжидающе уставились на него. Андрей молчал. Вдруг бутылка покачнулась и с громким звоном опрокинулась — слетела. Данковский молча наблюдал, как Андрей в порыве гнева сметает со стола бутылки и стопки, вещи и записи, отбрасывает к противоположной стене соседние столики. Музыка в зале мигом затихла, с верхних этажей уставились заинтересованные и напуганные посетители.       — Вон! — рыкнул Андрей. Гостей как рукой смело. Вскоре в баре остались только они и дрожащий бармен. И все молча следили за Андреем: как он, развернувшись спиной, справляется с охватившей его яростью.       — А ты всё никак не угомонишься? — процедил Андрей. — Три года… неужели не понял, что овчинка выделки не стоит? Не будет никакой революции! Понимаешь? Ничто не вернет тебе «Танатику».       — Не напомнишь, когда это я спрашивал твоего мнения? — прошипел Данковский. Андрей дернулся, как перед ударом.       — А мне кажется, вы оба кое о чем забываете, — раздался позади усталый голос. Артемий медленно встал, закрывая рукой Даниила. Тот наполовину хмыкнул. — Потребность в лаборатории озвучил я. Лидер нового отряда тоже я. Если у тебя проблемы, то мы можем обсудить их лично.       Хруст кулаков весьма доходчиво дал понять, в каком русле пройдет возможная беседа. И, Данковский мог бы поклясться, дело грозилось кончиться плачевно, но Андрей смерил Артемия угрюмым взглядом и потер перебинтованные руки. Без того в недавней драке разбил.       Наконец он плюнул и показал на выход.       — Черт с тобой. Валяй свою лабораторию и катись отсюда. Тебя дочка Тычика из городища спрашивала. А мы с ним, — он бросил взгляд на Даниила, — за былые деньки переговорим.       Все еще недоверчиво Артемий взглянул на Даниила. Он сидел, тяжело опершись головой о руку, и периодически тер слипающиеся от усталости и глухой злобы глаза. Даже так было сложно не заметить, как на секунду при словах о девочке из городища Артемий встревоженно приподнял брови.       — Идите. Мы просто поговорим, — сказал Данковский. Видя, что Бурах все еще не трогается с места, он поднял руку и неуверенно похлопал его по плечу. — Со мной ничего не случится.       Еще несколько томительных секунд ожидания, еще один облегченный выдох. Артемий медленно тронулся, как если был не до конца уверен, что оставлять кого-то с Андреем хорошая идея, и прошел к выходу. До того как полностью скрыться, он бросил еще один взгляд вниз, куда-то. Предательские мурашки пробежали по хребту. Данковский снова не мог как-либо идентифицировать увиденное, оно просто не вписывалось в рамки его понимания.       Дверь хлопнула. Андрей с громким скрипом прикатил к столику еще один стул и развязно рухнул на него. Помолчали.       — Ты ведь будешь идти до победного, да? — буркнул Андрей.       — Да.       — Упрямый осел.       — Несдержанный кретин.       Короткие изможденные смешки пронеслись по затихшему кабаку. Андрей отрывисто взмахнул, и уже через минуту бармен дрожащими руками поднес им новые стаканы и твирин.       — Вот уж не ждал от Бураха такой рьяности, — усмехнулся Андрей. — Еще попадись он мне… Ты, Дань, аккуратнее с ним. Он только кажется белым и пушистым, а на деле просто разгребает ту кучу дерьма, которую сам же и породил.       — Сколько мнений о нем гуляет, — хмыкнул Даниил. — То проклятья, то рекомендации, то слухи.       — Вот потому не верь и не сближайся с ним особо, — Андрей отвел взгляд и мрачно пробормотал: — Тем более, зная его секрет… а ты же не по…       — Так что он за собой разгребает? — холодно перебил Даниил.       — Что «что»? Обещания. И завалы города в придачу. Ты представь: приехал, и в ту же ночь отца прибили, а на третий день эпидемия Песчанки началась. Кулаком о грудь бил, трезвонил всем, что и панацею сделает, и убийцу отца найдет, и Уклад, тех степняков из городища, на себя возьмет. Еще, говорят, ему и каких-то детей сохранить надо было. И что же? Всё в огне, друг, всё в огне. Город пал, убийцы нет, девчонку, Ольгимскую, проморгал, в Укладе мрут как мухи, пока он мечется по Нижнему в попытках одеть своих выкормышей. Людей на черный рынок режет, в местном училище за копейки толкует, а смысл-то? Теперь еще и с эсерами связался, — Андрей презрительно фыркнул и залпом осушил стакан. — Не выйдет из свиньи жемчуга, сам знаешь.       — Думаешь, он не справится как командир отряда?       — В точку. Скажу по секрету: его месть ради мести больше похожа на попытку себя наказать, чем дело какое-то внести. Бурах не дурак, и сам понимает, что это дно. Ниже — только могила. А ведь правду говорят, горбатого лишь она исправит.       На секунду в голове что-то мелькнуло. Тяжело ссутуленные плечи и широкая спина. Он молча и уверенно идет вперед, проваливаясь в снег по колено. По рукам стекает кровь, еще горячая, в них зажато уже мертвое сердце; сгибаются макушки трав. Закрывает собой, держа самодельную бомбу; она в любой момент взорвется. На секунду в голове что-то ёкнуло.       — Не слишком ли ты жесток с ним?       Замешательство явственно отразилось в глазах Андрея.       — Ты что, жалеешь его? Да я, скорее, поверю, что земля на небо рухнула, — он снова попытался хлебнуть, но лишь досадно цыкнул — уже всё выпил. — Поделом ему. За свои слова отвечать надо.       Данковский неопределенно покачал плечом. Возможно, Андрей и был прав, но то самое чувство неправильности и глубокого уродства — оно теперь касалось вовсе не Артемия, а ситуации в целом. Задумчиво Данковский наблюдал, как Андрей наливает себе очередной стакан, потом — заливает в себя и как-то отчаянно, в пустоту улыбается. …Касалось не только ситуации в целом, но и самого Андрея.       А если посчитать, сколько он уже выпил?..       — Знаешь, Дань, — осипшим голосом сказал Андрей, покручивая мутноватую жидкость на донышке, — я рад, что ты приехал. Правда рад.       — С чего вдруг? — прищурился Даниил.       — Ну… — он неловко посмеялся. — От тебя прок будет, не то что от Бураха. Ты же у нас спец по борьбе с непреоборимым… Может, и лекарство от Снежной найдешь. Достаточно быстро, пока брат…       Он запнулся. Затем махом залил остатки в стакан и снова осушил.       Даниил ясно помнил, что Андрей никогда столько не пил.       — Скажи, — осторожно начал Даниил. — Если, просто предположим, Петр болеет. И если — опять же, исключительно гипотетически — я не успею создать лекарство, то что будет с тобой?       Глухо откатилась пустая бутылка по столу, звякнула о другую, тоже успешно осушенную. В кабаке все еще стояла тишина, и Андрей пьяно водил пальцем по огранке щербатого стакана.       — А все же, Дань, хорошо, что ты приехал, — смеялся он. — Очень хорошо…       Артемий долго не возвращался, а степняк упорно молчал, безмолвно отказываясь везти одного Даниила. До ночи не было вестей, еще и Андрей свалился в алкогольный сплин. Пришлось следить. Периодически выходя перекурить, Данковский замечал за руинами города парящую вершину Многогранника: такую идеальную, такую нереальную. Вспоминались слова Виктора и совет навестить его братьев. Вопросы, как люди могли жить в стеклянно-бумажной громадине, как она могла стоять и парить одновременно, в чем ее секрет, преследовали и манили неизведанной глубиной. В какой-то момент Даниил, почти сорвавшись, было ринулся вперёд, как вдруг показался силуэт Артемия. В бледной мутной дымке он почудился духом, шуткой воображения, не шагающей, но летящей по снегу. Они уехали, и уже в санях, оглянувшись, Данковский с тоской проводил тонкий абрис Многогранника: как он тает и исчезает в густом зимнем сумраке, невидимый. По крайней мере пока что Артемий был более реальным, чем далекая фигура во мгле.       На удивление, вместо складов Даниила повезли вглубь небогатого района Нижнего. В квартире Артемия пахло чем-то затхлым, тянуло сухостоем; обстановка составляла самый необходимый минимум, но хотя бы избавляла от крыс и насекомых. Данковскому выделили комнату: каморку немногим большей складской, с тощим матрасом на кушетке, простым умывальником, пустым рабочим столом и клеенчатой занавеской, заменявшей дверь. Негусто. Терпимо.       В местной газете Артемий дал объявление о сдаче комнаты и после в училище рассказывал, что снял ее некоему приезжему исследователю. Данковский представлялся по паспорту Ильи Степанова**, в моменты отдыха молясь, чтобы в комитете о его выходках с нарушением правил никто не узнал. Предпринял попытку осмотреть Петра, однако Ласка встала клином: нельзя, в Пете вдохновение пробудилось, работает день и ночь. Пришлось отступить.       Оставшуюся до Нового года неделю отряд провел на иголках — ждали разрешения высших инстанций. Но ответа не следовало, время утекало сквозь пальцы, и потому Данковский принял решение приступить к подготовке Артемия заблаговременно.       — Марию, наверное, надо поставить на… светские мероприятия?       — Хороший выбор. Полезно иметь в своих рядах человека, способного приобрести знакомства среди элиты, — кивнул Даниил. Поставив размашистую тройку, он отложил проверочную работу и потянулся к стопке за следующей. Артемий горбатился напротив на косом табурете, одной рукой составлял роли террористам и выводил школьникам двойки, а второй запихивал в рот буханку черного хлеба с маслом. Гордо именовал «бутерброд».       — Но Мария та еще самодурка. Сомневаюсь, что она захочет вести разговор с… — Бурах неопределенно покрутил «бутербродом» и походя подложил под плавящуюся свечу тарелку, — …плебеями.       — Захочет. Дальше кто?       — Виктор. А его…       — Поставьте на бюджет, — подсказал Данковский, не поднимая головы: один особенно одаренный ученик перепутал тазобедренный сустав с тазовой костью и упорно расписал на пять страниц, почему, по местным поверьям, между ними нет разницы. Запоздалый взгляд на имя ученика объяснил многое. — Молодой человек, а вы не считаете неприемлемым подписываться детской кличкой?       — А? Чё? — покрутил головой Спичка, колдовавший над плитой. Шаманил какое-то дьявольское сочетание между щами и тюрями, и по кухне расползалась кислая вонь рабочей столовой и газа. Бросив в кастрюлю бараньи консервы (в закрытой банке), Спичка быстро оглянулся через плечо. — Ну дядь Дань, что вы пристали? То обед приготовь, то так не пиши, сяк не дыши. Сколько можно, а?       — Тебе еще новую партию тараканов препарировать, — утешил Артемий.       — Дядь Бурах, и ты туда же! Это эксплуатация детского труда!       Плита зашипела убежавшим бульоном, и Спичка в панике позабыл про любые детские права. А Даниил, не читая, поставил работе большую клямзу. Продолжил:       — Направьте Виктора также на организацию нелегальной типографии. Нам нужно поставить производство.       — Зачем типография?       — Агитировать население, искать новые кадры. — Он нетерпеливо постучал ручкой по тетради. — Вы же не забыли, в чем заключается главная задача отряда?       — «Зародить боевую деятельность на севере Империи». Ага, слышал уже эту байку, — проворчал Бурах. — Так когда будем цели по людям ставить?       — Пока рано. Вам надо крепко встать на ноги и…       Взгляд скользнул в дверной проем, и Даниил осекся. Оттуда на мгновение показалась вихрастая макушка, а после — топот босых ног. Поняли, что заметили. Это загадочное явление Бураховской квартиры Данковский про себя окрестил домовенком — его, или ее, незримое присутствие ощущалось в любой части дома, будь то за дверью, под кроватью или, упаси Власти, в шкафу. Крошечные следы грязных ножек то тут, то там попадались Данковскому, которые потом, ворча совсем как Артемий, убирал Спичка; кажется, оно присматривалось к новому постояльцу. Однажды под влиянием импульса Даниил решил эмпирически проверить гипотезу о природе загадочного сожителя: поставил под кровать стакан молока, несколько пряников и отошел. По возвращении обнаружились крошки и не обнаружилось молока. Артемий обозвал данное явление «Мишка». Дальнейших пояснений не дал.       Поэтому, как только объект «Мишка» скрылся, Даниил уже выученным движением поставил под дверь молоко и, в качестве разнообразия, припасенную ватрушку.       Бурах следил за его махинациями с совершенно невозможным лицом.       — Ойнон, это… — он, не зная, как лучше выразиться, почесал щетину. Даже Спичка бросил попытки запихнуть куриную голову под крышку и уставился на Данковского. Точно два барана на новые ворота. — …Это вы подкармливали Мишку, как собачку, все эти дни? Она ж мой приемыш.       — Если ваша Мишка ведет себя как дух дома, разве не логично будет задобрить ее как духа дома? — парировал Данковский, скрестив руки на груди.       Спичка и Бурах дружно переглянулись, дружно моргнули. А потом взяли и разом раскатились смехом, пока Данковский упорно старался не потерять лицо.       Так подкараулило тридцать первое декабря. В преддверии Нового Года Артемий, заложив полученное от Попутчика кольцо, притащил пыльную ёлку: привезенную много лет назад из далеких таежных лесов, подержанную, она при любом неосторожном вдохе ссыпала с себя половину иголок, но дети были в восторге. Мишка даже высунула нос из-за дверного косяка, а Спичка, надувшийся, как голубь, повесил несколько сшитых вручную кукол и свистнутых игрушек (за что позже в наказание стоял на гречке). Даниил и сам не заметил, как быстро примирился с вездесущей бедностью и как скоро стали милы желтоватые подтеки под потолком, скрип старого серванта, связки сушеных трав на бельевых веревках и Бурах по утрам с чайной бурдой и тихим матом: «Да вы там совсем поохреневали, сыны собачьи? Сами жрите на зарплату в пять копеек, бетэк бете, авызыгны сегям».       Дело шло к праздничному ужину, и Артемий уже поставил было фаршировать здоровый бычий окорок, как всё. Финита ля комедия. В полдень пришло письмо: Андрей просил в срочном порядке явиться в «Разбитое сердце». К шести вечера. Дело касалось лаборатории. Точка. Тут же Спичка ловко слинял к Каспару и Ноткину, прихватив с собой Мишку.       Новый год не задался, тухлел Данковский, садясь с Артемием в сани. Впереди ждало очередное невеселое катание по сонной степи, работа и…       — Сюрприз!!!       Хлопушка громко разорвалась, осыпавшись яркими новогодними лентами. Несколько осело на голове Данковского, лицо которого отобразило полную антитезу самому слову «веселье». Пустая хлопушка опустилась, и за ней показалось до одури довольное и изрядно подвыпившее лицо Андрея.       — Выше нос, Дань, Новый год же!       — Хоть трижды новый — мы по делу прибыли, — Даниил вытащил изо рта залетевшую ленту, а Артемий смахнул с его макушки другие.       — Дело? Какое дело? — Андрей, переборщив с артистизмом, изобразил полное недоумение: почесал подбородок с зажатой в руке бутылкой, пока на его плече висела хихикающая девица, и вдруг щелкнул пальцами. — Ах да! Ты про мою лабораторию хорошего праздника и настроения? Милости просим — только вас и не хватало.       Он сделал галантный жест, представляя Даниилу и Артемию бешено ревущий кабак. Степняки и выжившие из города, маргиналы и бродяги, здесь все слились в единую проспиртованную массу. Свежего воздуха не было и фунта, завывались до потолка поздравляющие песни, и стерлись границы между обездоленными и счастливыми, затопило пол пролитым спиртом. Девки безудержно хохотали, спаивая мужиков; под барной стойкой развернулся царь горы: мальчик-подмастерье орал на добытые с барского плеча мандарины, пока на него, как завороженные, кидались обливающиеся слюнями заводчане. Словно врата в чертоги земли открылись.       Напоследок Андрей с дьявольской ухмылкой хотел, по-видимому, сказать: «Милости просим», как вдруг его дернула за подтяжки еще одна девица, увлекая в самую гущу событий.       И так они остались одни. Как потерявшиеся дети, трезвые среди пьяных.       — И что будем делать? — меланхолично повернулся к Бураху Даниил.       — Ну, не ехать же еще два часа обратно, — Артемий, кажется, не слышал, но ему и не нужно было. Он помялся на месте. — Да и дома делать нечего. Может, тут посидим?       В углу как раз притулился несчастный столик, за которым они уже имели несчастье сидеть в прошлый раз, только без дивана. Там и расселись. Под лестницей, в потемках, без свечей и ламп, подальше от буйствующего веселья. На столе стояла еще не распечатанная пара бутылок — как будто Андрей заранее под них загадал.       Стопки тускло поблескивали в отраженном свете. Столик покачнулся, когда за него уселся Артемий, за ним — Даниил. Посидел, побарабанил пальцами. Напиваться или не напиваться — вот в чем вопрос. Нужно же и ответственность блюсти, и деловые отношения, и без того на грани шатающиеся.       На грани.       Незаметно Данковский глянул на возившегося с бутылкой Бураха. Не пересчитать, сколько запретов они нарушили, трупы сбывая, заводы взрывая; еще и поблажки давая этому отряду от приставки «недо». Сорвало резьбу так сорвало. Дальше — только трибунал. Или могила. А все же что-то тлело на задворках мозга, поджидало так же крепко, точно, однозначно, как за девятью десять. Этому не хотелось доверять и смотреть ровно в глаза — этому хотелось презрительно корчить уголок губ и гнать прочь, равно как паршивую собаку, давить в зачатке.       Пробка звучно отскочила, полился твирин. Да. Давить в зачатке — напиться, и дело с концом. Хоть чуть свободы себе дать.       — Тост? — поднял рюмку Даниил.       Артемий кивнул, поднимая свою.       — За что будем?       Данковский задумался. Вокруг качались неказистые лампы, пламенели расхлябанные, нетрезвые взгляды; поднеси спичку — здесь всё полетит коту под хвост. Оно горячее, живое, обжигающее. Как огонь: тот самый импозантный, идущий по пятам, сжигающий мосты затюканного прошлого и бережно умерщвляющий что-то дорогое и очень важное. Жжется на кончиках пальцев. За спиной Даниила, в кабаке, в Столице или Горхонске — в глазах Артемия такой же. Даниил улыбнулся: подходящая для тоста метафора сама по себе пришла.       — За вас!       — За нас!       — За то, что мы всё просрали!       Стопки звонко чокнулись и в едином порыве осушились. Залпом залился в глотки твирин: он обжег горло и крепко отдал на корне языка горечью, в голове скоро помутнело. Хороша на загляденье местная трава с водкой.       Даниил варварски протер рукавом шинели рот и мазнул взглядом по обстановке кабака. Год. Всего год назад он, в это же самое время, лепил динамит для покушения на одного из тех самых чопорных министров, коими полнилась Империя, проводил средствами партии эксперименты по оживлению мертвой плоти, зваными вечерами подбивал на восстание знать!.. А сейчас он бездумно нажирался в хламидомонаду с приверженцем народной медицины. Недоучкой.       И смех и грех.       Напивался Артемий быстро, несвойски своим габаритам — вылакивал стопку, зыркал по сторонам, мол, кто заметит, и запивал бутылкой воды из личных запасов. А покрасневшее лицо выдавало с головой. Похоже, не хотел, чтобы дети дома увидели. Даниил же шел ва-банк, понеслась так понеслась: сразу и одним махом выглатывал по несколько стопок. Подносил, делал подготовительные вдох-выдох и заливал. Раз стопочка — за упокой светила науки, два стопочка — за теоретика до мозга костей. Три стопочка — хороша, чертовски хороша бурда «Разбитого сердца».       — Ты потише, ойнон, — нахмурился Артемий. Надо же, действительно беспокоился. — Я тебя нахрюпанным к себе не повезу.       — Мне для разогрева, — сказал Данковский и быстро опрокинул из бутылки еще твирина, заодно хотел долить Артемию, но тот жестом отказался. — А в случае непредвиденных обстоятельств… всегда же есть склады?       Вопрос вышел риторическим. Артемий неодобрительно покачал головой, поколебался, прежде чем взять новую порцию, и все же выпил. Даниил растянулся в ухмылке. Хотелось давить вполовину скользкие лыбы, ожидая в неловкой тишине, когда в голове постелится приятный туман; закидывать ногу на ногу, задевая под столом колени, и беспрепятственно смеяться в лицо. Огни ламп становились всё более беспорядочными.       — И… как вам?       — Что? — Артемий на секунду перестал буравить глазами столешницу.       — Новая работа. Боевая деятельность, подготовка…       — Мгм, нормально.       Пауза. Взвизгнула девка на фоне.       — О, да бросьте, — Данковский откинулся на спинку стула. — Если вы не заметили, я пытаюсь разговор завязать.       — Ну… я заметил, — Артемий вновь вбуравил глаза в пол. — Но у нас же эти, обязанности.       — Извольте, но я отдых в последний раз в гробу видел, если давний кутеж с Андреем не считать. И то… — Даниил запнулся и глянул куда-то далеко-далеко: за Артемия, за стены, за глубокую землю. Нечаянно — точно нечаянно — опять пнул ботинком.       — И чего сейчас вдруг решили?       — Не поверите, — тут же вернулся он, разлился улыбкой. — Влияние ваше пагубно.       На Бураха сейчас было любо-дорого смотреть: как он неловкой горой сжимался над столом, совсем как в предыдущий раз. Только на этот-то его никто не зажимал между стеной и Данковским. …Этому хотелось игриво потакать, дразнить и неосознанно касаться и отворачиваться, и не смотреть в глаза — режет. Не нечаянно, почти отчаянно зарядил по голени. Не до боли.       — Какое же это влияние, — проворчал Артемий. — Добросовестно работаю вроде.       — Приемлемо. Как курица лапой, но пойдет.       — Ну уж не пеняйте, пишу как могу.       Зарядил по второй ноге.       — Я не про письмо — тут отдельный разговор. Про то, как людей режете.       Тут Артемий не выдержал — тоже лягнул, слегка, мол, ты не наглей, а то и я не лыком шит. Данковский лягнул в ответ сильнее. Раз на раз не приходится, и вот уже то Артемий пинает, то Данковский, и с каким-то детским восторгом один другого старается переиграть, кто быстрее и больше вдарит, твиринчик подгоняет. Штанины наверняка уж измазаны вдоль и поперек, а Даниилу хоть бы хны: как пнул еще раз Артемия, и тот, незаметно прыснув, разжался из тревожного клубка.       — Фиг с вами, детский сад еще устраивать, — махнул он рукой, а у самого смешинка, и в уголках глаз неуверенные морщинки проклевываются.       — С вами только его и устраивать, — фыркнул Даниил — не хватало только языка показать. Но вместо языка пошла старая добрая четвертая стопочка. Артемию тоже подлил. Не отказался.       — Ладно, понемногу и можно, — Артемий наконец расслабился, спирт хорошо по кровотоку пошел. Ловко без закуски прикончил. — Что там в Столице вашей?       — Как всегда. Павлины хвостами трясут, дышать не дают.       — Как вы?       — Обхохочешься, — кисло отозвался Даниил, уныло оглядывая свои богатства: верный саквояж и шинель с заплаткой на причинном месте. — Хвоста только не вижу.       — А как же тот кошелек из крокодиловой кожи, который вы купили на барахолке три дня назад?       — Не на барахолке, а в антикварной лавке, — поднял палец Даниил. Артемий вовремя подлил еще. — И как, вы думаете, его можно было не купить? Это же раритет, памятник бывшему безумию моды!       — Памятник памятником, да откуда ж у вас деньги?       Данковский неловко прокашлялся: бюджет Виктора к протоколу партии не относился. Одной парой сотен меньше, одной больше. Может, и еще даст…       — Сумма не важна — важно содержание, понимаете?       — Ну да, ну да. Я прямо слышу этот писк моды предсмертный. Это ж надо такое на себе таскать.       — Боюсь, что с вами станет, когда вы узнаете, что у меня был плащ из змеи.       Моргнул раз, моргнул два — вдруг из самых глубин прокатился рыкастый, громогласный, искренний смех. Заслышав его, весь кабак на миг замер. Пошли шепотки, как будто никто ни разу не слышал, как Артемий смеется так добротно, от души. Через толпу проступила головень Андрея с выпученными, широченными глазами. А потом гундеж возобновился, и пьяный сумбур вступил в свои законные права.       Бурах угомонился едва ли минут через пять, и то не мог отойти.       — Во умора… Уже слышу, какие наши гуляки клички давали бы, — развязно и плывуще двигаясь, Артемий поднял руки, имитируя крылья, и выдал: — «О-о, вестник смерти, ангел, карающий на змеиных крыльях».       Даниилу бы обидеться, да только огоньки в глазах Артемия пестрели так славно, отрадно. И сивуха Андреевская хорошо в голову вдала, реакцию притупила. Захотелось и самому смеяться, и войти в этот могучий хмельный поток.       Еще через стопок пять стул Даниила чудесным образом оказался не напротив, а рядом с Артемием. И оба головами вниз. В стопку Артемия прилетела распотрошенная мандариновая кожура, а Даниилу — чье-то дезабилье.       — Вот, эрдэм, — чуть толкнул его Артемий. Даниил издал какой-то глубоко безнадежный звук. — Вот есть у меня такое ощущение — виделись мы раньше.       — Быть не может. Я бы такое, — Даниил неясным жестом обвел Артемия, то ли восхищаясь, то ли ужасаясь, — запомнил.       Еще более безнадежный звук вышел уже из Артемия. Он опустил глаза на бутылку в руках: горько, скорбно. Только такое состояние и находит. Веселились люди вокруг, визжали, двигались и бежали. Пляска шла без конца: пьяных и молодых, жирных жгучих ламп и смерди. Крутились, крутились огни, стремилась куда-то жизнь. Кто тосковал — тот тосковал без глотка спирта, а с глотком — о чем-то невидимо далеком и определенно несчастном, потом забирал еще, и как не бывало ничего: в канонаде тел и доброй песни казалось, что не было никакой жизни в трезвости, а так, обманка по пленке крутилась и закончилась — и пошла жизнь. Настоящ-щая.       Это у тех, нормальных людей. А Артемий и Даниил что с глотком, что без него видели: как безбожно далеки те люди. Далеко, далеко. Они же совсем неприметные: в углу, как загнанные тени, пыльные скелеты в гримерке. О ни о чем идет романтика, к чему-то думает Даниил, думает и плывет взглядом по себе, по Артемию. Вот как будто и нет их, но есть — осадком, последним наплывом. Глядит, как Бурах по-дурацки в никуда смотрит, рассасывается по столу и плечи горбит, и радость хватает: будто и нет человека ближе, добрее и более понимающего и никогда не сыщется на свете. Никог-да.       — А мы, Артемий, в одной лодке, — тянет Даниил.       — Да? Да, — чему-то кивнул Бурах. Без разницы, что по имени. Главное — сидят локоть в локоть, плечо в плечо и не думают.       — Я о том, что… Вот вы помните, кем были?       — Не помню, — отрицательно качнул он головой.       — Да и я… Хотел, знаете, прыгнуть выше головы. Кого-то там победить… сам не помню кого или что. Большого, наверное, врага. Шел и шел семимильными шагами, пробивал себе дорогу. А когда очнулся, понял, что не туда свернул. Разве не вы… тоже? Много чего хотели, а по итогу…       — Мы всё просрали, — Артемий с каменным лицом поднял стопку над головой, а Даниил осторожно вытащил ее из руки, пока не разбил. Отпил половину, еще половину дал ему.       Затем Артемий вновь показал проблеск жизни:       — И что делать будем?       — Бухать и плакать, коллега, бухать и плакать.       Артемий был безмолвно солидарен с ним: всосал с горла столько спирту, что и Даниилу захотелось. Выпили. Взгрустнули. Закончилась вторая, шла третья песня по кругу. Дребезжала молоденькая девчонка о вечной любви, о поцелуях под луной и красоте, а ей молча вторила грязная танцовщица на сцене, двигаясь в каком-то своем, ведомом ей одной ритме. Разинув рты, просто и по-мужицки глазели на них вахтовики, на единицу секунды вдруг вдохнули — вот оно, вот, взяли, уловили ноту ту всеобщую, эту обещанную вечную любовь и красоту, придыхание; еще бы взять ее покрепче перехватить и — хрюкнул Андрей, закопанный в диване, и пошло-поехало: беспорядок, ярость, страх и улюлюканье, визжит народ и рукоплещет, дерется, бьется, любит, блещет, берет назад, идет вперед, и всё — в какой-то невнятный единообразный гул трепещет. А они где-то далеко-далеко. И здесь, и нет их.       — Тот голос, который мы слышали. Мраморное гнездо, — прохрипел Артемий. Со все еще непроницаемым лицом. — Это из старой детской байки нашего города. По легенде, есть люди. Обычные люди — жильцы домов, своих крепостей, бегущие от чего-то и всегда спящие; они слепы к очевидному. А есть Гости — отголоски того, от чего они бегут и хотят забыть, их собственные отражения. Чтобы их отловить, мы нашли такую игру: за два часа до рассвета собирали людей, брали себе по человеку. И ходили по дому в полной темноте, много думали. В какой-то момент всегда звучал крик: «Птицы, птицы, собирайтесь вокруг мраморного гнезда!», и мы все замирали. Если что-то в доме шелестело, мы пугались и кричали: среди нас невидимка. А когда бежали к себе в логово на склады, шептались и думали, кто из нас на этот раз кричал и где мог скрываться этот невидимый Гость.       Из хаоса тел и пота вылетела вдруг бутылка. Артемий резво, совсем не по пьянке, поймал ее на лету и немного отпил, грустно и в никуда смотря.       — Что было самое забавное? Сколько бы мы ни спорили, мы всегда приходили к одному: вдруг понимали, что в правилах игры было сказано собрать гостей, а не друзей, а невидимка все равно появился. И мы задумывались. Ведь где тогда проходила граница между нами и ними? Что мы проверяли и откуда взяли игру? И кого мы собирали у мраморного гнезда: себя или…       — …Призраков.       Замолчали. В порыве пьянки сбили чьей-то головой лампу, и один из мутных огней вокруг погас. Пятнистое, далекое, водянистое. Терпко, терпко пахло в сумрачном чаду, и где-то под темной лестницей сидели два человека, единственные не радовались. Осоловело и нахмуренно, собирая последние мысли в кучку, смотрели сквозь бар, людей, стойку, поднимаемые бокалы, рюмки, стаканы, кружки и бочонки, мимо дружного: «С Новым годом! С Новы-ы-ым годо-о-ом! С Новы-ы-ы-ы-ым годо-о-о-ом! Ура! Ура! Ура!» Да-леко.       — Сударь, да вы точно пьяны? — повернул к нему голову Данковский.       — Точно, — важно кивнул Артемий. — Трезвым ни за что бы такую хрень не сморозил.       …Еще полторы бутылки спустя они не менее чудесным образом оказались не рядом друг с другом, а прямиком на столе. Только Артемий, метая молнии, хватал Данковского за грудки, а Данковский кривил улыбкой. Сжимал до синяков запястья Артемия и недопитую бутылку твирина.       — Чё ты там про моего батю вякнул? — рычал Бурах.       — Что месть за вашего… вашего… — Данковский икнул и покачнулся. — Б-батю — х-е-р-н-я. В’от.       А вокруг завывали как раз заскучавшие люди, краснючие рыла, носы картошкой: ржущие и орущие. Они подначивали, глумились и голосисто ставили либо на Артемия, либо… а на Данковского никто не ставил. Заставили одного худосочного паренька, чтоб деньги с него смыть. «Хиляк в мазилу отлетит», — цокали языки. «Гой, Потрошитель! Покажи ему степнячью мать!»       Но они не слышали.       — Сам ты… — Артемий ударился лбом в Данковского, опасно подвинулся и еле-как выровнялся. — …Членожуй чепушиный… Тебя бы, э…       — Ч… что? — расцепив руки на его запястьях, Данковский повис на краю, не задумываясь о том, что Артемий мог в любой момент отпустить. — Давай-й… те, говорите! Чем я не прав? Ваша борьба — херня и-из… из-под коня! Что такое отомстить какому-то там… какому-то там убийце и… кому там говорили? Блоку, Пеплу генеральскому? Ха! Ха-ха! То ли дело я… вот у меня-я-я… благородство! С-смерти — за отца или кому там, за себя! Властям — за лабу… лабро… воблаторию!       Всё в дымке, через смех и топот Артемий оскалился и вот уже занес кулак треснуть по наглой лощеной морде.       — Деритесь!       — Соситесь!       — Эй-эй, девочки!       Как сквозь толпу вдруг протиснулся Андрей. С ног до головы растрепанный, в помаде, без плаща и со свисающей подтяжкой, его образ завершал кружевной пеньюар на голове. Он резво подошел к ближайшей железной планке и быстро, со смаком разбил одну из бутылок. Кабак замолк. Даже Артемий, секунду назад поглощенный Даниилом, мигом позабыл о нем и отпустил. Вторичный звук падения на пол и мата на латинском никто уже не слышал.       Андрей гневно прошелся взглядом по толпе, из-за чего несколько голов пристыженно опустились.       — Так-так, и что это у нас? Никаких драк в кабаке! Новый год! — Послышалось несколько вздохов, кто-то злобно смахнул стакан на пол. Внезапно черты лица Андрея смягчились, и он почти что проворковал: — Что вы как нелюди? Айда со степняками на кулаках махаться! В Круг Суок!       А дальше как в тумане. Отдаленно Даниил слышал вскричавшую на пару десятков октав выше толпу, смазанно видел двигающиеся шестерни человеческого механизма, елозившего неровно по ступеням вверх. Потом, кажется, его кто-то схватил в охапку и мешком с картошкой взвалил себе на плечо. В нос ударил знакомый запах крови и трав и — прибавившийся — крепкого спирта. Слева возникла волшебная рука со свисающей подтяжкой, запихнув на прощание еще бутылочку. Данковский — или что-то отдаленное, какой-то кусок и последний признак человека, — быстро хлебнул.       Когда они оказались в новом пространстве бытия, Дан… Данк… как-то там его, сам не помнил, как зовут, почувствовал чё-то… это… холод, пот, вдарил, да. Крышу рвало сильно, и она свистела. Вдруг — ого-го, вау, да-а, — почувствовал себя на вершине мира! Когда он стал… ну, таким высоким! Они… или он, похоже, несколько раз упали в белую крошку… снег вот этот. Потом вылезали. Данк… э, колотил по спине и требовал встать, а… Артемий — да, его точно помнил — бурчал, говорил: «Да я ре… мэрэ… не можу чё-то, онион». Кого-то сблевало.       Какой-то явно недальновидный идиот очень громко кричал по дороге:       — Sperma, urina, penis! Sperma, urina!.. Да как там его-то, мля…       Потом поставили на ноги. Чудом, великим провидением. Но ноги тут как-то… не стоялись, и пришлось делать вид, что вертикальное положение вполне реализуемо конкретно в данном субстрате деятельности, а также продвигать иллюзию собственного замкнутого отождествления сквозь иллюзию материального ограничения, именуемого «гигантский, сука, мясник». А если еще точнее — через его кулак.       …       Ой.       «…К утру скончалось пять человек, и их унесли на носилках пьяные санитары. К тому времени термометр Данковского, изрядно похмельного и захворавшего, показывал сорок один с дробью, после чего наступило бредовое и полусознательное состояние посмертия. Данковского не выписывали из больницы, и страшно болели в лихорадке ноги. Что странно, откуда бы он ни старался выходить — из визитов гостей, невидимо твердивших, что кислое молоко запрещено доктором, — Данковский не мог пробраться к собственному крову на складах, где его, как он думал и надеялся, ждали люди. В той каморке более чем наверняка поселился инвалид, хромой, с бельмом на глазу; ходить по учреждениям, хлопоча о его выселении, Данковский не умел и не мог — слишком болен был, слишком долго тянуло рассеченную голову.       К нему приходили люди, относительно которых он уже несколько лет не имел никаких сведений. Данковский подолгу разговаривал с ними и всех просил принести ему кислого молока. Но, как будто сговорившись, все они твердили, что кислое молоко запрещено доктором Данковским»***.       Кислое молоко… Кислая темнота. Кислая… через нее что-то чудилось: какой-то голос, читавший затертую книгу. Название неровными штрихами просвечивало то как «УТОПIЯ», то как простое «КРЫСОЛОВЪ», а смысл что того, что другого ускользал сквозь пальцы.       — …он.       — …йнон.       — Данковский!       Очухался — слово чуть ли не отпечаталось на лице Артемия, облегченно выдохнувшего клуб пара. Даниил распахнул глаза и резко, точно заведенный механический солдатик, встал — и сел. Консистенция мира сдвинулась, закрутившись волчком. Рановато он.       — Куда ты, сидь, — сказал Артемий и, легко надавив ладонью на плечо, посадил обратно на закоптелый камень. Холодно. Темно.       Понадобилось по ощущениям часа полтора, прежде чем Данковский пришел в себя. В глаза по-прежнему стреляли искры на пару с фейерверками, щеку неприятно прикрывала корка застывшей крови: Даниил почесал ее, и посыпалась крошка. Неплохо времени прошло.       Фейерверк стрелял. Не в глазах — над Бойнями. Осыпающаяся махина свистяще стонала, как гниющий заживо бык, и над ней стреляли в небо. Не артиллерийские снаряды — фейерверки. Шаровидные; как стрелы; красные, зеленые и синие; неуверенный белоснежный пушок на корягах домов отражал неестественные цвета. Небо, сухое и комковато-облачное, озарялось ими. То ли цвело, то ли болело.       Данковский потер пробоину в башке, кивнул — пробоина. Хлестало хоть куда, видно — зашито. Повернул рукой туда-сюда. Пародия на Андрея: поочередно синяки и развороченные пеньки костяшек. Пересчитал ребра, снова кивнул — три сломаны.       Что точно не стоило делать, так это смотреть на Артемия. Он сидел тут рядом, задумчиво плевал кровавые шматы. Временами попивал жижу из бутылки и, помимо лопающих тишину фейерверков, грубо плескал о стеклянные стенки твирин. Хороша на редкость, хороша…       С заметным опозданием Данковский понял, что по волосам и щекам сползает не только корка крови, но и снег. Видно, Артемий заместо воды холодной использовал, беспокоился, чего не просыпался долго. А по нему и не видно было. Сидел почти безмятежный: блаженный, с сурово сдвинутыми бровями. На Данковского даже не смотрел — просто поднимал бутылку и пил. На самом живого места не было. Пил. И левый глаз разворочен будь здоров — одна червоточина со зрачком под слоями фингала виднелась. Пил. На лице цвели и тлели отголоски фейерверков.       Даниил заметно ухнул, когда потянулся за сигаретами. Зажигалка осветила ладонь и несколько будущих шрамов на щеке Артемия. Дым с хриплым выдохом поднялся в воздух.       — Это где? — собственный голос пришлось буквально заново возрождать. Вот тебе и танатология, тьфу ты.       — Мой дом, — Артемий, не снимая взгляда с неведомой точки в земле, похлопал по голому фундаменту.       — Здорово.       Затянулся. Хороший табак, подумал Даниил. Хорошая компания. Хорошее место. А спирт-то еще не вымылся.       Выдохнул. Вновь плеснулась жидкость в бутылке. Под Бойнями, в Кругу Суок, веселье продолжалось, а Андрей не успокаивался с контрабандной пиротехникой.       — Тащить к Ласке надо, — Артемий шмыгнул носом, втягивая кровавую соплю. Перегородка искривилась.       — Ласку? — Даниил нахмурился. — Я тебе что, еще какие-то ласки должен?       В голове — пустыня. Хоть шаром покати. Артемий взглянул на него как-то странно… нет, не странно. Не странно, не страшно, без жажды крови и без волчьего хищничества на дне — так, как всё это время смотрел и как Данковский не хотел, чтобы смотрели.       Он выдавил лыбу: добрую такую, сытую и смешную.       — А знаешь, нравишься ты мне. Очень. Не так, как надо, чтобы нравился. Ну, ты понял.       — Ага, — Данковский равнодушно выдохнул дым. — Мне тоже.       Сидели. Наверху колыхалась ночь, Новый год, чьи-то трупы и калека-Многогранник. Ссыпались Бойни, сквозил шум закутившего Андрея.       А снег всё ровно, тихо шел.