Призрачные

      Даниил помнил жир и склизкость барной стойки; ночь и огни, море твирина, отгоревший рассвет — красивый. После отрезвляющей свежести степи духота кабака приняла их в себя как родных. Пили. Потом снова пили. Душевно получалось. Артемий, еле шевелясь, говорил, что быков умеет душевно потрошить, предложил: «Ты, хөөрхэн, приходи, э-э… душевно Линию проведу». Душевно. Последнее воспоминание касалось не Артемия, а мимолетного взгляда в сторону: в пустом кабаке заменял бармена Андрей. Он был в хлам. Он хитро смотрел.       А после накатила славная пустота, глухая и непроглядная, та самая, которая предвещает Великий Сушняк поутру. Конечно, по сравнению с Большим Проблевом это — цветочки на лугу, но попробуй разварившуюся жижицу мозга привести к сравнению или риторической операции. Не получится.       Ах да, Крышесносное Похмелье. Даниил помнил, как встречал утро мутным взглядом, а рядом, по левую руку, спал Артемий. Потрясающая реминисценция — как будто и не давал себе обещание больше не оказываться в одной постели с мужчиной. Однако вот — рука Артемия на его ноге.       — О Власти, что это за дикий бред, — пробормотал Даниил, как вдруг заметил — а ведь там на безымянном пальце сушка. Болталась. Данковский нахмурился: на пальце его правой руки висела такая же сушка.       Крышесносное Похмелье поистине было сегодня в ударе: мутило и вертело так нещадно, что и мысли вспомнить предыдущий вечер не появлялось. К нему же прибавлялась наспех зашитая голова; ранение вышло куда-то между лбом и височной костью, а по ощущениям — в самое темя. Под черепной коробкой копошились тяжелые обрывки мыслительных процессов.       Кое-как перевалившись через край кровати, Даниил наконец оглядел пространство, в котором они находились. Это была котельная, явно кабака: тут же располагалось несколько самогонных аппаратов, множество ведер и сигаретных окурков. Через потолок вело вверх несколько труб. Площадь комнаты не могла похвастать особенным размахом, но в отличие от схрона Артемия позволяла хотя бы свободно развернуться и проделать несколько шагов — только вот же совпадение, Данковский едва ли мог шевелиться.       А походя медленно, но верно проклевывался простейший силлогизм: пьянка плюс сушки на пальцах.       А.       — Бурах, просыпайтесь, — как позабыв про тяжесть в голове, Данковский бешено встряхнул Артемия. Тот что-то неразборчиво промычал и уткнулся во вмятину подушки от Даниила. — Вы что, не помните, что вчера произошло?       Далекий шум, напомнивший по интонации «Помню».       — Так просыпайтесь! Я от стыда в огне сгорю!       — Не парьтесь, — а он говорит: — там… что-то… за клятвы ответ несем.       Тогда пришлось применить профилактическое зачитывание по памяти крылатых латинских выражений. Артемий поднялся и помчался на выход как миленький.       Они пошли. Длинный, плохо освещенный коридор перешел к двери, потом — к квадрату пространства и некоему заслону. Заслон легко поддался, и уже вскоре они оказались в зале кабака. Там же обнаружили, что вышли они из-за картины обнаженной девушки, висевшей над диванами. Внутренне Данковский оценил, как Андрей спрятал свою лабораторию по производству твирина.       На глаза попался бочонок воды. Через пять минут в нем не осталось и капли. Сушки все еще каким-то образом болтались на пальцах, так что после утоления Великого Сушняка Артемий и Даниил обернулись на потирающего стаканы бармена.       — У Горхона под Бойнями гляньте, — сказал он.       Глянули. Кажется, вслед он крикнул что-то вроде: «Только не ужасайтесь!», но было уже поздно.       Мерно бились кроткие речные волны об илистый берег. Черные воды, местами в объедках льдинок, выглядели грозно, тянули своей невыносимой глубиной. Холодной, беспроглядной. Ей подыгрывали колючие черты таких же черных трав: черных от мороза, от снега, их окружавшего, от капель спирта, от навалившихся в беспорядке тел. В конце концов от…       — Это что? — шепнул Бурах.       — В душе не… — Даниил прикусил язык — чтобы не поперхнуться, — …чаю.       На берегу Горхона, посреди вусмерть нахрюпанных тел, выл Андрей в парике. Ветер поднимал полы его черного балахона, придавая каждому его движению острого драматизму; слова песни поднимали в душе не менее мощный боевой дух:

— О Власти, как вышло, что Данек, накидавшись, женился на мужике-е-е?!

А вдруг не женился? А вдруг вышел замуж?

Тогда-а всё хуже вдвойне-е-е!

О Власти мои, о Власти мои,

Как он так мог поступить с собой?

Как же так вышло, что он женился на мужике-е-е-е?

      Никак — профилактический правый коронный по рецепту дохтура Артемия подействовал на славу. Чтобы не расслаблялся.       Через каких-то пару часов они сидели уже приевшейся компанией в подвалах кабака, укромно на верхних этажах. Парики и балахоны, декорации из накидавшихся мужиков были расфасованы по местам им надлежащим; труп с той ночи утащен. Сушки — съедены и запиты еще одним бочонком воды. А Андрей… Андрей сам привёл себя в рабочее состояние. Как-то.       Долго ли, коротко ли костили его, еле соображающего, хотя оба знали, что дело это пустое. Андрей же, что с него взять. Затем старались припомнить события прошедшей ночи, поздравляли с прошедшим; Андрей не упускал шанса лишний раз напомнить о Старом Новом годе и необходимости периодически как следует разговляться. Бурах очень хотел испробовать таблетку левого похоронного.       Чадили лампадки на стенах, заводские подвалы грязли в полумраке. Трезвый, полуденный, скучный и простой — незамысловатый дух конца всеобщего веселья повис мертвецким запустением; последние остатки былой пирушки отошли назад, застыв под потолком, словно утренняя туманка. А на язык так и просилось и крутилось это некрасивое слово — «работа».       «Работа»:       — Ты смотри, — с похмелья едва ворочал языком Андрей, — у меня к тебе предложение есть. Деловое. Нет, я не одобряю твою сутолоку с социалистами. Но пока ты в городе, вместе нам сосуществовать как-то придется. А значит… что ты, не морщись. Да, да, ты понял, к чему я веду. Лучше всего будет сделать это сосуществование полезным. Ты разве сам так не считаешь? Вы помогаете мне гнать твирин — рук у меня мало, а объемы растут, — а я вам золочу ручку. Чем не хорошее предложение?       «Ра-бо-та» — большая, тяжелая, громоподобная. Когда Даниил отказывается, как по заказу, прибавляется отрезвляющее от Виктора:       — При всем уважении, чтобы поставить типографию, нужен определенный залог. Даже я не располагаю достаточными средствами для организации подобного предприятия. Мой вам совет — дождитесь ответа партии. И подумайте, как мы организуем поставки оружия. Ваших запасов, конечно, достаточно на первое время, но никогда не знаешь, что ждет дальше.       «Ра-бота» — когда Данковский нехотя, но принимает его совет. Когда воспоминания новогодних гуляний, шва на лбу, сидящего на обломках собственного дома Артемия затягиваются, покрываются налетом пыли, а ощущения остроты и крайней правдоподобности при взывании к ним из глубин памяти пропадают. Когда с регулярным поездом приходит письмо, которое Даниил расшифровывает как:       «Принято. В связи с недавним учреждением наблюдения за членами Б.О. выслать финансовую поддержку на данный момент не представляется возможным. Надеемся на Вас и Ваш опыт.       Тов. Кузьмич»       «Ра-а-а-а-абота» — через тяжелый зевок. Через новые встречи с Виктором и Марией.       — Вы действительно хотите во всем полагаться на вашу драгоценную партию? — гордится Мария, покручивая бокал красного полусухого. — Мы не слепые котята, сами справимся.       — Да, но…       — Никаких «но», — перебивает она Даниила и элегантно тычит в тарелку бефстроганова, как бы намекая есть и не выскакивать. — Забудьте про поддержку со стороны. Пора браться за ум: создадим в Городе собственную экосистему. Сосредоточим в нем центр подпольной торговли. Уверена, Андрей не посмеет отказать, если, допустим… — Мария слегка щурится, и в уголке ее губ мелькает тонкая усмешка и капелька вина. — …Если мы предложим ему торговать твирином за границей.       — Империя Маньчжу? Но, Мария, это…       — Это имеет смысл. — Виктор утвердительно кивает и, осененный внезапной идеей, продолжает: — Это не просто имеет смысл — это наш шанс. Мы предоставим заграницу уникальный товар — твирин, — а взамен потребуем либо оружие, либо деньги. На деньги закупим химические материалы для бомб и откроем типографию, тем самым привлечем революционно настроенные слои населения к действию. Чем больше расширим масштабы продаж, тем больше наберем людей для производства твирина.       — Что важнее, мы тем самым возродим Город, — вдохновенно подхватила Мария. — Мы вернем эвакуированное при бомбардировке население обратно, отстроим заново дома. Город будет жить! Независимый от черного труда степняков, новый Город воспарит над величайшими столицами мира, покажет истинное величие и идеал в своей первозданной красе!       «Работа». В схлопувшемся молчании Даниил обрывает:       — Но будет ли город, построенный на лжи и теневой торговле, настоящим?       «Работа» — это всё. Все эти деяния, слова и невысказанные идеи, этот Артемий в своей ужасной ушанке, сидящий на каждом свидании с членами отряда позади; молча впитывающий получаемые знания и смотрящий. Не тем взглядом, каким смотрит обычно на Данковского, другим: тем отражением ужаса, который таился глубоко внутри в каждом погорельце из Города. Не верящим, врезывающим, прицельным — взглядом на две тысячи ярдов. Данковский в принципе старался меньше с ним контактировать после той злополучной ночи; упорно делал вид, что всё — пустое. Хотя и сам чувствовал, что заслон, коим он упорно старался отгородиться, отстранить себя от всего лишнего и не связного с этим страшащим словом «работа», давал трещину. Постепенно.       В доме или на улице. Под жарким паром лаборатории перегонки самогона или на заснеженной границе с конвоем из детей. По одну руку — застывший Артемий, по другую — Ноткин и Каспар. Оба — парни смышленые и свою полезность старавшиеся показать всеми силами. Уже к тому моменту Ноткин успел реорганизовать все детские группировки нижнего города, подмяв их под себя, поставив наблюдение за всеми мало-мальски значащими учреждениями: вокзалом, станцией, почтамтом, трактиром, складами. Каспар не отставал и со своей стороны привлек тех детей, к которым Ноткину был путь заказан, — баловням судьбы, чистеньким и ухоженным мажорикам верхнего города. Сеть детских глаз расползлась по всем близлежащим окрестностям, не утаивая от ловких ручонок и быстрых ножек ни одного факта, ни одной обновки в городе.       Впрочем, какой бы богатой и многообещающей ни была их новообретенная система уличного наблюдения, судить о ней объективно Данковский не мог — что Каспар, что Ноткин находились под юрисдикцией Артемия. Ладить с детьми у Даниила получалось с переменным успехом и явно не с тем талантом, каким обладал Артемий, — приходилось признавать.       Вот и сейчас Артемий заворачивал беседы с ними легко и непринужденно.       — Вы, народ, не увлекайтесь, — увещевал он, стоя на двадцатиградусной стуже. — Знаю, какие вы любители соревноваться почем зря.       — Ничего мы не соревнуемся, — спокойно и серьезно, как он всегда старался себя вести, говорил Ноткин, — просто на совесть выполняем порученное задание.       — Я — уж точно. Насчет тебя не знаю, иногда и не поймешь, исполняешь ли ты просьбу Бураха или просто насолить мне пытаешься, — фыркал Каспар.       — Да ты что? А недавние столкновения моих подручных с твоими как будто не связаны с тобой?       — Следить надо было лучше.       Они уже повернулись друг к другу, грозясь разразиться словесной баталией, но Артемий шустро разнял их. Едва его правая рука легла на плечо Каспара, тот тут же стушевался, как-то затравленно изгорбился, а его лицо, на грани между надменностью и гордостью, с прямым, пробиваемым взглядом, вдруг потухло. Подобное не было редкостью: Даниил далеко не раз и не два замечал, как темнел Каспар, находясь рядом с Артемием. За ними явственно стояла давняя история, вмешиваться в которую у Данковского не было ни малейшего желания. Лишь для себя отметил, что, пусть Каспар и Ноткин будто и находились в постоянной конфронтации, все же держались в хрупком равновесии и спорили друг с другом как давно притершиеся не закадычные, но приятели. Более того, их весьма крепко единяла общая проблема — нет, не месть за Город, а Спичка. Проказливый, шкодливый и плутоватый — он будто сам по себе напрашивался на проблемы, а Каспар и Ноткин, чувствуя ответственность за выживших детей, волей-неволей приставились к нему, сторожа выходки.       — Идут, — вдруг сказал Ноткин. Взгляды всех четверых машинально притянулись к тонкой линии небораздела.       Быстро нарастая, оттуда приближалась черная точка. Приближалась, приближалась, вскоре она показалась полностью, а еще через несколько минут лошади, взрывая копытами снег, с громким ржанием остановились перед ними. В седлах величаво восседали узкоглазые хунхузы: с винтовками и мундштуками наперевес, они, присвистывая и подбивая бока лошадей стременами, обменивались комментариями на неизвестном Данковскому языке. Атаман прибывшей стаи, плотно поджав губы, оглядел иноземцев так, как обычно оглядывают скот на убой. На секунду Даниил пожалел, что решил связать с ними схему по продаже твирина.       Тут с одной из лошадей скатился Спичка.       — Нормально всё, уговорились, — объявил он, смахивая с носа висевшую соплю, и той же рукой, какой вытер ее, похлопал по голени атамана.       — …Ты уверен? Выглядят они как-то… — Данковский взглянул на пятерых человек во всеоружии, всё так же с поджатыми губами и одинаково ровно напряженными лицами, и попытался подобрать синоним помягче. — …Недружелюбно.       — Да вы чего, я на их языке пусть и балакаю раз через раз, а все равно донес мыслю как надо.       Громкое «Ой» пронеслось по округе, когда с лошади спешился вожак. Утопая по самое колено в снегу, но не забывая о том же гордом высокомерии, он достал из чехла пчак, снял перчатку и прорезал на ладони неглубокую рану. Протянул кинжал, сказав что-то на своем.       — Он хочет заключить с нами клятву на крови, — высунулся Спичка за спиной атамана.       Некоторое время Данковский стоял в нерешительности. Варварские народы, варварская мафия с причудливыми обычаями — стоило ли, не видя дна колодца, прыгать в него? Вот Артемий сиганул не думая: взял кинжал, сделал надрез на левой руке и пожал атаману руку.       — Как там по-ихнему будет «Надеюсь на плодотворное сотрудничество»? — как ни в чем не бывало спросил Артемий.       Бездумно, глупо и нелогично, думал Данковский. Абсурдное, не поддающееся объяснению, неправильное, но такое желанное. Сжить бы это зарождающееся чувство со свету да не хочется. Смотреть бы на это ощущение с тем холодным точеным равнодушием, с каким смотрят на естественный ход вещей: не то созерцание восхитительного пейзажа, не то беглый взгляд на раздавленную крысу. Да не можется.       Они живут после заключения договора как на каторге: дом-работа, дом-кабак, дом-лаборатория. Андрей встречает их идею с распростертыми объятиями, давит, выдавливает из себя вместо тоски улыбоподобную хмарь, а сам порой катит с вопросом: «Ну как изучение Снежной?» «Победите тварюгу? Создадите антидот от нее?» «Антидот ли, панацея или вакцина — что угодно, но когда, когда?..»       Никогда. На осмотре у Петра обнаруживаются черные наросты; под микроскопом, долгожданно собранном, культура уже умирает. Зря предметные стекла перевел. Зря Петра сразу не осмотрел, не убрав с порога отнекивающуюся Ласку: «Не надо, Петя работает, к нему нельзя».       Льзя, если дело срочное.       — Петр, — вздыхает Данковский. — Как ты себя до такого довел?       Петр строит. Что-то настоящее, не ту Башню, которая наполовину живая, наполовину мертвая виднеется крохотной светоотражающей точкой на горизонте. Не пьет, клянется и кается. Руки на отсечение не дает, но как будто близок к этому. Его стали посещать и без литра спирта веселые картинки — так Язва по шажочку подбирается к мозгу. От левой руки инкрустация из почерневших клеток кожи, торча струпьями, ползет к плечу, от плеча — к груди, от груди — к сердцу. От сердца — к.       Ко всему, что может быть выше. Одно лицо живое, и то поражено оно не болезнью, а чем похуже — одухотворенным вдохновением, фанатизмом и этой творческой болезнью, которую безумцы кличут музой.       — Вот это дочка моя, — чуть гнусавя, говорит в нос Петр.       У него дома нет творческого бардака, нет сумасшедших чертежей и психотропных автопортретов. Обувь — носком к носку на обувной полке, посуда — тютелька в тютельку аккуратным чайным сервизом, и во всем в его доме чувствовалась бережная женская рука, заботой которой Петр не брезговал.       — Вот это дочка моя, — говорит Петр и кладет руку с изгрызанными ногтями на голову Ласки. — Она… только благодаря ей я живу. Так бы уже давно где-нибудь в канаве… ох, Ласка, моя Ласка.       — Потрясающе, а теперь подними, пожалуйста, рубаху, — терпеливо говорит Даниил, двигая стетоскоп — Артемий нахлопотал выписать несколько инструментов из училища. Даниил старался не думать, что под «выписать» он имел в виду «Тихо свистнул и ушел — называется, нашел».       Сердце у Петра, как и его глаза, заходилось в неровном ритме. То бежало по три удара за секунду, то стояло, нерушимое и нетронутое. Как будто не знало, куда идти дальше и стоит ли вообще оно — идти.       Уходит Даниил от Петра в смешанных чувствах. Уши ему неплохо промыли идеями о некой раме во всеобразующей яме, которую Петр в данный момент проектировал, а узнал Даниил всё так же немного. Культура погибала всякий раз, когда ее отрывали от материнского участка заражения, будь он на теле или в снегу. Изучать ее при таких обстоятельствах становилось сложнее. И это еще не говоря о выделении красотелами некоего фермента, носимого ими в себе. Из него же Артемий делал свои загадочные тинктуры, и их Даниил, осмотрев Петра, дал Ласке — на случай, если он снова выпадет из реальности. Через скрип зубов пришлось принять факт, что пока неведомая муть Артемия оставалась единственным верным лекарством, способным оттянуть момент гибели организма. Раз Петр до сих пор нормально функционировал, значит, работает. А значит…       — Дядя бакалавр, — на выходе вдруг сказала Ласка, вытягивая из невеселых дум. Спичка, ракалья, растрезвонил о его научной карьере. Ласка несколько помялась. — Вы же… вы же создадите антидот?       «Антидот». Чудо-вакцина, предназначенная для спасения всех, сама по себе закрепила за собой это название. Как антидот к удивительной панацее, которую когда-то хотел изготовить Артемий. Но не получилось. Проклятое название «панацея», нехорошее название. От него люди бегут, как от чумы.       Даниил смотрит на Ласку. Он хочет ей что-нибудь сказать, обрадовать хорошими новостями, дать гарантию. Хоть что-нибудь. Но в голове плетут паутину вязкие тугие мысли, а затвор эмоциональности не дает нужной отдачи. Давно заперт за семью печатями.       — Ничего не обещаю, — говорит Даниил и, прежде чем Ласка успевает жалобно ухватить за рукав, хлопает дверью.       Так надо.       Может быть, болезнь сама уйдет. Может быть, это всё — сезонное, и вместе со снегом растают плесень, гнойные нарывы очередной эпидемии и все допущенные ошибки. Надо всего лишь дотянуть Петра до весны.       Может быть.       — Мо-же-тъ бы-ть. В тѣ-сно-тѣ лю-ди жи-ву-тъ. У-плы-ли го-ды ка-къ ве-шнi-я во-ды.       Дома у Бураха. Спичка вел пальцем по замасленной бумаге. Сидел по-портновски в кресле, из которого лезла набивка: его Бурах со свалки притащил, довольно хлопнув по подлокотнику; «О как! Пойдет!», — заявил и уложил лапу в перчатке на царапки, на трещинки, избородившие кожаный переплет, потом с пыхтением поставил на линялый ковер в гостиной, прочертив на полу несколько бледных линий. Теперь на него с ногами залез Спичка, на одной коленке держа букварь, а на другой — Мишку.       — Ка-къ во-лка ни ла-скай, онъ всё къ лѣ-су гля-ди-тъ.       И Мишка тоже в лес: смотрела, слушая вполуха, глядела в окно, а за ним — дома, дома, дома, дальше — степь. Спичка немного сипел от подхваченного насморка, но работу порученную старался выполнять качественно: наводящими вопросами привлекал Мишку вновь к учению, иногда встряхивал на коленке, и в такие моменты Данковскому казалось, что он сейчас заведет совсем детскую шарманку. «По кочкам, по кочкам, по ровненьким дорожкам…». Не начинал. Понимал, что поздновато для ее возраста; ей было около одиннадцати, а это — негоже.       Дети. Дом. Чтение азбуки по вечерам. Она, как однажды Даниил обнаружил, сбегала через лаз в подвал. Ковер на стене — он закрывал трещину в выцветших обоях, достаточно широкую, чтобы в него пролезла миниатюрная девочка. Долгое время она неодобрительно косилась в сторону нового жителя, но после нескольких ирисок, кажется, слегка подобрела.       Дом. Артемий неизменно ходил по нему в свитере с высоким горлом, — а вообще предпочитал и вовсе не появляться, только спал и ужинал. Детям стелил по десять узорчатых пледов на кроватях. Цветастых; пока январь на запотевших окнах рисовал инеем причудливые гжели. И в ванной комнате, общей на пять квартир, со вздохами и ахами поднимались вечно ремонтирующие что-то соседи. Скрипели дощатые полы, пахло котами и двором. Данковский специально надел розовые очки: чтобы не видеть всего плохого, не слышать резких вскриков посреди ночи — опять кто-то из горхонских кошмар увидел; чтобы не думать, сколько правил уже нарушил. Шлет их далеко и надолго и не думает. Ведь пока что в том, что он живет в одном доме с семьей сопартийца, слабо заботясь об анонимности, ничего страшного нет, да?       Да?       — Девушка зеленая, ножка ты сушеная… костяной ноги собачка… погляди-ка поскорей, кто стоит там у дверей.       Вода с шелестом билась о стенки таза, вытекая из бочка умывальника. Спичка под чутким руководством Даниила — в наказание за то, что последнюю партию кладки красотелов неправильно разворошил, — намывал посуду. Мишка возилась неподалеку: раскладывала пучки белой сечи, сортировала и мурлыкала себе что-то под нос. Как всегда.       — Одна нога была другой короче. Вторая деревянная была. А левый глаз фанерой заколочен. А правым она видеть не могла…       Необъяснимый феномен Бураховского дома. Приходящий и уходящий, своевольно живущий. Как обращаться с ней — одному Бураху было известно. И то, кажется, не совсем. За ней частенько плелся Спичка, что-то ворча о нелегком жребии старшего ребенка в семье, а за Спичкой — Каспар и Ноткин. Только те уже жаловались на тяжбу лидеров и прилипший долг за горхонскими присматривать. А Мишка вне их дрязг стояла: наблюдая карими глазенками, темными; сбрасывая, едва переступая порог, надоевшие валенки; колдуя ручонками в прилюбившихся лохмотьях над порядком и чистотой в доме. Что-то настороженно бурчала, пока перекладывала стебельки:       — Придет, придет. Глиняная, степная, не человеком урожденная. И перессоритесь как шелковые.       — Ну-ну, — прогундел Спичка, отряхивая мокрые руки. С легкостью, будто листочек, поднял Мишку и усадил в кресло, заодно достал подаренные ей на Новый год носки. — Ты давай, одевай. Простудишься еще.       — Надевай, — поправил Данковский.       Колкий ответ уже готовился сорваться с языка Спички, как вдруг Мишка впервые за всё время квартирования Данковского обратилась к нему напрямую. Посмотрела ровно на долю секунду, глаза в глаза. Большими, с густыми ресницами, в них уже плелась грядущая мудрость. И хриплым речитативом застрекотала:

— Скрипи, скрипи нога,

Скрипи твириновая!

Все по селам спят,

По городам спят;

Один ты не спишь —

На его коже сидишь,

Его то лапу варишь,

Его шерстку прядешь!

      Доля секунды, а пока — а пока она спрятала взгляд в плече Спички. Тот вздохнул нарочито недовольно.       — Вы извините ее. Заносит иногда с предсказаниями. Вот и намучается же в будущем с этой ее экстрасенсорикой…       — Предсказания? — усмехнулся Даниил. — Вижу, вы все тут поголовно неровно дышите к причудам отдельных дам.       — Не верите, да? А зря.       — Отнюдь. — Даниил состроил в лице снисхождение и сочувственно спросил: — И кто же, по-твоему, этот загадочный «он», лапу которого я сварю?       Спичка на некоторое время задумался. Думал, думал, думал, а Мишка тем временем нехотя натягивала носки и, почти как социально приспособленная личность, целомудренно поправляла всколошматившуюся юбку — чтобы потом замарать, когда в подвал земляной снова спустится. Тут Спичка щелкнул пальцами.       — А, так это же из сказки про медведя. Тогда, быть может… она говорила про Бураха?       Два вопросительных взгляда. Одна Мишка. В тот момент она не сказала ничего: лишь молча спустилась на пол, к своим травам. В тонких пальчиках непропорционального подросткового тела перебирались травинки. И ничего.       «В ямку бух» — Бурах и Даниил под сводами Андреевского притона. Та самая лаборатория, вход в которую превратился в ежедневную рутину, а вид Артемия, сидящего в окружении ведер с брагой, трубок, извергающих пламя печей и дистиллятов — неотъемлемой частью будних Данковского. Да не только их — и выходных.       Ревут печи, бежит капель. Пекло расползается по телу, цепляясь бусинками пота за лоб и рдец щек, и кровь — такая живая, бурлящая, бешено ревущая и бьющаяся о стенки вен, она бежит, бежит, бежит.       Бежит, бежит. Пропахший потом и пряностью трав — от них щекочет в носу, и хочется цыкать, сплевывая сгустки густой слюны, — Артемий вытер тыльной стороной ладони лоб, скинул долой досаждающий свитер. Данковский задрал рукава рубашки до локтей, а все равно духота горло спирала, и влажные волосы липли к вискам. Потные, разгоряченные, под ядреным желтым куполом единственной лампадки потолочной; переливали. Спирт сырец из литровых банок обратно в самогонный куб. К нему тянулись шланги, а шланги — в прохладные ведра с водой. Про-хлад-ные. Того гляди из них пойдет холодная белесая туманка, как от реки. Жарко было адски.       О секретах особенно крепкого и сладкого твирина, сущего экстракта, — такого, который настаивали только земляные черви, — Артемий вызнал у степняков. К их юртам Даниила не пускали, он мог лишь с расстояния наблюдать, как далекий Артемий беседовал на местном наречии с косыми одонгами, как далеко-далеко азиаты в сыромятных одеждах с придыханием внимали ему, а поверх них, на паланкине, высоко-высоко восседала маленькая девочка.       Безумие крепчало.       Глиняная посуда под кислое молоко, контейнеры с «хвостами», «головами» и «телами». Водка на молоке и обычная самогонка, кастрюли с айраном; ревущие печи и полумрак. Бугры мышц, перекатывающиеся по рукам Артемия; они устали. Выливать излишки из сухопарников, готовить кубы к новым перегонкам — утомительно, долго и уныло и очень жарко. И Артемий еще…       — Да ты сними рубашку, ойнон, — говорил Артемий, поддевая к устройству недавно вымытый шланг.       Данковский беглым взглядом окидывал влажно поблескивающий в свете лампы торс Артемия и со всем возможным незаинтересованным видом продолжал придерживать холодильник самогонного аппарата. Еще никогда не хотелось настолько врезать Андрею — за то, что устроил лабораторию в отопительной котельной. Любые похвальбы конспиративности их предприятия уже давно исчезли без следа, осталось только сухое:       — Нет.       Потом отворачивался. Потом выбегал покурить. Они ели, пили, вытягивали затекшие ноги и покалывающие руки, говорили — утоляли потребности. И когда минутами обеда выдавались секунды, Артемий уходил с рабочего места. Возвращался по локоть в крови ближе к вечеру. От него тянуло железом.       У них не было привычки говорить прямо, без обиняков. «Почему вы это делаете, Бурах?» «Разве вам не хватает денег, чтобы прокормить детей?» «Что с тобой не так, Артемий?» Все нужные и ненужные слова, как на духу, были выложены еще тогда — под красным, зеленым и синим небом фейерверков, с трупом под боком и голым камнем разбомбленных домов.       Вдали алел Многогранник.       Чем дальше шли недели, тем более тревожные цвета обретала удивительная Башня. Даниил, как мог, пытался попасть к ней, но что ни раз, то что-то мешало: то необходимо было подменить Артемия, пока он преподавал в училище, то больно славный обед выходил с ним, то, когда Данковский уже порывался ринуться туда, к прямому нарушению Закона мироздания, в глазах Артемия мелькала злая усталость — мешал. Бурах вырастал титанической стеной на пути к Многограннику, и какая бы то ни была причина — каждая так или иначе проистекала из него.       Ветчина, сушеная корюшка, каша житная с горохом и сливочным маслом, буханка мягкого хлеба. Яйца вкрутую, жирные пироги с капустой и фаршем. Если бы здесь были столы, они бы ломились от еды. Ложки скрябали об эмалированные донышки тарелок, редкое зимнее солнце не доходило до сизой дымки; под опорами Башни. Щурясь от проблесков солнца, Данковский долго и охотно смотрел на сквозную дыру в основании Многогранника и думал. И Артемий снова на него глядел. Так.       Как будто не хотел, чтобы Данковский заходил.       Это было странное предложение — сходить на обед к Многограннику. Некая разновидность пикника на обочине, новое веяние Кандинских ущелий: абстракционизм ситуации выходил на совершенно иной уровень. Посреди бескрайних белоснежных полотен, куда не ступала нога человека, торчащих зубцов обожженных кирпичей, Многогранника — дочери-инвалида Петра, рваных краев небосклона, стынущей еды, завернутой в бледные платки, и они — сидели на мосте, ведущем на тот берег Города. В сравнении с всеобщими монструозными масштабами такие микроскопические.       Ступени впереди тянули ввысь, коварно поблескивая наледью. Молочный свет исходил от вянущего в облаках солнца, и Артемий, сидя на притащенном полене, задумчиво водил челюстью — его частая привычка. Счищал скорлупу с яйца.       Данковский как раз закурил, когда случилось страшное:       — Поговорим?       О том, что случилось в Новый год. И к гадалке не ходи. Данковский поскрипел заледеневшими кожаными перчатками.       — Предлагаю поступить как взрослые и здравомыслящие люди.       — Замять проблему и сделать вид, будто ничего не случилось?       — Именно.       Взрослые и разумные люди. Так поступают. Даниил помял в пальцах папиросную бумагу и впустил в легкие дыма. Протянул сигарету Артемию.       Он нахмурился.       — Не курю. Дети почуют.       Даниил пожал плечами, маякнув тлеющим кончиком: собирался было вновь затянуться, но в последний момент вдруг остановился, плюнул и потушил.       А ведь правда — почуют.       Ступеньки манили. Мир казался простым и чистым, прозрачным, легким, веселящим. И Бурах хмурился. Знал будто: зайдешь — сгинешь тут как тут. По нейронным связям волочилась идея — а нужен ли вообще этот Многогранник, высота и мечты? Не будут же его ждать на покрытой снежной шапкой вершине небывалые сферы трансцендентного «я», не сплетутся же из эманаций света чудотворная схема спасения от себя. Нет, не родятся там от осинки апельсинки. Нет-нет. Да, да. В лучах бордово-красного, розово-блестящего Многогранника стынули в воздухе сотни и тысячи снежинок. Создавали иллюзию неподвижности и волшебства.       — Стробоскопический эффект, — блекло отметил Данковский.       Ложка в плошке каши. Белые пятна сала в ветчине. Разложенные по кучкам пищевые узелки. Бурах сидел, опустив голову, локти — на широко расставленных коленях. Сидел, горбился.       В степи витала вьюга.       — …Я всё знаю, Бурах. — При словах Даниила Артемий напряг глыбу плеч. — Это нормально.       Багряно-пурпурный, пунцовый. Белые-белые крупья снега, подсвеченные, кристаллы льда гексагональной симметрии застыли в пространстве между ними. Осели на ресницах.       — Пойдете? Туда.       — Нет.       — С чего?       — Как бы деликатнее сказать… Вы держите меня на земле, здесь.       — Имеете в виду тяну вниз.       — В обиду вам?       — Да нет. Нечего тут обижаться. Это же хорошо вроде.       — Уже выбрали цель для террора?       — Да. Блок. Неожиданный вопрос, ойнон.       — Вовсе нет, Бурах. Вы знаете, я на досуге думал о ней. О Башне. Если исходить из логических рассуждений, то…       — Скажи прямо: предчувствие.       — …Если исходить из логических рассуждений, то она представляет собой объект, подлежащий скорому обрушению.       — Она же пока не падает.       — Но упадет в любой момент. Чудо долго не продлится.       — …       — …       Стробоскопический эффект.       — Скажи…       — …те.       — Скажи, ты правда думаешь, что это пройдет?       — Честно? Не знаю. Но я много раз видел подобное: как человек, изголодавшись по прикосновениям, бросается на всех подряд. Это гормоны, Бурах. В нас все еще слишком властвует животное начало.       — Может быть. Что по этому поводу думаешь?       — Мы просто коллеги. И, насколько знаю, не в экстремальных условиях, и у нас по улицам не наворачивает круги смерть с клювом, чтобы быть на «ты».       — Да я просто над тобой смеюсь.       — Вы…       — Я.       — …Ладно. Как скажете, Бурах.       — А?       — Б.       — А говорили, что не фамильярничаете.       — Не говорил.       — Так что думаете? По всему этому.       — Я много раз наблюдал вашу… нашу ситуацию. Ничего аномального нет. Всего лишь стоит переждать волну псевдовпечатлений, пока не уляжется. Человеческое тело неверно и часто работает против собственного владельца, но, на наше счастье, есть мозг. Возьмите его под контроль, возьмите себя под контроль и постарайтесь больше отвлекаться. Пожалуй, мы слишком много работаем вместе, к тому же условия нашей работы весьма располагающие к нежелательным последствиям. Либо же… придется исполнить прихоти тела. Если затрагивать наш аспект по касательной, то второй вариант действий может оказаться наиболее предпочтительным.       — То есть да?       — …То есть да. Будь по-вашему.       В прорезях плоских серых туч свет клином сошелся: снежинки в обманчивой линзе глаз вновь полетели, и Данковский, подавив желание достать новенький портсигар, двинулся прочь.       — Скажите, когда будете готовы. В конце концов…       Крошки от пирогов на развязанных платках, кусочки корочки белого хлеба и прихваченная кружка для воды. Даниил замотал покрепче шарф, бросая на Бураха скучающий взгляд.       — Секс — это всего лишь потребность.       После трех дней плутания по закоулкам Столицы заведение хотя бы средней руки казалось даром свыше. И пусть что дом терпимости; и пусть что на входе его, уставшего, не спавшего, тут же встретили сильно декольтированные дамы и броская обстановка продемонстрировала дешевую роскошь. Пианино на округлой сцене, золотая краска на рамах зеркал, старательно притворявшаяся позолотой, белые ковры на многочисленных ступенях в комнаты — и все темные, маленькие, неглубокие, с нацарапанным кривым почерком именами. «Аничка», «Зося», «Таня», «Ева» — Данковский отвернулся, покривившись.       И пусть что хозяйка заведения посматривала на него настороженно, как будто уже выспренным глазомером считывала штамп: там — боевой, ему подавай побольше, тот — маргинал, за шкирку и к воротам вон, здесь из острога бежал, крытка, тут недоросль, а эта, Даниловская порода — лучше и на пушечный выстрел не приближаться. Потому сверяла его медицинские справки нехотя и вела в гостиную презрительно сжимая скулы. Щурилась и прицокивала нижней губой с бородавкой много и часто — натянуто улыбалась.       — Просим в залу. Les filles, toutes! — ржаво крикнула она. Три ярко разряженные девушки встали со стульев. — Эти свободные, берите.       Как овощи на рынке, безынтересно подумал Данковский. Обвел взглядом гостиную: малиновые занавески кокетливо закрывали редкие окна, на сцене сверялся с нотами тапер — с накрахмаленным воротником и приличным сюртуком; в камине лежала прошлогодняя зола, у входа стояла никудышная реплика Афродиты с неожиданно появившимися руками, в одной из которых она сжимала три свежие и ежедневно обновляемые розы, а в другой — вазу с душистыми визитными карточками. На зеленое сукно карточного стола положил большие руки человек в белой накидке…       — Возьму визит этой, — бросил Даниил, указывая на некрасивую широкоплечую куртизанку, и сразу же направился в сторону карточного стола. — В тресет умеешь играть?       — Умею, — кратко ответила она.       Даниил, памятуя об осторожности, сел не за соседний стул, а напротив — лицо в лицо. Так, что лицо в лицо вытянулись.       Это…       — Добротный сегодня вечер, — не растерялся человек, удачно скрывший удивление за маской любезности. А Даниилу потребовалась лишняя секунда, чтобы вычерпнуть из недр памяти имя — Андрей Стаматин. Его давний сокурсник по университету. Не общались, но знали о существовании друг друга. И об успехах общих тоже слышали. А теперь…       — Приятный, — кивнул Даниил. Замаскировал свое под перетасовкой карт. — В тресет не желаете?       — Вполне. Только брата дождусь. Ты, дорогуша, пока принеси нам фруктов и коньяк. Да покрепче, — Андрей жестом закоренелого посетителя подобных заведений махнул рукой, и, когда проститутка ушла, наклонился к столу. Сбивчивым шепотом сказал: — Данковский? Ты, что ли?       — Нет, святой дух, — прошипел он. Затем резко выпрямился и вдруг осведомился спокойно и естественно, словно поддерживал обычный светский разговор: — Читали Шекспира?       — Ах, да. Мой любимый отрывок: «О сон, пристрастный сон, на мачте юнга Тебя вкушает в этот грозный час, И ты отказываешь в утешенье Средь тишины полночной королю, Где всё для отдыха к его услугам. Счастливец сторож дремлет на крыльце…»       — «Но нет покоя голове в венце». — Даниил снова наклонился. — Пароль тот. С какого перепугу мне назначили встречу с тобой?       — Да я… как у вас это принято называть? Не сочувствующий, скорее, внештатный сотрудник. А сам-то когда успел полеветь? За белых теперь?       — Ни за кого, — огрызнулся он. Однако скоро чуть мягче добавил: — У нас и выбора нет, кем быть.       — Тоже верно, — Андрей откинулся на спинку стула и, не стесняясь очередного подозрительного взгляда хозяйки, осклабился: — Я за новый проект брата под ярмом соцев пляшу. Деньги нам нужны. Очень. А прошлое место работы… заслали к черту на кулички, так туда отправили нашего рыцаря цвета хаки.       — Это где же?       Андрей странно сощурился и отвел глаза.       — Да… не так важно. Ты лучше скажи, какую помощь мне тебе оказать нужно.       — Приют и закрытый рот. — Даниил постучал по саквояжу, сваленному у стола. — Здесь — пуд динамита. На великого князя.       Его брови поползли вверх.       — Это… немного…       — Твое согласие не обсуждается, — упреждающе отсек Данковский. И замер, как натянутая струна: Андрей ничего не говорил, только потирал предплечье правой руки и задумчиво жевал щеку. Потом вдруг припал над картами, разложил быстро по семеркам и задористо усмехнулся.       — А давай. Понеслась. Милая, тащи еще и шампанского мне и моему собрату по несчастью! — И, припав одним локтем на рубашки карт, ухмыльнулся во все тридцать два. — Нехорошо же гостя оставлять не жравши, не сравши.       И понеслась. В ту ночь Данковский остался в публичном доме: чтобы на себя и без того закравшиеся подозрения не подвести. Сразу же, едва зайдя в комнату с атласной обивкой и канаусовыми одеялами, приставил к спине снятой проститутки браунинг и выложил: так-то, сяк-то, живой не выйдешь, если заикнешься; там-то, это-то, с тебя — вековое молчание и дать ночь на перекантоваться. Проститутка не вякала. На следующий день удалось перетянуть на свою сторону сутенершу — удобно.       А после — дни закрутились, завертелись: слились в сплошной загульный сплин. Андрей оказался более чем хорошим собутыльником, неплохой жилеткой, чтобы поплакаться, и сносным внештатным сотрудником. «Альпийская роза» на Софийке* — бордель — обратился в прекрасную возможность перекипеть и переждать бурю: полиция не жала, и по вечерам играли приличную мазурку. Временами приходили офицеры: тогда воздух, пропитавшийся винными испарениями и розовым чадящим туманом, озарялся отстукивающим звоном шпор. Данковский прикуривал у конторщика папиросы и сам постепенно вливался в это румяно-греховное безумие, как нахватывался приличный человек в плохой компании дурных привычек. То и дело Андрей, ставший любимчиком местных ночных бабочек, сытый и довольный, манил рукой за собой:       — Ты, Дань, — охрипшим от криков и домашнего вина голосом зазывал он, подхватывая за талию хихикающую куртизанку, и прерывался на долгий французский поцелуй. Снова кричал: — К нам давай! Мы… ту-у-ут!..       — Ну тебя, — отмахивался Даниил, а сам давил улыбку. Нравилось ему здесь и нравилось смотреть на веселящегося Андрей. Как тот, приводя Петра, долго и тщательно отбирал ему лучшую из девушек. «Здесь целая наука», — умно вертел пальцем Андрей, поговаривая о нелегкостях выбора подходящей проститутки.       Эти нелепо подведенные глаза, голые плечи и прицмокивающая хозяйка. К ним Даниил почти прилюбился. В шепелявом радио что ни день играла капитанская волна, выплевывавшая по обрывку фразы за раз. И только одна проститутка стояла в стороне от общего веселья: та самая, некрасивая. Не пользовалась спросом. Она была высока, даже слишком, много думала и мало говорила. В своих чутких и тонких руках она часто теребила ситцевый платочек, наверно вспоминая пережитую угрозу пистолетом, и на лице ее, очень мужественном и скуластом, вечно лежал отпечаток резкости. Контраст.       Данковский неоднократно задумывался, что куда больше бального платья с опушенной шубкой ей подошла бы мужская одежда и короткая стрижка. К счастью, в такие моменты к Даниилу вновь врывался Андрей, ссыпая с папиросы пепел, а с крючка — нелепую мысль.       После того случая в первую ночь она подошла лишь раз, и то был последний:       — Вы — всё? — спросила она.       — Да. Сегодня отходим, — повернулся к ней Даниил, по пути пожимая руку таперу.       — Тогда разрешите мне вас обслужить.       — Нет нужды.       — Разрешите, — настойчиво повторила она.       Легок на помине подлетел Андрей, бодро хлопнув Даниила по спине.       — И чего ты жеманничаешь, пигалица ты наша? Бери, пока предлагают! Последний день, живем всего раз, ну!       — Если не хотите здесь, то можем у меня, — подхватила она.       И под напором Андрея, нее и все еще пристально поглядывающей хозяйки — будто бы что-то подозревала, чтоб ее, — Даниил сдался. Уже ведь и надо было, он же обет воздержания не давал.       Пошли. По улицам уныло катились конки, блистали изломанным светом круги электрических фонарей, когда они подошли к аляповатому дому в ложнорусском стиле. На фасаде помещалось бесстыдное изображение целующихся Карминского и Сагатки**. Как этот дом еще не попал под немилость Инквизиции — загадка.       В ее меблированных комнатах было тепло и пахло эфирными маслами. Из сетчатых динамиков радио стрекотала та же волна.       — Объедки были неотъемлемой частью большевистской пропаганды. Император настолько не любил постоянно исходивших соком левых эсеров, что презрительно называл их ушастыми сусликами. Эсеры же, в свою очередь, называли Императора луковицей.       — Это вам. — Она подала две рюмки коньяка, и Даниил, не глядя, махнул сразу обе. Для смелости.       Дело сдвинулось к кровати. Как-то бесцветно Даниил наблюдал, как она снимает с плеч тот самый ситцевый платочек, и в который раз думал, что этому простоволосому каскаду на голове стоило бы быть остриженным. Неряшливо стянул штаны, глупо и безыскусно повалил на простыни. В ней было много изгибов — отвратительно много, — и форм — непритягательно сильно, — во вспотевших от нервов пальцах ее ноги еле поддавались, и водить по телу руками не хотелось от слова совсем. Не вставал.       Всё шло крахом.       Как бы она прилежно, словно по учебнику, ни крутилась и ни обвивалась, ничего не получалось. В какой-то момент она странно заботливо проворковала: «Отвлекись — обычно помогает». Он лег, но не заснул — просто отрубился. И проспал до самого полудня.       Кровать встретила его неприятным холодом. Дуло. Из открытого настежь окна поднимался по-весеннему теплый ветер, поднимая куполом воздушный тюль. Плоские и высокие тучи раскрасили небо во все оттенки серого, в спальне было светло, но так же серо и неинтересно. Стрекот радио больше не шел.       Он не обнаружил у себя ни бумажника, ни паспорта, ни бомб.       Когда Даниил, спотыкаясь и тщательно опуская неловкие моменты, пересказал случившееся, лидер лишь насмешливо фыркнул: «"Малинка"». «Малинка» — с долгим, долгим ударением и протянутым «а-а-а-а-а». Он ее не забудет. Он ее не забудет.       — Четвертого февраля нового календаря на Площади Вето в городских Курантах был убит великий князь [С]. [А]. — дядя его величества Императора. Незадолго до гибели он занимал пост генерал-губернатора и командующего войсками Столичного военного округа. Ему оторвало голову взрывом бомбы, брошенной на ходу его кареты. Метальщик скрылся, под стражу взяли известных архитекторов Андрея и Петра Стаматиных, раскрытых в качестве агентов хозяйкой публичного дома. Партия социалистов-революционеров отказалась давать свидетельствования касательно задержанных, отрицая связь с ними. На данный момент братья Стаматины содержатся в Орфопавловской крепости.       Вещало радио на всех волнах на следующий день.       — Месяц держали, суки… отпустили только благо профессору из нашего университета. Ну, и ты представь, эсерчики эти паршивые перед задержанием нос воротили. За нас не отвечали, дескать. Тьфу ты, — Андрей хлебнул молочной водки и покачал головой. — Твари они. Так мы пожитки собрали и уехали оттуда. А я вернулся в кабак, гнал потихоньку да по соседним городам торговал. Хорошо жили — насколько это возможно было после бомбежки.       — А нас в крепости той не кормили, — подал слабый голос Петр, впервые выкатившийся из своей берлоги. Он торопливо поправил на плечах заплатанную куртку, скрывая следы Язвы, и добавил: — И отхожего места не давали. Прямо под себя…       — Уверены, что мне стоило рассказывать? — вовремя сбил Артемий. — Я ж пока неиспорченный. Мало знаю о партии.       — Не сбежите. — Даниил сосредоточенно сжимал и разжимал кулаки, бровь неконтролируемо дергалась — брать над ней власть было выше его морально-, физически-, психически- и вообще всевозможных сил. Шел сто второй день без сигарет — второй. Конечности выкручивало и рвало с мясом, из открытых костяных шарниров торчали пучки нервных окончаний — Даниил ерзал на месте. И, подняв выкатывающиеся из орбит глазные яблоки — зрачки постоянно сбегали, ощерился: — Уж вы у меня теперь на коротком поводке.       Андрей громко прыснул в стакан.       — Да-а-а, хорошо тебя плющит…       — Не мучайте себя, — покачал головой Артемий. — Я тогда сказал — не камень в ваш огород. Дети, они же что, не побегут от запаха сразу в табачку…       — Сдались мне ваши дети! — взорвался Даниил. — Бегу, роняю тапки из-за каких-то молокососов! Нет, я не для других бросаю, я — ради себя! Представьте, какой же это признак выдержки, какой подвиг и насмешка над низменными человеческими слабостями! «Я швыряю вам мой плевок, окрашенный кровью»!       На секунду Артемий открыл рот, будто чтобы сказать: «А, так это вы после нашего разговора…», но в последний момент передумал: добродушно положил руку на плечо и придвинул ему свою рюмку.       — Ну-ну, твое право. Я же тебе как друг говорю.       Даниил проворчал что-то нечленораздельное, но явно оскорбительное. Руку, правда не сбросил, а выпивку принял. Пока Андрей сзади булькал в бутылку со смеху и Петра подпинывал: «Смотри, а Бурах не так уж плох. Язву нашу укротил». Совсем стыд потерял.       Они впоследствии еще долго скромно выпивали. Долго ходили по полутемным коридорам за картиной, работали. С абстинентным синдромом перегонка шла медленнее; всякий раз приходилось останавливаться и справляться с накатывающими волнами жара и озноба, страха и злобы. Была бы возможность — просто сел бы и слабовольно зарыдал, но он же не будет. Ведь нельзя, не при Артемии же. Не при себе.       Так и жили с неделю. Каждый раз, когда оно, это, накатывало, Артемий молча и с пониманием клал руку на плечо, и в этом простом жесте содержалось больше бессеребренной искренности, чем в миллионе бестолковых, нелепо закрученных оборотов и высокопарных слов. Просто? Просто. Доходчиво? Доходчиво.       В этом всем, думал Даниил, перетаскивая на пару с Артемием бочонки с настойкой, в этом всем виновато мозолистое тело. Еще одно чудо мозга, крошечный мостик между правым и левым полушарием. Corpus callosum. Темно-серая ткань, простая анатомия, наполненная синапсами и дендритами нейронов, — серое вещество. Наверное, на время ломки его синтезировалось слишком много — наверное, эта крошечная область, отвечающая за чувствительность, на время дала сбой, и ощущения стали ярче, глубже, насыщеннее. Рассольнее.       Когда они двигались по полутемным переходам на вход в лабораторию и на выход; когда котлы шпарили как ни в себя; когда выходили охладить покрытое испариной и налипшей пылью тело, а вокруг искрился мельчайшими кристаллами снег. Смотрите — вспышка раз, два, три, везде фотовспышки. Магний не сгорает в колбах, свет не печатается на горячей бумаге — всё это, всё, лишь блеск и физически естественная закономерность. Правило, Закон. Физиология. Мозолистое тело.       В тот момент, как в проходе Артемий обезоруживающе сгребает Даниила в охапку, он думает: мозолистое тело. Как гладкая кожа перчаток забирается под рубашку, как припадают обветренные губы к шее — на языке щелкают и пропадают в фотовспышке импрессионистских мазков ощущений слова: «Я же просил сказать!», и падают — падают — падают, не отрываясь.       Кровать. Подстелить соломки. Целовать. Не забывать дышать. Дышать. В нервных волокнах вспых — искрит проводка возбуждения. Щека, колючая, под дрожащими пальцами. Неправильно? Неправильно. «Неправильно», — выдыхает Данковский с восторженно-детской улыбкой в ложбинку его ключицы и счастлив; азартно. Мажется мир, лампадки, котлы, бочки, постель; в карусель — глаза Артемия, блестящие; зажженный; призрачно-голубые; жаркий, теплый. Он рвет готовые сорваться слова — не нужно — кусая за язык, соединяет звуки — связывая с Даниилом гортанный стон. Нужно.       Мягкие объятия простыни снизу, сверху — кольцо рук, вьется, вьется, исследует по-хозяйски теперь его тело. Головокружительно легко в груди и тяжело в паху. Тогда Даниил оплетает его руки в свои и стягивает перчатки. Левая — чуткие, красивые пальцы, правая —       правая.       — Так ты… — Данковский привстает на локтях и смотрит на указательный и большой пальцы. Остальных нет.       — Спасал после бомбежки. Тех, кто не захотел уезжать, — уклончиво говорит Артемий. Наклоняется и несильным давлением опускает его обратно на простыни. — Не без последствий.       Даниил кивает и, осторожно поднося к губам руку, целует впадинку между пальцами. Руки опускаются, слышится шелест ткани — Артемий ловко расстегивает пуговицы, и сосредоточенная морщинка ложится ему на складку лба. Смешная. Данковский медленно зарывает пальцы в его волосы и чувствует — да, хорошо. Да, так и должно быть. Их неправильность правильная.       То, что Артемий нависает над ним, — неизменно-неизбежно. То, что Даниил приподнимает ногу, потирая коленом его член, — справедливо. И нет дела до их положения, зачем они здесь и кто. Артемий оставляет один засос, два, три, припадает к нему, как жаждущий — к бутыли воды, и не может насытиться. Мало, мало — он хочет больше, они хотят большего. Зацепляясь за ремешок на его куртке, Данковский шепчет о кондоме. В одуряющем запахе твири и горячей кожи; Артемий, ни на секунду не отстраняясь, копается в карманах. Уже замлело в глазах, и сквозь приоткрытые веки Даниил смотрит, как Артемий хлопает себя то по одному карману, то по второму. Не находится. Третий, четвертый, пятый. Тут Артемий отстранился и куда обеспокоеннее, чем прежде, полез по штанам. В нетерпении Даниил постучал пальцем.       — Ты же его взял?       — Да брал же, точно помню, — пробурчал он.       Данковский закатил глаза и с недовольным: «И кто вообще тебе такую одежду состряпал?» — тоже полез по его карманам. Перебрали уже всё: и куртку, и штаны, и даже подкладку небрежно сброшенных ботинок. Нигде. Только на третьем круге Даниил понял: дохлый номер — и с тяжелым стоном зарылся в подушку.       Полный провал.       Не найти кондом в бесконечных карманах. Умора через слезы. Причем в карманах не абы кого, а…       Артемия.       — Пф, ха… ха-ха! — Даниил распростерся на кровати, пряча глаза в изгибе локтя. Внезапно так смешно стало.       — Ты чего? — почти обреченно спросил Бурах.       Очень смешно.       — Вы подумайте только. — При его «вы» Артемий поморщился, как при ударе. Даниил подавил еще один приступ смеха. — Что мы чуть не сделали! Это же… это же курам на смех.       — Ну ты и петух, Данковский, — мрачно прогундел Артемий, но и сам усмехнулся.       Он откинулся спиной на стену и устало, топорно посмеялся. Без веселья. Кажется, только Данковскому было хорошо и легко. И так они сидели в полутемной лаборатории, и монотонно капал самогон из трубок. Данковский — лежа, посмеиваясь, без рубашки и в одних штанах, и Артемий — разом обессиливший, напряженный, сгорбившийся; под его талией пролегала труба, и Данковский подумал: неудобно ему. Тяжело и грустно, и в руках ничего не спорится. И над ним — скелет родного города, и завтра на работу идти. Он смотрел на потускневшие, посеревшие глаза Артемия, как морщинка ложится на складку лба. Смешная. Смешное.       Даниил подумал: мозолистое тело. Оно, совершенно. Он вздохнул и приподнялся к поникшему Артемию. Было пусто, и монотонно капал самогон. С тихим шорохом расстегнулась ширинка. Артемий удивленно смотрел, как Даниил залезает ему под исподнее, берет в ладонь уже упавший член.       — Постой, ты…       — Молчите.       Работали котлы, пшикнул из плохо сваренных труб поток воздуха. Снова, третий раз, пятый. Ритмично шел пар, и из ушей Артемия тоже. Даниил несколькими выверенными движениями ублажил его, затем сделал подготовительный вдох и накрыл ртом головку. Артемий слегка дернулся, будто желая уйти, но вскоре поддался. Капель прекратилась — первая перегонка закончилась. В котельной стоял глухой шум прорвавшегося пара: он заглушил сдавленный стон Артемия. И ровно, чисто горели лампы, на рожке одной застыло немного остывшей воды. Артемий откинул голову, кадык заходил вверх-низ. Шла куда-то жизнь. Почувствовав скорую разрядку, Даниил отстранился и дал семени излиться.       Скучно. Жалко. Данковский пошарил рукой под кроватью, находя там припрятанный портисигар. Если не на этот, то на похожий случай.       — Верю, что сами приберетесь, — бросил он попутно. И ушел.       За картиной в кабаке стояли потемки. В соседней приватной зоне, закрытой грязными шторами, Андрей громко оприходовал некую девицу. Стараясь не задумываться, сколько заболеваний могло быть у него на счету, Даниил бесшумно выскользнул наружу.       Щелкнула зажигалка. Едва благодатный дым потек по трахеям, Даниил почувствовал — да, хорошо. Жить плохо, зато делать что-то — хорошо. Не из жалости или минутной слабости, просто делать, чтобы не думать, хорошо. Ночами уже давно не спится, а небо не манит ввысь.       Данковский курил и смотрел в небо — оно было простым. На скучном синем небе безыскусные звезды, луна. Облака. Холод. Не холодно — и не жарко ни с чего.       Через несколько минут к единственной целой скамейке подключился Артемий. Грузно сел рядом, выдыхая из носа струйки пара. Снег обычный, раскрытые внутренности мертвого города — обычные. Артемий обычный.       — Дай мне, — мрачно попросил он.       Даниил дал. Закурили.       Вдалеке выли бродячие собаки.       — А все же… — хрипло сказал Артемий. — Что-то мы точно потеряли. Вы тоже это чувствуете?       — Да. — Сигарета дотлевала. — «И нет покоя голове в венце».