Призрачные

      Кровь. Смерть. Выжженные пустоши. Еще раз кровь. Кровь везде. На руках. На радиорубке. Микрофон. Сапоги. Мужские. Мигающая лампа, электрический диод. Она — монстр, сжимает нож. Кровь. Эта кровь. Она — черная. От крови. Покрывает каждую сажень. Зов сирен. Воздушная опасность. Взрывы, крики. Развороченные трупы у ее ног. Кровь. Кровь. Кровь. Она — стоит как бог, дышит тяжело. В черной крови, в черной радиорубке, в черном городе горит только она. Глаз. Глаз.       — Нет!       Лара подскочила на кровати, еле помня себя от страха. По спине струйками бежал холодный пот, ночная рубашка неприятно липла к телу. Грудь жгло — Лара не сразу поняла почему. А когда поняла, то досадливо провела пятерней по мокрым волосам. Ужасно. Жгло из-за нее — дышала слишком часто.       Успокоиться. Найти точку опоры. Стояло раннее утро. Комнату общежития заливал бледный серый свет — скорее, его подоттенок. Было все еще темно, как бывает темно в самом сердце зимы. Безысходно пасмурно, и нет этому конца и не будет, и нет. Лара крепко-крепко зажмурила глаза и прошептала: «Голубая стрела без сигнальных огней разбивает стекло, исчезает в огне…» Последнее, что могло успокоить.       Кто-то настойчиво постучался в дверь.       — Войдите.       Безысходная темнота. Из нее выплыла высокая фигура в форменном красном тренчкоте. Липовые погоны капитана болтались на плечах, чуть блеснули в отблеске фонаря за окном. Фигура сильно пошатнулась, когда этот же самый отблеск дал ему разглядеть Лару.       — Поручик Равель. Оденьтесь, будьте добры, — глухо, из-за маски прогундел человек, отворачиваясь.       — Перестаньте разыгрывать благородство, — сказала Лара, но накинула на плечи халат. Она презрительно посмотрела исподлобья. — …генерал. Я ваша подчиненная, а вы командующий. Если нужно отдать приказ — отдавайте. Если нужно убить — прикажите. Проследить — прикажите. Умереть — прикажите. Так работает Устав.       Блок молчал. Стоял в темноте неизменно ровный, выправкой прямой и задумчиво смотрел в угол.       — Устав не противоречит тому, чтобы относиться к людям по-человечески, — медленно проговорил он. Лара раздраженно прошлепала к аккуратно уложенной форме. — …Но вы правы. Приказ есть.       На грубый стол упало несколько листов машинописного текста. Блок, однако, уперто продолжил стоять спиной, даже когда Лара прошла за ширму. Идиот.       — Сегодня, приблизительно в два часа пополуночи, неизвестный проник на авиационную базу и выкрал несколько образцов инструкторских пособий по летному делу. Туда же пошли схемы строения Ан-2 и опытной модели ФВ-189.       — Задача? — Она натянула на нижнюю рубашку мешковатую гимнастерку.       — Изучить поименные списки военнослужащих и их семей, квартирующих в городе, и установить предателя. Преступник — шпион с неизвестной стороны. Кража разработок государственной важности карается расстрелом.       — Сроки? — Перетянула тугим поясом шаровары, сомкнула ремни двух кобур у бедер.       — Три дня. Приступить необходимо немедленно.       — Другие приказания? — Стукнула металлическим каблуком тяжелого сапога. И в завершение — аккуратно продела медаль рядом со знаком Адамовой головы.       — Не допустить утечки информации. Никто не должен узнать, что среди нас враг. Приступайте…       Лара ровным шагом, как чеканным, вышла из-за ширмы и встала по стойке смирно.       — …Внутренний агент контрразведывательного подразделения Верховного Командования «Форель».       — Есть, — отдала она честь.       Непроходимый мрак. Этот ужасный фонарь за занавешенным окном, личная комната и взъерошенная кровать. Списки и ориентировки на людей, ненавистный командир — начальник военной контрразведки, по совместительству генерал из Верховного Командования, скрывающийся под видом командира дивизии в закрытом военном городке под Горским узлом. Не то, чего она хотела. Но то, к чему пришла.       В точности исполняя приказ, Лара берет бумаги, вставляет оружие в кобуру и идет на выход из комнаты. Перед тем ее, как всегда, черт подери, окликает Блок:       — Лара. После выполнения задания возьми отгул. Несколько дней, не больше.       — Мы, кажется, обсуждали этот вопрос, генерал, — бесстрастно отметила Лара. — Мне не нужна ваша забота, и я не держу на вас зла. В смерти моего отца виноваты провокаторы и ошибка командования. Вы всего лишь исполнитель — сами же объясняли. Тем более… — Она опустила взгляд на медаль. Глупая серебряная блямба, ее единственное воспоминание из той кровавой бани. — Достаточно и того, что вы поручились перед Императором для принятия меня в Армию. Никакие личные склоки нас больше не связывают.       Блок — о, она почувствует это даже не оборачиваясь! — прищурился.       — Бесспорно. Но не забывайте, поручик Равель, что вы мой подчиненный. Неспящий агент важнейшего органа государственной структуры — залог провала. Как командир, я не могу не видеть, какой след битва под Орлогом оставила на вас. Возьмите себя в руки.       — Генерал, при всем уважении. — Лара повернулась и отрапортовала: — Смею доложить, что моя бессонница есть невыносимое следствие работы организма, производимой по установленному расписанию раз в месяц, с коей я никак не смею бороться.       Нужный эффект был произведен — всего половины предложения хватило, чтобы Блок неловко откашлялся, и еще второй половины, чтобы нервно извинился под нос. Правда, извинения Лару не волновали: она быстро скрылась в коридорах общежития. Надоели ей эти игры.       Офицерское общежитие города Домна представляло собой довольно банальную историю эпохи прошлого Императора: бывший особняк крупного помещика был экспроприирован государством, вынесен подчистую изнутри и приспособлен на благо великой Армии. Однако само здание… мягко говоря, вызывало вопросы. Даже у Лары, коренной жительницы причудливого Горхонска, где успела натворить дел Сонная группа. Украшенный беспорядочно колоннами и башнями, позаимствованных явно из разных направлений архитектуры, облепленный ракушками на фасаде, еще и сочетающей в себе явственный восточный шик внутри с расписными залами, коврами и запутанными коридорами, «Дом дурака» оставался загадкой для всех его жителей. А жители были непростыми. Лара прошла мимо нескольких комнат, из которых не доносилось мужского храпа и не сопели их дети и жены. В них располагался ее небольшой Женский батальон, в особом порядке размещенный в офицерском общежитии.       Стараясь не потревожить сон соратниц, она спустилась на первый этаж. Миновала квартиры офицерских семей и оказалась у двери в небольшую пристройку — тоже не менее вычурную.       Здесь она чуть замешкалась. Была бы возможность, исследовала бы списки у себя в комнате, однако свечей катастрофически не хватало, а электричество по ночам строго ограничивалось служебными помещениями. Тем более ее звало одно дело. То самое, самое важное дело в ее жизни.       Нельзя колебаться.       Нельзя.       Помутилось. Что-то в глазах поплыло сплошным пятном, в защите возникла брешь. Лара прерывисто вдохнула и оперлась рукой о стену. Пошел на снижение: ее самолет здравого смысла, плотная броня, которой она себя окружила, как только по Горхонску ударил первый снаряд, а она стояла на пригорке бесконечной степи, укутанная в шаль, и смотрела, как всё умирает, погибает, вянет. Взрыв окатывает ее дом, средоточие Многогранника трескается и осколками пробивает Горны, Горхон, трясется, дрожит. Где-то там стоит одинокий Приют, и портрет отца дрожит во сполохах огня. Брошенный. Цепочка эвакуированных беженцев тянется вдоль Яблочной ветки и уходит вдаль. А она, оторвавшаяся от них, разорвавшая с ними все связи, смотрит, как на платформе своих божественных орудий отдает приказ Александр Блок:       «Всё сжечь».       Она толкнула дверь кухни в каком-то беспамятстве, проклиная себя за слабость. Сделала по привычке несколько вдохов-выдохов: «Твой игрушечный поезд летит под откос, только это уже почему-то всерьез». Нельзя колебаться.       Мутными глазами Лара обвела длинные столы. На них громоздились тяжелые алюминиевые кастрюли, на газовых плитах тарахтели каши грядущего завтрака. Импресарио Марк заинтересованно листал сборник пьес Вампилова, совершенно не обращая внимания на бешено свистящий чайник. Рядом маэстро Бессмертник запихивал несоразмерно гигантские подмостки в чудовищно крошечную кладовку с соленьями. Под тухлой лампочкой рядовой Клара играла в нарды с военнопленным горбуном Варом.       — О, товарищ поручик! Что привело вас в скромное обиталище управителей столовой снедью? — оторвался от сборника Марк.       — Не говорите, не говорите. Очевидно, дело чрезвычайной военной тайны, — улыбнулся из-за плеча Бессмертник.       — Да только точно вы готовы к исполнению новой главы своей роли? — качнул шомполом, заменявшим и ему, и Бессмертнику отныне трость, Марк. Чайник под его плечом уже подпрыгивал.       — И не тревожат ли вашего персонажа демоны прошлых боев? Горхонск, Орлог… Горский узел, к примеру, — продолжил ширить улыбку Бессмертник. Банка соленых огурцов над его головой опасно накренилась.       — В Горском узле не было никаких боев, — нахмурилась Лара. — И, простите, я снова не понимаю ни слова из ваших разговоров.       — А тут и не надо ничего понимать. Играйте как чувствуется — мы просто посильные элементы абсурда. — Чайник, не выдержав, совершил трагическое падение на пол, вызвав шквал кипятка и такого же красноречивого недовольства у импресарио.       — Не хмурьтесь излишне — наши крошечные буффонады с делением самого себя лишь результат скромного заигрывания с жанром, поиска этакой свежей ноты. — Банка огурцов не менее изящно спрыгнула на голову маэстро, вызвав последующее обрушение несущей конструкции.       Лара только покачала головой. Нет, она решительно не понимала присутствия этого… этих двоих как поваров столовой. Чудо, как его… их не выперли. Другим удивительным явлением «Дома дурака» были Клара и Вар. Вторая военнослужащая, пожалованная с Высочайшего Разрешения, к тому же несовершеннолетняя, Клара не тянулась к победам и, больше того, отказывалась покидать силы Блока, чем много раз вызывала недовольство Штаба. С другой стороны — Вар. Военнопленный по делу об измене отечеству с белыми, подозреваемый в деле Каравана Бубнового Туза преспокойно разгуливал по общежитию на правах первого и единственного пленного в городе. Строго говоря, никто не знал, что с ним делать: кажется, вверху о нем успешно позабыли в хлопотах о последствиях Гражданской войны.       Коротким кивком, на правах офицера, Лара приветствовала Клару. Та, будучи рядовой, не удосужилась даже встать. Только долго провожала ее большими голубыми глазами да смотрела, как Лара удобно устраивается за дальним кривым столом в углу, как можно дальше от всех, кто бы мог увидеть списки. «ВЪЕХАВШИЕ в г. особого военного назначения Домна 11 февраля 1919 г. …»       Перед глазами поползли строки фамилий и имен. Военные звания, занимаемые должности, адреса. Семьи, родственники, паспортные книжки, имена, фамилии, должности, фотографии… Лара нервозно постукивала ногтем по столешнице: перспектива перебирать документы прямо на виду у всех ее до сих пор не прельщала. Хотя курс лекций от начальника столичной охранки утверждал, что самая лучшая конспирация — быть на виду у всех, и хотя все находящиеся здесь знали об особом расположении «командира полка» к своей правой руке, Лара все равно не могла успокоиться. Старая привычка — беспокоиться. Да, стоило бы разок выспаться…       — Конь на Е5!       — Это карты, дура.       Лара скосила глаза: совершенно точно доска, за которой сидели Клара и Вар, относилась к нардам.       — Лара! Эй, Лара! Ты же умная, рассуди нас! — помахала рукой Клара.       С некоторой неуверенностью Лара посмотрела документы. Взгляд зацепился за фельдфебеля Слободчикова. Слободчиков… Она уже видела эту фамилию: да, расследование бунта в Обенштадтской крепости два месяца назад, скандальный офицер при гарнизоне…       — Лара!!!       — Да, рядовой Клара, — вздохнула она, подходя к их столу. — Не забывайте о субординации, пожалуйста…       — Это само собой. Да ты присаживайся, присаживайся, не мнись. — Клара постучала по стулу рядом с собой, и Лара, поколебавшись, села. Чувствовала себя крайне неловко. Девочка, лет на десять младше ее, еще и ниже по званию, командовала с завидной ловкостью. Непримиримо и то, что указывать на это Кларе было бессмысленно — все равно любимица Блока, его фактически приемная дочь, пользовалась своим положением на полную катушку. К тому же…       Лара, поджав губы, наблюдала, как Клара раскладывает карты поверх фишек в каком-то ядерном синтезе из «Пьяницы» и «Дурака». …Девочка совершенно точно была безумна, только вот, удивительно, от этого безумия исходила поразительная сознательность.       — Ты просила рассудить вас с Варом.       — Конечно! Но чтобы рассудить, необходимо сыграть. Давай, Вар, шах тебе!       Горбун щурил кривой глаз и затягивался отличной сигарой. Кто бы знал, откуда добытой. Затем стряхивал пепел и осипше кряхтел:       — Вышел в дамки.       — У меня сундук!       — Не ври, как насквозь вижу флеш-рояль.       — Тогда беру биту.       Полностью потерянная, Лара смотрела за бессмысленной игрой. По столу летали фишки, беспорядочно выбрасывались карты. Несколько раз промелькнули даже конь и ладья.       Спустя минут десять игры Клара выхватила у Вара сигару, настороженно обнюхала и громко чихнула, разметав по столу и без того разбросанные фишки, карты и фигуры.       — Расти большой.       — Обязательно, — ответила ей Клара, уверенно закидывая сигару на сколотую тарелку. — Ну что? Кто из нас победил?       — Извини, но не могу сказать, что вы хотя бы играли.       — Конечно же играли, — улыбнулась Клара и хитро поставила подбородок на кулачки. — Просто никто не установил правила, поэтому каждый играл по-своему и ввел на поле столько игр, сколько сам захотел.       — Не понимаю.       — Видишь ли, Лара, меня смущает, что генерал слишком близко поставил тебя к себе, не озаботившись объяснением, чего вообще мы добиваемся.       — Меня не интересуют ваши дела, — равнодушно отвела глаза Лара. — Я просто исполняю приказы.       — Не бывает «простых» исполнителей приказов. — Клара с улыбкой наклонила голову к плечу. У Лары прошел мороз по коже. — Нет-нет, не подумай только: я не пытаюсь выжить тебя из наших рядов. Наоборот, я рада, что человек особенной крови может показать класс простым обывателям.       Лара всё больше и больше теряла нить разговора.       — Поэтому мне бы хотелось уточнить, какие цели мы с Генералом преследуем. Для начала… знаешь ли ты, почему разразился мор в Городе?       — Артемий как-то говорил мне, — задумалась Лара, — что песчанка — агония земли… будто бы мать Бодхо стонет под гнетом выросшего города. Как-то так, если не ошибаюсь.       Клара закатила глаза.       — Я не про песчанку! Про м-о-р. Постой, знаю, сейчас посыпятся вопросы. История такова, что после операции в Городе мы с генералом отправились в другие города по северо-восточной ветке. И знаешь, что я там увидела?       Она наклонилась к Ларе над тлеющей сигарой и разбросанными картами, шепотом сказала:       — То. Же. Самое. История повторялась! Один город за другим постигала напасть! Не одна только песчанка — бесчисленное множество болезней, таких же Язв, покрывало страну тут и там. Везде разные проявления, колеблющиеся уровни смертности и даже приметности болезни, но почерк один. Неизвестное происхождение, непохожие ни на что симптомы. И тогда мне поступило откровение. Не свыше — нет. Из души.       По полу катились закатанные банки шишек и кабачковой икры, запах пригоревшей каши поднимался к самому потолку. Гремели опрокинутые чайники и в двух саженях от фанатичной Клары лежали документы для выявления шпиона. Больно колола грудь булавка медали за «За храбрость» всего лишь третьей степени, а военнопленный горбун баловался, поджигая карты кончиком сигары. Не этого хотела Лара. Не сюда хотела она попасть, но это ее жизнь отныне и вовек. Может быть, настолько же комично, насколько и трагично жил тот вор из белогвардейцев. Пока из его глотки не прыснула кровь, забрызгивая микрофон радиорубки. Пока его кровь не забубнила невыносимо в рупорах Орлога, пока не сказала:       «Ты не сможешь так долго жить».       — Какое откровение, Клара? — спокойно подняла уголки губ Лара.       Она зеркально повторила выражение ее лица.       — Что мор — это мы!       У горбуна вспыхнул джокер, и Лара проговорила про себя: «Ты почти окружен, плохи ваши дела… это уже настоящая кровь». Клара самозабвенно продолжала:       — Дело в том, поручик, что неравных сил в нашем мире становится слишком много. В Горхонске была нарушена не просто целостность почвы, но поставлено под сомнение существование изначальных сил природы. Гармонию нарушили. Это как лебедь, рак и щука, но если бы к ним добавили вола, трактор, утконоса, кишечную палочку и еще бог знает чего! Телега просто разорвалась. Теперь расширь проблему из одного города на всю страну и поймешь, что она не так уж точечна. Малозаметная, да. И все же уже разъедает истерзанную войной и голодом Империю.       — Загадка. Тогда почему чума не затронула другие крупные города? Те же Столицу, Ярск…       — Или Орлог? — подмигнула Клара. — А их тоже болезнь точит. Ее просто не обнаружили. Того глядишь и не заметят, пока не спохватятся. Песчанка — случай исключительный. В других городах болячки не так быстро распространяются и не настолько громко заявляют о себе. А наша — особа не только к вниманию охотная, но и говорливая.       — Допустим, так. — Лара сцепила руки в замок. — В чем же состоит твоя хваленая идея? Срубить все силы на корню?       В ее глазах мелькнула грусть. А на губах заиграла улыбка. Какому из этих признаков верить, Лара не знала.       — Ах, поручик. Вы не так уж далеки от истины. — Клара нагнулась и преспокойно подняла с пола выплывший огурец. Им же захрустела. — Шрубить… будет слошшно. А ещще шшестоко. Поэтому мы с ххенералом пришшли к решшению. — Она проглотила огурец, облизала пальцы и невинно взглянула на Лару. — Заставить всех убить нас.       Кровь на ноже. В углу, в проводах валяется забрызганный кулон с фотографией семьи. Радиорубка шепелявит тихо, бубнит. Лара сморгнула наваждение — резко встала из-за стола, раздувая ноздри.       — О. Догадалась, что мы хотим?       — Не бывать! Клара, это безумие! Ты что, хочешь… хочешь продолжить Гражданскую войну?       — Ну да. Не знаешь, как объединить, — заставь всех ненавидеть одного, — качнула плечами Клара. — Стандартная тактика. Соберем вокруг себя отщепенцев системы, маргинальные элементы. Кто там у нас есть? Блок перечислял: черносотенцы, религиозные фанатики, анархисты…       — Клара!       — Ну что?       Лара возвышалась над ней. Она — взрослый человек перед маленькой девочкой. Какой-то подросток, еще пару месяцев тихонько хнычущий в одном с ней купе, бессильно зовущий сестру и в бреду подхваченной на излете осени лихорадки просящий прощения за то, что оставила перед этой самой сестрой ужасную роль. Теперь Клара спокойно болтает ногами, накручивая на палец нитку из шапки. И во взгляде ни капли страха, боли или просьбы помочь. Ларе хочется стушеваться отчего-то: ей кажется, что в ней страха смерти больше, чем в этой девочке, из которой уборщица общежития уже третий раз травит блох. Хотя это Лара через большее прошла. Хотя это Лара положила всё: себя, друзей, будущее, прошлое, собственное имя, честь — на то, чтобы убить Блока и всех причастных к смерти отца.       Но убить больше тех людей, которые уже погибли по ее вине, она не смогла бы.       — Нет, рядовой Клара. Ты не права. Я не собираюсь принимать твою правду. Твоя ли, Блока ли — я отказываюсь брать на себя бремя смерти миллионов, если вы возьметесь за свой безумный план.       — Тогда рассчитывать на тебя не стоит.       Клара зевнула и одним прыжком вскочила из-за стола. Проходя мимо Лары, чуть наклонилась и прошептала: «Но и уйти ты не можешь, верно?» — хихикнула, а затем вприпрыжку унеслась. Сумасшедшая. Однозначно. Лара еще некоторое время смотрела ей вслед, повторяла про себя, вновь и вновь, чтобы не потеряться во тьме кровавых образов: «Он уходит один, и не слышно шагов, Он не смотрит назад, он не видит врагов, Он уходит туда, где зови, не зови По колено травы и по пояс любви». А затем обернулась.       Вар.       — Она была на удивление откровенна в своих планах перед военным преступником, — отметила Лара.       — Немудрено. Избавятся как пить дать. Или пустят на фарш. — Вар устало посмотрел поверх ее головы. — Повара отвернулись.       Лара протянула руку под столом. В ладонь быстро лег пакет документов.       — Здесь всё? — спросила она, торопливо пряча пакет под гимнастерку.       — И даже больше, — хмыкнул Вар. — Уборщица эта новенькая страшно наивная. Мало того что из общежития выпустила, еще и дала проход в кабинет командира во время уборки. Так что оплату гони двойную.       Сложно было сказать, у кого глаза заблестели сильнее: у Лары перед новой информацией или у горбуна при виде черной пули, которую она вытряхнула из патронника револьвера. К ней же положила почтовую марку.       — Подложи дневальному через три дня, когда командир будет на охоте. Заверь, что за ним не придут, если выпустит тебя. Одежда для побега и билет до Столицы спрятаны под окном с петунией. И помни: ни слова обо мне.       Больше их ничто не связывало. Лара встала и, не оборачиваясь, прошла к своему столу. Артемий бы сказал, что она порвала Линию с очередным человеком. Как, впрочем, она поступила с самим Артемием. Взгляд поймал маэстро Бессмертника, хитро приложившего палец к губам. Заметила импресарио Марк — тот улыбчиво подмигнул. Странные люди, неприятные. Теперь такие, как они, окружают ее повсеместно. Враги за каждым углом. Враг в пакете документов, который она вскрывает, прикрывая его списком военнослужащих. Враг утверждает на главной странице «Программу партии "Крест"» и ее действия на три года вперед. Враг изображен на отдельно выделенной странице с досье.       Она хмурится мужчине на фотографии. Графа имени и фамилии: «Даниил Данковский». Род деятельности: «Ученый, врач». Партия: «Социалисты-революционеры». Зачем генерал вшил досье с революционером в планы создания крайне правой партии?       Лара пролистнула до следующей страницы и обомлела. Досье было не просто вшито в планы — оно крепилось к одной конкретной директиве.       — Что? — обескровленными губами прошептала она. — Они… планируют напасть на Нижний и Рельск? Понедельник, 6-е февраля. Пятьдесят три часа до второго удара.       За разрушенным грузовым самолетом уже давно стояла ночь, плотно оплетая зимней, чуть белесой мглой скелет махины. Грузная метель поднималась за хлипкими стенами, накрывала поля и непривычно голый, беззащитный город пургой. Что-то выло навзрыд, билось яростно снаружи и просило пустить в дом. Правда, дома не было. Сталь резала стихия, где-то, гонимые пургой, ютились по подворотням пострадавшие без домов, а Артемий жался здесь.       Они сидели в кругу свеч, Хан и Ноткин рассматривали Лару так, будто она явилась перед ними только что, а не два часа назад, долго и детально рассказывая произошедшее. Женский батальон держался особняком, поглядывал с опаской даже на пацанов, не то что на Артемия. Среди них удивительное спокойствие, даже степенность сохраняли только Аглая и сама Лара.       Лара. Так же неприлично, как парни, Артемий не пялился, но все равно не мог в голове уложить. Лара — офицер. Лара-летчица. Лара в качестве сотрудницы контрразведки под начальством Блока. Не сходился этот незнакомый хладнокровный человек с образом подруги детства. Та самая Форель: аккуратная девочка в платье с оборками, воздушной черной копной на голове и нежными ручками, в которых она прячет свежесобранную землянику, чуть улыбается и дает ему попробовать немного. А он, грязный оболтус в сыромятных степняцких штанах, неловко принимает ее подарок и стыдится, что не может ничего дать девочке в ответ.       Сейчас взрослый мужик стыдится, что вместо воскресшей подруги, с которой он был вместе практически с пеленок, он думает о сраном Данковском.       — …Ясно, — процедил Артемий, не поднимая головы. Взгляд уперся в сомкнутые замком руки. — Шкура. Я-то думал…       — Может, мы что-то неправильно поняли? — осторожно предположил Ноткин. — Приезжий был самым идейным среди нас. Чтобы он и кидала — бред же сивой.       — Или же врет как сивый, — хмыкнул Артемий, но как-то больно тоскливо. Несколько бритых дамочек как-то странно посмотрели на него. Все равно. Пусть думают что хотят. Он будет исполнять свои прямые обязанности до конца. — Лучше скажите мне вот что: что еще за черная пуля?       — Сразу видно. Не был связан. С революционными кругами. — Аглая мрачно погладила набалдашник трости. — Читал «Остров сокровищ»?       — Ну, Лара читала. Потом нашей компании пересказывала. — Он бросил взгляд на нее. Лара же… Лара никак не отреагировала. Она вообще с самого своего появления ни разу не взглянула на Артемия. Дура.       — Аналогично черной метке. Работает и черная пуля. Отличие только в том. Что ее придумали народники. Сами. Построили байку вокруг единичного случая. А байка разрослась. Теперь. Когда отправляют конверт под определенным видом почтовой марки. И вкладывают туда пулю со специальным оттиском. То это означает скорую смерть.       Аглая встала и посмотрела на Хана сверху вниз — нечитаемым взглядом.       — Начало тому положила. Одна персона.       Не менее продолжительно Хан смотрел на нее. Настороженно, но не вставая, чтобы показаться выше. Будто уже был на одном уровне с ней.       — Не знал об этой странице истории моей матери. Наверное, должен поблагодарить вас за это.       — Не стоит, — фыркнула Аглая и показательно повернулась к Артемию. — Прошло два часа. Поручик объяснила всё. Что могла на данный момент. И вы должны понимать. Не за спасибо.       — Знаем — проходили. Услуга за услугу, — вздохнул Артемий. — Только толку от нас как от козла молока. Все силы и оружие в Горхонске.       — Нам не нужны лишние жертвы, — вдруг раздался голос. Артемий наморщил лоб — впервые Лара обратилась к нему напрямую. Если это можно было назвать напрямую. — Нам нужны элитные единичные бойцы, чтобы без шума и крови проникнуть на базу Блока.       По кивку головы Лары одна из женщин расстелила на полу кусок бумаги. Карта. Но что-то было с ней не так. Какие-то бесконечные кишки коридоров, запутанные лабиринты и отдельные точки, отмеченные как ходы.       — Это… подземные ходы, — догадался Ноткин.       — Ты знал о них? — удивился Артемий.       — Ну… подозревал. — Острый локоть вошел в бочину. — Мы подозревали. Детвора несколько раз натыкалась на заваленные подвалы и бункеры. Как-то провалились в землянку посреди степи и дошли по проходам до самых Боен. Благо их тогда Тайка вытащила — они с истощения в обморок попадали, потом бредили, мол, земля в кишку превратилась, а вдалеке сердце какое-то стучало.       — Вот же. Тычик… лиса, — покачал головой Артемий. Ничего теперь не скажет, пока выгоду не почувствует.       — Сейчас не о том, — прервала их Лара и указала на точку в нескольких верстах к северу-востоку от Города. — Это заброшенная стоянка степняков. Здесь находится ставка Блока.       — Тход Па? Ты уверена?       Лара впервые взглянула на него: серьезно и с укоризной. На секунду захотелось зарыть голову в песок.       — Ну… то есть… продолжай.       — В его распоряжении несколько десятков единиц бронетанковой техники, в том числе пехотные, мотострелковые и воздушно-десантные войска. К тому же довольно мощная дешевая рабочая сила, обеспечивающая строительство сооружений на площади, в виде степняков. Откуда их взял, Блок не распространялся даже мне. Но есть информация, что Клара договорилась с кем-то, чтобы втайне перевезти железнодорожную и самоходную артиллерию в Нижний. Если ей это удастся, и Нижний, и Рельск будут мгновенно оккупированы.       — Троянский поезд. Какая пошлость, — хмыкнул Хан.       Какой-то кусочек в голове щелкнул: картинка начала складываться. Странные передвижения составов, которые они ошибочно связали с кануном приезда Аглаи. Старейшины Шэхена, наплетшие Тае сказки о переезде в Тход Па. Уроки пропаганды ровно перед налетом… Шудхэр, среди них крот. Он. Данковский, Данковский. Его вина — твоя открытая рана. Одначе Артемий не решился еще раз перебивать Лару.       — Очевидно, сражаться стенка на стенку мы не полезем. Устроим саботаж. Нам нужны несколько человек, которые смогут проникнуть в стан врага по подземным проходам, взорвать ключевые позиции их вооружения, а после вернуться в целости и сохранности. В идеале — подорвать Блока. Тем временем инквизитор подаст прошение к командующему Рельского военного округа атаковать прибывающий эшелон и базу. Уничтожим — положим конец войне в самом ее зародыше.       — Армия с Инквизицией разве не в вечных терках?       — Пришлось постараться. Но мы договорились. — усмехнулась Аглая, снова погладив набалдашник на трости. Что-то Артемию подсказывало, что договор был взаимен на основах добровольно-принудительных. — Несколько частей уже разбросаны. По окружным поселкам в состоянии боеготовности. Полагаю, стоит извиниться. За то, что воспользовались. Тяжелой эпидемиологической ситуацией. И поставили санитарный взвод на въездах. Чтобы сбить Блока с толку.       Хан и Ноткин переглянулись. Молодцы-огурцы, идиоты неблагодарные — спохватились на билеты в Столицу раньше времени. А бомбежку все равно получили — правда, по другой причине. Артемий, полностью огорошенный свалившейся на голову информацией, потер лоб. Чего-то не спаивалось одно с другим. Трет и трет. Аглая хотела не допустить бомбежки города, воспользовавшись празднеством местным, и, знамо, Ларой. Трет, трет. Но тут как тут дезертировали дамочки — и план сел в лужу. Трет, чешет, чешет, сильно. Отчего? Наткнулся на шершавость в волосах — Артемий уставился на свою руку. Под ногтями застряли чешуйки пораженной кожи. Сраная Язва. Точно, с последнего приема тинктуры прошли почти сутки. Чертыхнувшись, он затянул туже ушанку.       — Ну допустим, я не прочь побыть козлом отпущения, — протянул он. Хан и Ноткин тоже потянули руки вверх. — И что тогда будут делать наши боевые голубы?       Ничего. Эгоисткой была, эгоисткой и осталась. Лара встала, опираясь на винтовку, и удивительно прямая, как палка, дурная, холодная, бросающаяся с места в карьер, не жмущая, как раньше, зябко руки к груди, а слишком далекая от тебя, гордо расправившая плечи, произнесла:       — Мы… сделаем так, чтобы я умерла. Понедельник, 6-е февраля. Сорок пять часов до второго удара.       Незаметно между рабочих хат и горелых избенок зарябили красные военные шинели. Сначала по одиночке, потом группами, затем — формированиями. Черные от копоти и зашоренные, горожане шептались по углам, будто ночью в срочном порядке высадили несколько рот. «От станции сигайтесь, — плюнул раскидистый, как сухое дерево, старик. — Головы больные. Не умеючи топора держать, дерева не стешут, токмо белок порубят». Несколько баб в домотканных кацавейках, обступивших его, согласно зашуршали и также единовременно заахакали, давая проходу коням Артемия и Каспара.       Настроение стояло отвратное. Какая-то тяжелая взвесь мерзотного опустошения и мыследумия копошилась во внутренностях. По завалинкам жались притихшие дети — круглые, как шарики, все в слоях шубенок и намотанных косынок. Из выбитых оконцев доносились причитания старух, им вторил тяжелый бубнеж дедков, тянущих нагруженные обозы по распутице. И черт уж поймет, с чего колбасило больше: с натертого седлом гузна, участившейся вони жижи Язвенной или отвратительного сна в подземке самолета. Тепло в подземном бункере, где, оказывается, зимовала Аглая, нисколько не умаляло накрывшего его по ночи озноба.       Под косыми плетнями курила какую-то забористую дичь солдатня, не забывая провожать процессию подозрительными взглядами. Сзади медленно отметил Ноткин:       — На стекло не налети.       Артемий обернулся. Парни не очень успешно, но все же уместились на одном жеребце, хотя Каспар периодически недовольно пыхтел. В основном из-за смехотворности картины: Ноткин, примостившийся сзади на крупе, был почти на голову выше наездника, и, немудрено, видел куда больше.       — Да похер. Кони все равно дерьмо с кровью месят, — проворчал Каспар. Затем вдруг увидел, что на него смотрит Артемий, и как покрылся красными пятнами. — Ну… кхм, я имел в виду, что…       — Забей, парень. Перед батьком только не ляпни. — Артемий отвернулся обратно, стараясь не смотреть на окружающее убожество. Которое допустили Аглая и Лара. Еще и холодно было до заразы. — Вам не обязательно ехать со мной.       — Искать Спичку в стоге сена в одиночку тоже не пристало.       — Это был ужасный каламбур, — выразил общее с Артемием мнение Хан.       — Ужасно — это то, что вы решили участвовать в операции, — проворчал Артемий. — Ладно, что я не хочу вас видеть в операции, — все равно не послушаете. Но у вас же еще поезд утром, забыли?       — Успеем, — беззаботно отозвался Каспар. А Ноткин странно отвел взгляд.       Кажется, потом с их стороны донеслись шевеления, ржание жеребца, возмущенное Каспаровское: «Да ты совсем берега попутал?!» — и, как всегда, размеренное Ноткиновское: «Труп посреди дороги для тебя шутка?» Но Артемий уже не слушал их будничные перепалки. Стиснув зубы, думал: вот же ж черт его дернул. Попытки подрыва инквизитора ему не хватило, теперь сломя голову готовится Блока взрывать. Тащем-то ради этого отряд и создавался, да только раньше он создавался с Данковским, а не против него. Гребаный Данковский. Наркоман-террорист. Не оттого ли две недели белены объедался, корча из себя неприступную крепость? Данковский и Блок. Блок и Данковский — в сговоре. Испугался, когда пришел в первый раз: двери захлопнули перед носом, обидели.       Мутило. Язва — колбасило из-за нее. Да точно, из-за нее. И Данковский один в голове сидел из-за нее. У Артемия ведь снова дел непочатый край. Подготовка к операции, поиски блудного сына, город бы заблокировать не помешало… Но Данковский. Как опухоль лезет в мозги, занимает всё пространство мысли. А теперь узнал получше — хочется пустить. Хочется да не можется, колется — так и хочется. И Язва тарахтит в уши громче, потому что ты не знаешь, к чему идешь, заглушая внутренний внешний крик мир.       И Язва тарахтит тогда же, когда они докатываются до дома — точнее, дома Импержилфонда, что в юрисдикции Исполкомитета, что локально под управленчеством Райжилуправления г. Нижний… Артемий лишь криво изламывает кончик губы: как-то до безобразного быстро привыкает к этому. По количеству квадратных аршинов теперь будет меньше платить за квартиру. В комплекте идет выходные дни от училища — а может, и его подорвали к чертям собачьим. Ноткиновско-Каспаровские войны все еще не слышны, и как копошащиеся в обломках подъезда соседи что-то сообщают, Артемий не вслушивается. Данковский-Язва отрубает звуки: щелчок — Бурах оказывается в разлопаченной хате. Не смотрит на битое оконное стекло и здоровый кусок стены, бухнувшийся на любимое кресло. Может быть, парадоксально радуется, что, в отличие от батиной, от этой квартиры остались целые прихожая, часть гостиной и, ну как же без этого с закатом глаз и томным вздохом, закоулок Данковского. Может быть.       Внешний мир все еще заглушен, когда Артемий парой мимолетных движений перевязывает бинтами шею, ощерившуюся черной наростами шею, вылакивает ажно две бутылки тинктуры и вливает с собой про запас бутылки поменьше. В процессе происходит еще один щелчок отруба от звуков — тогда он очухивается в закоулке Данковского. Здесь раздолбана осколками клеенка, под берцами все еще хрустят шприцы; бесит бабочка в рамке и щекотка карболки в носу, как в медкабинетах. Подходит ко столу. Ради отряда и на случай, если в его бумагах закопались лишние данные, которые могут обнаружить разом обнищавшие соседи, ради себя и чтобы найти что-нибудь про себя — дневник, письмо, хоть что-нибудь. Линия, нэджэл-ва, трясется и изгибается, пока Артемий отодвигает микроскоп, копается в результатах наблюдения, химических формулах и заключениях по Язве. Полный олгой. В процессе натыкается на несессер для гигиенических принадлежностей, — кожаный, как иначе, — а вместе с ним натыкается на шальную мысль, которую никак не может остановить. Тут уже не олгой, это сущий колодец олгоев. Он, не глядя, засовывает за пазуху. Пригодится. И снова: бумажки, журнальные обрывки, газетные вырезки, корреспонденция, разворошенный сверток от Ноткина, латынь…       Почему-то понимание, что ни одной важной почеркульки, даже по партии, Данковский дома не хранил, вызывает головную боль хлеще, чем когда по нему врезает дверью детеныш наружного наблюдения.       Больно?       Косоглазый мальчуган берет под козырек, отчего скошенные к носу глаза выглядят важнее, и приосанивается под влиянием стоящих рядом лидеров.       — Товарищ Альбинос просил сообщать: товарищ Попутчик, по делу смертельной важности товарищ Альбинос вынужден пребывать на «гаражах».       — Это чё?       — Склады, как по-новому называем, — пояснил Ноткин. — Кажись, кто-то вычитал, что в Императорском дворце построили такую штуку под кареты. Сыронизировали.       — Н-да. И чего ваш Альбинос там забыл? — Умнее прозвища себе не сыскал, лучше б Фитилем назвался, чертенок.       Глазки напротив разбежались по разным углам, замельтешили в орбитах. От Артемия не укрылось, как потемнел взгляд Хана.       — Мари… товарищ Анна фон Иоанн изволила просить, — невольно перешел детеныш на служивый тон, — задание ее Многогранной важности исполнить еще прошлым днем.       — А одногранной никак нельзя было? — вздохнул Артемий. Делать нечего — хоть живой. Хотя с хрена ли Мария приспособила Спичку под свои грандиозные планы, вопрос хороший. Именно его Артемий и задал в короткой записке, которую через команду «вольно» отправил вместе с детенышем курсировать по гаражам. Там же оставил распоряжение Мишке, которая небось подкатит из Шэхена, сидеть с братом и не рыпаться.       Время утекало сквозь пальцы. С Ноткиным они простились в потоке растаскивающего обломки на перепродажу люда: он вел под уздцы коней — накормить, продлить аренду у степняка и провести рокировку наличных сил (проверить живых и отпеть почивших). Показалось, что Хан как-то неохотно прощался с другом — хотя оно и понятно, только недавно мирился с мыслью, что тот помер. Пешком и в молчании они прошли до верхнего города. Тем больнее резали по ушам беззаботные разговоры купеческих дочерей и чужероднее смотрелись конки, под завязку мчавшиеся к вокзалу, такие же как вчера. Как будто ничего не произошло, жизнь шла дальше. Тушил огни фонарщик, счищали с козырьков Язву дворники, а работники контор сонливо ползли по чистым улочкам. Еще недавно пацаны пререкались, как бы не попасть копытом в свежий труп, а тут — тьфу ты, башка болит.       В земстве Артемий шатался как чужой, положение спасал лишь Каспар, щеголявший фамилией с такой деловитостью, что и сама Мария… нет, не позавидовала бы, но скорчила бы нос точно. Что однова дыхнуть и сотворила она, когда их необычный дуэт вкатился в кабинет, где, как сказали, обретается представитель Каиных.       — О как, — выдыхает Артемий.       — Не могу сказать, что взаимно, — фыркает Мария, не вставая из-за стола. Она что-то важно строчит заместо отца, а на вопрос, где пропадает Виктор, наверняка готова бочком выкатить его в коридор.       Они здесь, чтобы предупредить об операции и «Троянском поезде» хотя бы в самых общих словах. И на правах умного и разумного лидера боевого отряда он первым делом выпаливает:       — Данковского не видела?       Перьевая ручка в ее пальцах замирает — потом покачивается в такт сапожке. Артемий профессионально зарывает взгляд в портрет темноволосой женщины, явно притащенный Виктором.       — Бурах… — почему-то вздыхает Хан.       — Бурах! — чеканит Мария. — Ты для этого поднял на уши всё земство? Позволю прозреть слепым — я по уши в работе.       — Дело государственной важности, — умно поднял палец он. — Я не шучу. А ты к тому же последнюю неделю часто с ним ошивалась. Еще и Спичку моего к своим делам припахала…       — Не обязана отчитываться перед тобой, шут. Сам спроси, — снова властно подняла она голову, страшно напоминая женщину на портрете.       — Маш, забей на Бураха, он о своем. Но по вопросу мы действительно важному, — вступил в игру Каспар, одним простым «Маш» убирая иллюзия портрета. Уникальное свойство этого семейства: одно неловкое движение — и спесь у их детишек мигом сбивается. Хозяйка Мария, например, быстро обратилась в склочную старшую сестру Машу.       — Не называй меня так, — ощерилась и тут же осклабилась она: — Каспарик.       — Как хочу, так и называю, — сказал он, попутно гоня рукой Артемия. — Так вот, смотри. Начну издалека. Помнишь, мама как-то говорила про свою сестру…       А ведь даже не поинтересовался, можно ли рассказать об Аглае, усмехнулся Артемий. Ну, ему и не суть важно было, все равно, встретили бы они Виктора, пришлось бы честно рассказать. Он задумался. За дверями раздалось звучное: «Я всё папе расскажу!!!» — а Артемий думал, куда подевался в пику военного конфликта самый опытный игрок. Вот те раз, сразу двоих партийных след простыл. Проходя мимо кабинетов мелких чиновников, недоверчиво косился: совет, кто бы и зачем организовал ровно перед атакой урок пропаганды, ему бы пригодился. Как и совет, стоит ли преждевременно взрывать Блока. И что делать с Данковским. Куда подевался. В типографии оказались одни блеющие барашками «ничего не знаю» работники. «Многогранные дела» — поморщился Артемий. Прямая наводка в никуда? Если подумать, то Данковский, кажется, еще больше закопался в исследования, как раз когда побежал на Многогранник. Можно попробовать. Если б только Язва не тарахтела… тарахтит. И будет. Будет, будет, всё мешать. Толкать тебя в пасть бессмысленной беготни по кругу, уводить взгляд от лежащего под носом. Я — от плоти мысли, от плоти людей. Убьешь меня — и всё погибнет. Понедельник, 6-е февраля. Тридцать три часа до второго удара.       Щелчок — Артемий в заброшенном самолете. А рядом Лара — сидит рядом с рюкзаками парашютными, штопает военную форму, которую Аглая достала им для проникновения. Он — штудирует выданные справочники по летному делу, долбится в глаза перед устройством самолета и вообще не знает, что сказать. Вообще-то это справочники для Хана и Ноткина, чтобы они знали, что именно взрывать, но Артемий тоже изучает. Если что-нибудь пойдет не по плану.       Почти сутки он знает, что Лара жива. Видит ее, наслышан о нелегкой участи. А в рот словно известку засыпали — глядишь, в цемент превратится.       Пол дрожит и шепчется и, бога в твою душу мать, хоть не из-за Язвы. Ларино войско роется, как пчелы в улье: чучело делают для плана и сосредоточиться не дают. Аглая где-то в ставке командующего округа, ей периодически пишет письма Лара. Поэтому пока в самолете они одни. Артемий отбивает канкан зубами, а той хоть бы хны. Вот же он — идеальный момент для пресловутого поговорить. Вот же она — кусочек его исковерканного детства, выдранного во все щели прошлого. А вот Артемий говорит:       — Дубак — гадство. Скажи, а?       Лара кивает, сосредоточенно сверяясь с картами подземных ходов. Складывает, затягивает ремни туже, отбивает сапогами мерную дробь: топ-топ.       — Слушай, а сделай дырку сзади на шинелях и заплатку на них поставь. Чтоб мы отличали друг дружку, — приходит в голову Артемию.       — Хорошо.       — Отлично. Надеюсь, операция пройдет успешно. А то как бы дети бы не перемерли… Им совсем ж нечем печку топить — в подвалах одних да на складах побираются. Стыд берет.       — Угу.       — Да что-то сердце у меня не на месте. Вот бы присмотрел за ними кто…       — Ты это специально? — обрывает Лара.       Топ-топ. Она не ходит, но что-то топчется у Артемия в башке, когда ее серьезные и холодные глаза впиваются в него. Нет, не впиваются — давят. Ты идиот, Артемий. Ты никогда не думаешь, что говоришь, Медведь.       Он, незнамо, что делать, чешет бинты на шее. Правой рукой. А Лара внимательная до чертиков — ведь сразу хмурится двум висящим пальцам на перчатке. Мало кто замечает. Даже Артемий иногда забывает.       — Нет. Не специально, — буркает он, но, едва видит, что Лара вновь отворачивается, решается сказать: — Извини.       Топ. Топ. Мать его топ. Шумит неприятно в ушах. Ты всегда был глух, Артемий Бурах. Так она тогда сказала. И, напрямки с самим собой, он уже совершенно не понимает, где говорит он сам, а где настырная болячка.       — «Извини», — эхом повторяет она. — За что ты извиняешься?       Артемий неопределенно качает плечом.       Пауза настолько неловкая и вязкая, что, будь здесь Спичка, пошутил бы, что зря ложку не взял — прям ей и зачерпывал бы этот тошнотворный кисель. Хорошо, что Данковский не стал тогда терпеть до талого, пока полное неумение Артемия говорить языком через рот не доведет их до таких кондиций, что смотреть больно, — сразу взбесил. Просто Лара более терпеливая. Она же девочка.       — Тебя все еще тянет? В эти твои разные стороны.       Артемию хочется просверлить головой пол, подземку и недра земли.       — Да.       — Хорошо, — просто сказала Лара. А лучше б наорала. — Не извиняйся. Не передо мной.       И даже всех извинений не хватит.       — Ты ходил на могилу Исидора? — Она задает вопрос, но уже по его провинившейся морде всё видит. На добивку, прикончи скорее, пожалуйста, жить невыносимо. — Извинись перед ним. Он… закладывал на тебя большие надежды.       — На то, чтобы породнить нас с тобой, — цедит он. Стена очень интересно выглядит, правда. Лучше Лары. Ужасно звучит. — Я не знаю, за что извиняться. Могу только стараться исполнить его последнюю волю.       Слышишь, изо всех сил стараться. Кровь из носу, чтоб обмотать всего себя одним большим бинтом. А там и — сразу жених пришел. В могилу.       Лара как будто несколько смягчилась. Напряжение, тонкими ниточками оплетшее их, спало. Кивнула, оправила по старой привычке уже не юбку, а галифе.       — Что ты понял под его волей?       — Людей. Связи между ними. Тех, благодаря кому стоит Город. — Он помолчал. — Стоял. Но я верну его.       — Террористами-смертниками и Каинскими фанатиками? — вскинула она бровь.       — Людьми. Достаточно, чтобы они просто жили.       — Смертники и жизнь? Больные на месте города людей? Твоим безумием только с Кларой тягаться.       Я — струна ненависти между тобой и другом. Я — связь. Я — артерия между тобой и другими, холодная. Я проглатываю тебя, я проглатываю, я…       Артемий вскинул глаза.       — А нет его, мора. Он просто в нашей голове.       Мыследумие. Память скулит. Голова болит. Ты ведь всегда был глух — потому она тебя поразила. Потому взяла уши — чтобы хоть раз послушал, поплясал перед гробовой доской. Слеза на скуле, мечта о войне, рикошет пули по тебе — по тебе. Язвы нет — то только ты, ты и еще раз ты.       — Еще скажи, что смерти нет, — моргнула Лара.       — Ну, это уже по части Данковского, — вяло поднимает он уголки глаз. Лара подмечает, странно смотрит на него — ну вот совсем как ее голубы. Пользуясь разрядившейся обстановкой, Артемий невзначай спрашивает: — А чего Гриф? Слышала по нему вестей?       Излом губ Лары выгибается в чем-то вроде улыбки: Артемий не спец читать лица, потому он долго думает, значит ли это боль или искреннее «я забыла, как улыбаться».       — Это отдельная история. С тебя хватит на сегодня, — заключает она и раскрывает люк, толкая туда Артемия. — Всё, иди лучше. Расселся. Еще бомбы и оружие надо достать, а ты языком чешешь, умник. — Тут она чуть задумывается и неуверенно достает небольшой металлический ключ. — Пока не забыла, держи. С твоей ролью в операции будет особенно тяжело выбраться с базы. Узнаешь нужный транспорт по кресту на топливном баке.       Он принимает ключ. Не уверен, что это значит, но однозначно ему легче. Артемию легче, Ларе тоже. Из этой череды передавленных жерновами войн и ошибками людей остается только один. Вторник, 7-е февраля. Двенадцать часов до второго удара.       Горхонск зимой на самом деле чертовски красив. Летом — пыльный. Весной — жалкий, как мокрый щенок. Осенью — болезненный. А зимой самое то. Закуток живого натыкан домиками посреди Гнилых полей. Как будто упавший грузовой самолет высыпал из себя веселые огоньки, задорный бег дыма из труб и грузно топающих людей. Тромбоциты-человеки. Вены-дороги. Жалко, что Люричева не пережила — оценила бы мыслю Артемия. Он не без удовольствия перекатывается шариком с другими шарико-людьми, игнорирует удавку холода на шее — в месте, где бинты болтаются. Носится по лабораториям, оружейным, залам собрания, крепко жмет руки работягам и обсуждает с интеллектуалами, хотя уже и с некоторой скукой, планы развития путей снабжения и жилищных условий переехавших людей. Думается, что Данковский лучше бы справился.       Хороший город строится. Не совсем Горхонск, но и не новый Рельско-Нижний. Точно не Ларина Домна и далеко до Столицы. Здесь контингент неплохо сбит: мелкопоместные бывшие дворяшки пьют с узкоглазыми мафиозниками, а ребятня — самая надежная из Ноткиновской свиты — воодушевленно следит за булькающими ретортами в Приюте.       Удивительно, но здесь Язвы как не бывало.       Может быть, оттого что уже перебила всех, кого не посчитала достойными.       Свалив боевой запас у полуживого-полумертвого Андрея, Артемий курит у «Разбитого сердца». Да, ляпота. Звезды яркие, луна освещает развалины домов — но те не кажутся уже жалкими. Они обжиты, они милы. Закрываются дымом перед глазами — Артемий давит смешок: как так получилось, что он к стародавней привычке вернулся? Потом поджимает губы. Да. Данковский. Что ж как клещами впился, дубина стоеросовая. Хотя дубина тут, скорее, Артемий.       Но вот находит туча. Жирная и плотная. Артемий чуть щурится горизонту со стороны Многогранника. Ползет, зараза. Февраль метельный, немудрено. Ему все еще холодно и чертовски хочется узнать, куда этот полудурок подевался. Начинают падать первые снежинки — прямо так, с чистого неба. И, что важнее, с какого такого нафига хлыщная морда пригодилась именно тогда, когда пропала. Покоя не дает. Он старается скорее докурить — вышел на перекур голову разгрузить, а в итоге. Совершенно наоборот. Ерундистика, бред и так далее: что он так прикипел к Данковскому, нудящему, равнодушному, совершенно искренне считающему, что Артемий не видит, как тот втайне таскает с денег Виктора себе по дорогой папиросе, довольно кривляется перед зеркалом, разглядывая первую не порванную рубашку, закупает Артемию «истинно учительский» гардероб, приманивает Мишку обратно в дом, подкладывая в небольшой лаз, каким она сбегает в степь, леденец-петушок, довольно хмыкает пятерке Спички, заботливо протирает микроскоп и возбужденно сбивает ноги о все порожки дверей, пока рассказывает о прорыве в исследовании болезни. Может, Артемий и впрямь просто по человеческому теплу скучает. Зима долгая, зима тяжелая, а он один.       Один.       Он грубо втаптывает в землю бычок, стыдится перед Бодхо и все же выкидывает в раздолбанную мусорку. Надо было изначально оставить его на складах. Гаражах этих, а не тащить себе в дом, как побитую породистую псинку.       Напоследок он оглядывается на Многогранник. Сходить бы, что ли. Не упадет же ему Данковский с неба. Тогда над Многогранником мелькает молния — молния середь зимы, видано ли дело. И освещает, заставляет замереть мир вокруг. Снежинки застывают, Артемий замирает, луна охренительно блистает и всё — летит в звезду.       Стробоскопический эффект.       Данковский буквально материализуется по частицам из застывшего снега, света и отражений. Падает, правда, не шибко эффектно — каком кверху в сугроб. По пути еще выплевывает какую-то хрень, переводимую лаконично как «блять». Картина: Данковский — в ахере, Артемий — в ахере, больше никого нет, но определенно природа — в ахере, весь Горхонск — в ахере.       Эта херабора из Данковского дергает по-дурацки ногами в воздухе, кое-как высовывает задницу из сугроба. Затем отряхивает рубашку, красный платочек от снега, оглядывается кругом — прекрасно, телепортировался без мало-мальской куртяхи или шинели. И, кивая роняющему челюсть Бураху, невозмутимо говорит:       — Укуси меня царизм.       Первая мысль — убить. Передавить шейные хрящики, похрустеть позвонками от C₁ до C₇, почувствовать, как напоследок дергается под подушечкой пальца сонная. Данковский ожидает какой-то сверхреакции от Бураха — но у того еще первая мысля пробивается, а вторая только зреет. Потому Даниил время не теряет. Невозмутимость спадает, уступая место лихорадочному возбуждению, в какое он впадает, когда выскакивает в одном халате, трепля листами результатов исследований:       — Бурах, мы на пороге великого открытия! Bona venia vestra скажу, что данное строение, Многогранник, обладает самыми что ни на есть удивительными свойствами, скрывающими в себе ключ к разрешению загадки Снежной Язвы, а то и предотвращению существования всех болезней мира! Нет, больше: поразительная метафизика дает зеленый свет множеству научных открытий. Чума, войны, голодомор, самая смерть — больше не имеют смысла. То, что я видел, за гранью человеческого понимания. Зеркальная ловушка, в какую поймано чудо, есть… ens realissimum. Нет, не будем вдаваться в демагогию. Ens a se — самое точное его определение. Отражающая способность света при нужном угле и игре мысли способна преобразовать реальность…       — Ойнон. Ты хочешь сказать, что… вышел только что из Многогранника?       Данковский посмотрел на него несколько рассеянным взглядом. Растрепанный и мятый — будто бы только что спал. До Артемия все еще не дошла вторая мысль, но она упорно тащится.       — Если вам будет так проще понять, то… да. Можно и так сказать. Было достаточно сложно поймать нужную амплитуду. — Данковский довольно улыбнулся. У Артемия Язва тоже в ахере — сделала разом кульбит в солнечном сплетении, ухнулась на дно черепной коробки и, важно заняв место за панелью управления, практически дернула нервные окончания в области губ. Язва преследовала его, но Артемий был быстрее.       Подошел к Данковскому. Тот довольно положил руки на груди.       — Эффектное появление?       — Полный ахер.       И больно приложил его лбом о стену. Сонная бодро забарабанила под пальцами, позвонки пластично выгнулись. Левой Артемий заложил ему руку. Сердце устроило забег галопом, когда Артемий наклонился к его уху и сплюнул:       — Шпион.       Щелчок — хотя теперь Артемий осознает реальность куда лучше. Закидывает покрывающегося цыпками Данковского в кабак, тщательно закрывая на пятьдесят замков дверь, тащит по лестницам и садит за стул. Сдергивает с плаща Андрея пару-тройку ремней и шустро связывает руки и ноги ничего не понимающему Данковскому. Андрей давится слюнями, Данковский — возмущенным:       — Бурах! Вам бомбежкой мозги последние отбило?!       — Умолкни.       Артемий хватает стул, разворачивается и седлает его. Щурится в лицо, пытается разглядеть в глазах ложь. Может, и вправду шпик? Сначала помогал, обнюхивал его житие-бытие, а потом взял и… У Данковского в глазах только последние искорки пьяного восторга и больше — бессильного непонимания. Невыветрившиеся остатки Язвы тоненько пищат, что Артемий никогда не видел его таким жалким.       — Воу-воу, степняк, — пытается осадить его Андрей. — Я, конечно, понимаю, что ты рад его видеть, но держи себя в руках, Даньку еще рано до твоих практик.       — И ты тоже умолкни, — цыкнул Артемий и повернулся снова к Даниилу. — Как дела у Блока? Хорошая там стряпня, лучше, чем у Спички?       Данковский замер, резко вытянувшись на стуле.       — Вы…       — Не оправдывайся. У меня есть надежные источники. Твои данные вшиты в планы по уничтожению Нижнего. Как удачно Даниил Данковский пропадает именно накануне, — усмехнулся Артемий.       Глаза у Данковского — два блюдца. Невольно Артемий опускает взгляд — где бьется жадно артерия, синеют вены и бегут, загадочно скрываясь, под воротом расстегнутой на верхние пуговицы рубашки.       — Вы… ты точно контуженный.       Потом он откидывает голову назад, так что Артемий ступорится, видя его шею, — почти доперла вторая мысль — и смачно отбивается лбом о лоб Данковского. Башку говном залил, однозначно — так может болеть от чугунной кочерги только. Андрей разрывается гоготом, а перспектива Артемия оказывается перевернутой.       Упал.       — Конченый, — шипит Данковский, утирая разбитую в кровь губу о плечо. Ого, даже не на латыни. Успех.       Пока Андрея не тыкает Даниил, тот не унимается со смеху. Только после отрезвительного ляга головой — вестимо, его коронное — сдирает ремни. Уже Данковский встает, потирая пережатые руки, а Артемий всё лежит и даже не знает, что делать. Наверное, смириться с тем, что вторая мысль наконец дошла до него.       — Отдохнул? Или душа в обезьянник просится?       — М-м, почти. Как там спящую красавицу пробуждали? Гроб разбивали?       Данковский закатывает глаза. Совсем как всегда.       — Целовали. Я тогда читал Мишке эту сказку.       Артемий выжидательно смотрит на него. Тьфу, вторая мысль. Нашлась, родимая. Первая — убить, вторая — поцеловать. Выставление порядка влияет на правильность выполнения задания.       — Не мечтай, — упредительно фыркает Данковский и подает руку. Ого, без перчаток. Невиданная щедрость. Артемий, не думая, принимает.       За разворачивающейся драмой с интересом наблюдает Андрей, шелудя себе семки, а хлеборезка так и просит хлеба и зрелищ. Едва они садятся за барную стойку, он уже подвигает стаканы со странной желтой жижой.       — Моча? — спрашивает Артемий.       — Дюшес? — спрашивает Даниил.       — Твирин — хорошо, но дыбоин лучше вставляет, — ухмыляется он. На вопрос загадочно не отвечает, но Артемию и не привыкать: глотает махом мочу-дюшес. Даниил тоже, хотя сначала катает на языке. Интересно, а он может так не только с мочой-дюшесом? Интересно, подмечает Артемий, кто сейчас говорит в нем: пуд чумы или резко развившаяся вторая мысль.       Они одновременно корчат недовольные рожи сидру, давно ставшему им как водичка. Грех жаловаться и все же.       — Полагаю, дезертирский Женский батальон добрался до вас?       — Правильно полагаешь, — кивает Артемий. Даниил снова хмыкает.       — Неудивительно. Они подумали, что я заодно с Блоком, когда увидели меня рядом с ним.       Артемий вскидывает глаза на беззаботно крутящего стаканом Данковского. Формирует нейронную связь в голове: поцеловать. Потом убить. Такой порядок. Такой.       — Блок… действительно имел на меня виды. — Данковский украдкой поглядывает на таращащегося Артемия. Лицо у него, наверное, сказочно тупое. Голова на плечах не держится. — Еще несколько лет назад он связался со мной, предлагая эсерам присоединиться к его движению. Я тогда отказался, пусть и отметил, что наши пути еще могут пересечься.       — Не помню тебя на посту лидера Б.О.       — Я просто легкая цель, по его мнению. — Даниил хлебнул. — Не знаю, что насчет неких документов о бомбежке Нижнего. Но это плохо. Они знали о наших планах в Горхонске, знали о сроках, знали обо мне как о посланнике, о…       — Так что ты делал у Блока? — остановил Артемий.       — Спал с ним, — фыркнул прежде, чем челюсть Артемия успевает второй раз за день покинуть стратосферу. — Шучу. Бурах, будь терпеливее.       Даже не «будьте». И даже шутит. Андрея половинит со смеху не по-детски тоже дважды за день. Единовременный выстрел по зайцам и воробьям камнями и патронами, и Артемий не знает, нравится ли ему быть зайце-птицей на мушке.       — Примерно неделю тому назад Блоку пригодилась поддержка эсеров. К вам заходил офицер его армии. Судя по рассказу, был в городе, пытался получить аудиенции и распространить идеи «Креста». Благими намерениями ему была вымощена дорога прямо на глыбы вашей тупости, — уныло провел он рукой по пространству вокруг Андрея и Артемия. А, да. Что-то припоминает. Какой-то дезертир приходил, видел подсевшего на новую дурь Андрея, полный хаос, а еще какое-то неадекватное количество оставленных им листовок. Упс. — Поэтому Блок связался со мной лично за день до операции. Предлагал покровительство, интересовался нашими успехами в Городе… все еще рассчитывал на присоединение наших сил. В планы касательно бомбардировки не посвящал. Позавчера перед отправлением напрямую на базу Блока, я пытался сказать тебе. Но…       — Шлакоблоки оказались важнее, — уважительно кивнул Артемий. Забывшись, Даниил чуть не вдарил стаканом по лбу.       — Для тебя — да. Я же проник на базу Блока. Дальше, думаю, знаете сюжет: побег Лары Равель, подготовка к бомбардировке… естественно, в своих возможностях я был страшно ограничен. — Он тоскливо уставился в стакан. Сидр перестал крутиться, облизывая стенки граненого стакана. Небольшой водоворотик быстро зачах. А, черт. Забить, что ли, на сальные шуточки Андрея? И просто… — Вынужден отметить, однако, большое достижение. Несмотря на приписываемое мне бессердечие, я озаботился поисками отряда в более или менее позволительной мне степени. Путем некоторых манипуляций я добился выделения мне самолета-разведчика с, собственно, пилотом, который пролетел несколько раз над окрестностями…       — Это был ты? — удивился Артемий. И чуть себя по лбу тоже не ударил: ага, озаботился поисками отряда. Есть такое слово. Простое очень. Называется «беспокоился». Уроки имперского языка с Артемием, записывайся.       — Значит, ты слышал, — кивнул Даниил. — К своей чести, мне даже дали посидеть некоторое время за рулем в качестве второго пилота. Тем более раньше мне уже приходилось немного летать. После, конечно, высадили. Попрощавшись на весьма доброй ноте с генералом, я обещался якобы перевести весь отряд на его полозья. Кажется, мне повезло произвести на него приятное впечатление и убедить в доверии. Не расходись наши пути чрезмерно кардинально, я бы ответил взаимностью…       Кусает что-то. Артемий нахмурил лоб. И болит. Опять-таки: он не спец читать по лицам. Далеко не мастер ловить намеки. Оно вот: змеей на грудине сворачивается. И это уже не Язва, не отбитые ударом филейные части и точно не его глюки.       Да что с ним.       — …Затем я отправился в Многогранник. Протестировать экспериментальный вариант перемещения в пространстве через стробоскопический эффект для поиска отряда показалось мне наиболее подходящей идеей. Вы знаете, ученому никогда не повредит такое качество, как умение рисковать в самый подходящий момент.       — Ойнон, — хрипло произносит Артемий.       — Да, Бурах?       Его непрерывный поток речи хотя бы на секунду останавливается, и он поворачивает голову к Артемию. Просто хлыщ. Просто сноб. Артемию говорили, что у него «типаж» на таких, а сам Артемий только и может, что усмехаться своей незавидной участи. В голове стучит вторая мысль, а еще — слезы Ларки лет восемь тому назад, удушающее молчание отца, Столица и укол страха после ехидного Тайкиного замечания о его запахе. Оно и понятно, чего Данковский морозился, не подпускал и никогда не делал шаг первым: просто раньше понял. Что бесполезно им ловить журавля, когда переваливается за тридцатник, а вокруг множество глаз, только и ждущих, когда они оступятся.       Проще не рыпаться. Сиди на месте ровно, держи синицу — хотя бы бояться замечаний восьмилетних девочек не будешь, олух.       Артемий вымученно поднимает уголки глаз.       — Нет, ничего. Продолжай.       Время летит страшно быстро. Сидра вполне хватает на двоих, потому они скоро переходят на стреляние сижек. Плотно набитые папиросы Данковского — адовая дрянь. Как наверняка и для Данковского вкус твириново-табачных самокруток. В какой-то момент Андрей скучающе зевает и изволит отчалить на сон в самогоновую лабораторию, где-то походя оставляя в агитационных листках испробовать его новый товар, «эффект улетный, всё познаешь», а они вдвоем всё говорят и говорят. Как будто пытаются заполнить паузы и недобитые разговоры за пропущенные недели.       Артемий рассказывает как на духу: про Лару, про старую дружбу, не опускает подробностей. Операция, Аглая, план проникновения на базу. Пацаны, бомбежка, как метался по Горхонску, Шэхену, семье, училищу, «гаражам», трупам для Попутчика. На последнем Данковский морщится. Тоже ведь давно хотел спросить да не решался. Артемий тоже: не знает, как объяснить сущность Попутчика и вообще есть ли она как таковая.       Ближе к ночи они оказываются на диванах в глубине кабака. Молча курят в потолок, выкинув пафосные папиросы. Даже Данковский, свыкнувшись, признал, что они брехня, пусть и не сказал вслух. Столько говорить — язык отвалится. Вентиляторы лениво впитывают дым, и в голове воцаряется славная пустота. Вроде всё сказали. Ничего не осталось.       — Бурах, — задумчиво выдувает Данковский. Артемий тупо смотрит на его ногу, закинутую на колено, в том месте, где брюки натягиваются, оголяя лодыжки. Ага, вот жук, фикал на носки Артемия, а сам напялил чуть что. — Вы же учли прошлую ошибку с потерянным кондомом?       Приплыли.       — Что? Ойнон, нет, я не собираюсь…       — Почему нет? — качает он плечами. Да Суок тебя на рога, как тебя понять, как тебя понять. — Андрей тоже бывает прав: живем всего раз. А поскольку я отправлюсь на базу Блока с вами, то почему бы не скрасить последние минуты?       Не надо его понимать.       Откуда я это сказал?       — Нет. — Артемий ведет головой. — Все-таки это слишком опасно.       — Никогда не видел, чтобы ты чего-то боялся. — Он раздраженно тушит окурок об агитку и поворачивается к нему всем корпусом.       Действительно, не надо его понимать. На Данковском носки Артемия, он курит адское месиво Артемия для перекуров, а еще до сих пор помнит, какую сказку читал Мишке на прошлых выходных. Артемию нравится, что Данковский не чурается его дурдома и бесконечных неудач в попытке склеить убегающий по ниточкам Город. И Артемию действительно хочется, сильно хочется Данковского, но не совсем в том понятии, который тот подразумевает. Просто понимает, что это невозможно: и жизнь такая вечность не будет продолжаться — уже летит на воздух, и Данковский, скорее, натура непостоянная. То под пулемет бросится, то самостоятельно сиганет на военную базу, то в Многограннике эксперименты с пространством будет ставить. Одним словом — беда.       Беда именно то, что Артемий прикипел к нему самым безвозвратным и приторным способом — бытом и временем.       Данковский не дожидается ответа: он просто залезает на него, рукой ищет пряжку ремня. Смотрит ясно, ужасно трезво и прямо в глаза — навылет; его дыхание тяжелое, и Артемий проклинает чертов курс анатомии и физиологии в шараге. В тело колко стреляет, вата заполняет голову.       — Не надо, — слабо сопротивляется он, пытаясь убрать руку Даниила. Тот перехватывает и, всё так же смотря четко на него, быстро снимая перчатку, проходится языком по пальцам.       А, чёрт.       Катает как этот говняный мочу-дюшес. Рот у него безобразно горячий, а Артемию холодно. Артемию слишком часто холодно и тут как тут горячий Данковский на его бедрах. Елозит поудобнее, провоцирует отвратительно много мурашек по спине. Беда, беда, беда. И непонятно, от чего его плющит больше: от картинок в голове, которые Данковский вызывает, ластясь о его пальцы, или от того, как свистит крышак, когда их стояки упираются друг в друга через плотную ткань брюк. Самое матерное слово на степняцком. Срочно нужно. Полный колодец ахера.       Впервые видит Данковского таким: когда он жадно присасывается к нему, вытягивая из губ трещины с холоду, кусает нижнюю, выбивая из Артемия неожиданный для него самого полустон. Просто скучает — скучает по теплу, солнцу над головой, по сбитым коленкам в прозрачных июльских потемках и отцовским засушкам в беспорядке рабочих инструментов. Спускается вниз, вот так по линии челюсти, чуть покусывая кожу, и досадливо цыкает, когда на месте шеи обнаруживает непроходимую перевязь бинтов.       Господи, Данковский, мы оба не мылись двое суток и, кроме слюны и этилового спирта, у нас ничего нет — должен сказать Артемий, но треск возбуждения напополам с ужасом стискивает его в руках Данковского. Тот бережно обхватывает перевязанную шею, клонится ниже.       — Что случилось?       Глупое лицо. Наверное, Артемий выглядит сейчас как полный дурак с глазами, полными вины. Читай как: не выражает ни единой эмоции, просто смотрит молча, долго. Как смертельно больной.       — Даниил. Пожалуйста.       — Я лишь стараюсь сделать как лучше, — не врет. От этой не виляющей искренности тошно, больно, и скручивает живот.       Прямо сейчас Артемию помощь не нужна. Нужен, как на смертном одре, покой. Может, потом забегает как курица с отрубленной головой, но пока — просто исчезни из моей жизни, Данковский.       На предупредительные выстрелы Данковский, как всегда, не реагирует. Выученным движением лезет в штаны, сдергивает пряжку. Опять удовлетворяет его, а не себя. Артемий борется с желанием, чтобы не сорвать с него рубашку, слишком удачно не застегнутую на верхние пуговицы. Точно готовился, чтоб тебя. И прерывисто выдыхает, когда рука перехватывает его член. Картинка: Данковский и очумелые трюки с пальцами Артемия! Картинка: полураздетый Данковский на простынях!       Почему у них нет стоп-слова.       Артемий вдавливается в спинку дивана, пытается слиться с ней воедино, пока наблюдает, как голова Данковского опускается к головке. А дверь закрыли? А Андрей не ворвется? А что, если всё — Артемий уже одной ногой в пропасть, когда не сможет избавиться от него? На полпути Данковский вдруг останавливается и щурит глаза на Артемия.       — Понятия не имею, с чего тебе вдруг стало неудобно. Но если так, то можешь… говорить, пока я занимаюсь тобой.       — Говорить? — хрипит Артемий. — Ты издеваешься?       — Ну, история с шлакоблоком, при всей ее бредовости, вызывает хотя бы научный интерес.       Артемий откидывает голову и приглушенно, истерично посмеивается. С самого Нового года не смеялся, тоже, пока Данковский не объявился, а тут — и смех, и грех.       Сюр.       — Мы как-то поспорили. С ребятами, — сглатывает Артемий, все еще смотря в потолок. Сердце делает хренак — бумс, едва горячий рот касается его. — На пустыре с костным столбом стояла фигня какая-то. Громадина строительная. — Сглатывает еще раз, чувствуя, как ловко язык проходится по стволу. Стреляет импульсами в мозг знатно, и Артемий неосознанно кладет ладонь Данковскому на затылок — мол, давай, заглатывай больше. Жмурится со вздохом. — Спорили на коллекцию редких орешков. Самых крутых. Ну, я тогда молотком отцовским неврологическим отхреначил кусок и… — Артемий стонет, рваные вздохи Данковского разносятся по кабаку, и чувствует, как крутится мир в глазах. Ноги слабеют, — и тут Данковский перехватывает его член у самого основания, не позволяя излиться.       Ох.       — Ощущение не из приятных, согласен, — говорит Даниил, вытирая рот рукавом. Такой себе из тебя чистюля. — Так. Я видел где-то у тебя мой несессер. Даже не буду спрашивать, зачем он тебе.       — Там бритва должна быть, — осоловело перечисляет Артемий. — Мыльно-рыльное. Зная тебя, кондом…       Данковский вскидывает бровь.       — То есть… э-э, каждый нормальный мужик обязан носить его…       Данковский вскидывает вторую бровь.       — Проехали. Просто делай что хочешь.       Последнее сказано, скорее, с отчаянием. Понимает же: не может воспротивиться Данковскому. Тот все равно сделает как захочет. А желания у Данковского большие: историю ему расскажи; как он хочет, так и поступай. Не делай ничего плохого, делай всё хорошее, даже если сам Данковский действует абсолютно наоборот. Не так уж просто отказаться от своего Попутчика и сложно принять правду, насколько умаслился Данковский после этого Блока. Бредово смотреть, как Данковский снова ищет кондом. На этот раз хотя бы успешно — короткий хмык возвещает о находке. Но он не торопится. Что-то… что-то в его лице темнеет. Нехорошее предчувствие формируется в груди. Артемий группируется и все же на всякий случай лениво спрашивает:       — Потерялся?       Данковский шутку не улавливает. Он как будто вообще ничего не может улавливать. Только достает из несессера иконку Клары Блаженной, — кто-то подкинул? — недоверчиво поворачивая задником вперед.       К вытесанной деревяшке приклеена почтовая марка. А под ней — черная пуля.       — Артемий… — прошептал он. — Нам конец. Среда, 8-е февраля. Четыре часа до второго удара.       Они не спят. Ни секунды, не могут сомкнуть глаз. Ждут народа у землянки, выше по Горхону и Боен. Мешок оружки и пока не заправленные бомбы лежат уже внутри. Где-то под ними множатся и ширятся подземные лабиринты, в которых сам Симон Каин ногу сломит.       Туча все еще поджидает у тонкой полоски Многогранника далеко в ночи. Впервые Данковский не смотрит в ту сторону — только мерит шагами пятачок вытоптанного снега. Некрасиво. Артемий не может даже покурить — закончилось всё, поэтому он просто сиротливо стоит в сторонке, наблюдая за психозами Данковского. Даже на информацию об Аглае так не бесился.       Присмотрелся. Скрипит перчатками на морозе, ступает как-то нервно на носок. А Данковский не бесится — у него банально поджилки трясутся.       — Подумаешь, — качает плечами Артемий. — Это же всего лишь байка.       — Байка? Байка, говоришь? — рыкает он. — С баек не мрут как мухи. У баек нет надежных доказательств, что мы тотально…       — Влипли. Да. Но если ты не угомонишься перед смертельно опасной миссией, помрем уже мы все. — Артемий указал подбородком на точку тройки вдалеке. Данковский что-то шипит через зубы: опять латинское или свое абракадабарное. В несколько шагов преодолевает расстояние, опасно приближаясь к уху. Он ниже Артемия, но сжимает своей жилистой рукой его плечо почти до синяков. И, хвала Бодхо, уже не так сильно бьет нейротоксином, не пудрит голову. Теперь просто бьет наотмашь словами:       — Жить всей твоей семейкой вместе изначально было опасно. Теперь молись, чтобы спиногрызов не переубивали, пока нас нет.       Гаражи ведь надежное место, верно? Луна молчит, даже когда Артемий закидывает к ней голову.       Чуть опосля с тройки слезает их небольшой отряд. Хан, Ноткин и Лара уже обряжены в армейскую форму, на их плечах болтаются только накидки: чтобы не вызывать вопросов у случайных прохожих по дороге. И, куда ж без этого, каждый смотрит на Данковского искоса.       — Здоров, — кивает Артемий. Но никто ничего не говорит. — Он это — свой. Обознались мы.       — А документы? — спрашивает Лара.       — Пани Равель, — или товарищ поручик? — позвольте сказать, я не сомневаюсь в ваших способностях как агента контрразведки, — тут же сдержанно-учтиво завел Данковский. Ну точно бывший дворяшка. — Произошла роковая ошибка, заключающаяся в изначально высоком расположении генерала Блока к моей персоне. Однако все мои действия были направлены только во благо моей партии. И теперь во благо нашей общей миссии, к которой я изволю присоединиться.       — Задам вопрос по-другому, — вздохнула она. — Артемий, ты доверяешь ему?       А. Ой. Нет, нейротоксин все еще не вытравился.       Артемий смотрит Данковского: тот все еще бледный после черной пули, нервно прикусывает губу, сам не замечая.       — Да. Доверяю.       Лара кивнула.       — Тогда переодевайтесь и идем.       …Это странно, но у Артемия нет чувства, что он идет на смерть. В отличие от того же самого раза, когда шел убивать Аглаю, ему не кажется, что он умрет. Хотя ситуация в разы опаснее. Многократно. Много-много. То ли у Артемия страх как явление отбило, то ли погода сегодня летная.       В голове звучит голос Аглаи во время проработки плана.       Каждому из вас. Отведена роль. Разведка. Исполнение. И…       Артемий накидывает, чтобы не раздеваться, шаровары прямо поверх штанов. Напяливает фуражку с отодранной кокардой.       Приманка. Самое опасное. Отвлечь врага.       В землянке особо не развернешься, особенно с пыхтящим Данковским под боком. Поэтому маузер за пояс он заправляет не так пафосно, как хотелось бы.       Идете в таком порядке. Вперед — разведка. Потом. Приманка. Последние, дальше всех. Исполнители. Должны безопасно перенести бомбы по проходам.       Шинель с заплаткой. Артемий думает, что надо не забыть поблагодарить Лару за его маленькую хотелку. Надевает без лишних вопросов.       Разведка — Лара.       Она заходит согласно плану и ориентируясь по луне на время, когда они уже почти оделись. Коротким кивком желает удачи, а после ее фигурка скрывается в черной глотке прохода. Фигура, точнее. Бинты тщательно скрывают грудь, а чуть великовато ушитая форма убирает любые женские признаки.       Приманка караулит вход в проход. Если разведка продвигается успешно. Лара зажигает каждые сто метров фонари.       Данковский и Артемий убеждаются, что в землянке их вещи спрятаны достаточно тщательно, а конюх на тройке уехал на всех парах. На прощание им машут Хан и Атаман. А ведь утром у них стоит поезд в Столицу. Помнят ли?       Приманка — Бурах. Идет вслед разведке. Когда дойдет до выхода. Оставляет пометку. В виде знака креста. На люке.       Уже в проходе Артемий надевает маску. Дышать через нее тяжело. Они все резко обезличиваются — становятся одинаковыми солдатиками. Данковский и вовсе выглядит в ней как-то жалко, идя по сырым, наполовину деревянным коридорам почти понуро. Воняет в них страшно.       Не думая, Артемий берет его за локоть — обращает внимание к себе. Из деревяшек лезет сороконожка, сзади уже осторожно, по шажочку спускаются Хан и Ноткин, и, до того как они слезают в переход, Артемий быстро, но крепко сжимает ладонь Даниила в своей.       Данковский выглядит бодрее.       Исполнители — Каспар и Ноткин. Самая важная часть. Каспар идет в оружейную. Ноткин — ангар. Задача — подложить как можно больше бомб. Быстро поджечь фитили. Покинуть здание. Вместе с Ларой. Если тоннель завалит.       Карта базы, начерченная Ларой и ее войском, отдает каким-то неожиданно нежным душком в мрачной подземке. Артемий боится. Боится сильно — но не смерти, а того, что похуже.       Если он не выберется.       Это всё. Изучите все планы и задачи. Подготовка — два дня. Есть вопросы? …Как будет называться. Операция?       Ни один фонарь не пропущен. Они добираются до люка быстро и безотказно, как давно не бывало. Только перед выходом Артемий перекидывается взглядом с Данковским: готов, не готов?       Как будет. Народная медицина на степняцком?       Кивает. Краска на люке, крест и яркий свет над ними — это то, что их ждет.       «Улсин эмнлг»… отлично. Удачи вам. И помните. Действуйте. Строго. По. Плану.       В сракотань всё летит сразу же и бесповоротно, как только они оказываются ни много ни мало в толчке.       Смрад настолько беспощадный, что им посочувствует даже последний приграничный клоповник и целая плеяда самых мужественных воинов всех времен и народов. Данковский, например, к таким не относится: автоматной очередью бьет с таким нахрапом каким-то западнореспубликанским матом, что у соседнего срущего солдата волосы встают везде, где не надо, с испугу.       Картинка: Данковский — матершинник, каких только видывал свет и все его сапожники.       — Да шуруй, твою мать! — чисто на имперском кроет его Артемий, толкая застопорившуюся задницу Данковского вперед.       Они выкатываются самым идиотским подарком на Октоберфест, только без октября, пива и сушеной селедки. Пару секунд смотрят друг на другу. Как там? Финита ля комедия. Секундантом выступил Артемий в неравной дуэли солдата в позе орла и осрамленного по самые гланды Данковского. Выстрелил первым, закономерно, последний.       — Почему она не сказала? — прошипел Данковский, отряхивая с себя запасы с целой роты.       — А что бы сделала? Записочку оставила? — Артемий оттирался менее агрессивно — ему и досталось меньше, не первый лез.       Снова ноль внимания к шутке. А Артемий старался. В любом случае ситуация хреновая: они в уличном толкане, то есть в самой уязвимой позиции. С первых же секунд обратили на себя внимание выстрелом. А еще у Даниила клинит мозги на черной пули и дерьме, в которое он вляпался.       Стоило не забывать, какие на Артемия хрупкие душевные организации возложены. Особенно если эта самая организация замечает на шинели Артемия злополучную заплатку.       — Это что? — взъелся он.       — Отметка, — честно отвечает Артемия. — Ты ж говорил при первой встрече, это знак отличия отряда. Вот я и попросил поставить на нужном месте. Форма-то и маски у всех одинаковые.       Сейчас его пристрелят. Он ляжет вместе с солдатом на дне деревенского сортира — и это действительно будет хуже смерти. Но Данковский пока просто хрустит пальцами (Артемий уверен, что та же мысль посетила и его) и пока достает маузер.       — Позже взыщу. Ты говорил, что у них есть мотострелковые войска. Где бронетранспортеры на карте?       Артемий незамедлительно тыкнул. Предчувствие при этом посетило хуже, чем при черной пуле.       — Отлично, — рыкнул? усмехнулся? прошипел? Что означала эта эмоция?       Его самые худшие опасения.       Данковский выбил сортир с ноги, поднял над головой маузер и предупредительно выстрелил весь магазин.       — МОРДЫ В ПОЛ, РУКИ ВВЕРХ, ОКТОБЕРФЕСТ ОТМЕНЯЕТСЯ!       Группки полупьяных солдатов вокруг костров на площади бывшей стоянки степняков испуганно крякнули и действительно уткнулись едальниками в грязный снег. Те, кто уже успел напрячься и осторожно подобраться к туалету, оглушенные, подняли руки. В этот короткий промежуток времени Данковский бросился наутек. Артемий — за ним.       — Нам хана, — запыхивался Артемий, перелетая через балки, стропила и косые деревянные постройки. Где в них Блок? Имел ли смысл переть против него? Данковский вот не думал — он мчался. Пристреливал на ходу подвернувшихся доходяг. Вскоре прозвучал первый выстрел от солдат — пуля промчалась далеко, и все же говорила это. Крупными жирными буквами. Прямо на лбу выводила страшное слово:       ХАНА.       Они бежали, отстреливались, перепрыгивали через кострища, а постройка для техники, казалось, не приближалась. Походя Артемий задней мыслью отмечал: что за бред. Почему ставка, нынешняя военная база генерала Блока — кучка надравшихся солдат и деревянных халуп посреди степи? Понятно, что большее и не построишь и не перевезешь. Неужели им настолько важно захватить Нижний и Рельск?       Влетев прямо в дверь, Данковский кубарем закатился в темную пристройку. Артемий — опять следом. Захлопнул дверь, еле переводя дыхания. За шумом собственной крови в ушах не услышал, как дерево треснуло, пропуская под рукой свистнувшую пулю.       — Ха… ха, так. Теперь нам нужен транспорт, — пропыхтел Данковский.       — Ты сбрендил.       — Мы повысим шансы на выживаемость, — развел руками он. Артемий тьфукнул.       — Да тебе и на смерть как-то фиолетово. Бессмертным себя возомнил.       Чтобы ввернуть колкий комментарий, Данковский наверняка уже открыл рот, но что-то его остановило. Артемию — плевать; он пошел вдоль колонн машин и грузовиков, лихорадочно припоминая наставления Лары. И тогда увидел это — их пропуск отсюда. Постучал по рулю, прощупал колеса. Бак залит. Там же начиркан символ креста.       — Садись, — бросил Артемий, доставая Ларин ключ.       Данковский не очень уверенно залез — надо же, где хваленая смелость? Хотя и у Артемия не сказать чтобы смелость — просто голову срывает настолько, что впору ей украшать чей-то бампер. Он заводит мотор, неуверенно примеряясь к странной посадке и множеству приборов. Выбора особого нет. Зверюга рычит, тарахтит труба выхлопа. Артемий на пробу жмет несколько раз на газ — работает, пошла, дорогая. В двери долбятся солдаты. Транспорт ревет на полную мощь. И на секунду остаются только эти два звука: газ, дверь. Газ, дверь. Газ, дверь.       Как только дверь пристройки выламывается, Данковского и Артемия подбрасывает на металлическом монстре.       — Артемий, ты умеешь водить мотоцикл?!       — Получил права на трактор в пять лет.       Газ.       BMW R75 давит мигом несколько солдатронов. В воздух взметаются кровь, патроны, чьи-то крики, десятки рук, пистолеты и винтовки, пахнет кисло-сладко безумием, и под колесами застревает несколько осколков костей. Данковский вытряхивает весь дополнительно прихваченный боеприпас — пистолет-пулемет и несколько лимонок. Они хреновы летуны — разрезают пространство военной базы, чудом не застревая в снегу. Артемий крутит руль ревущей дуры, Данковский стреляет из коляски по всему подряд, и на них летят дивизиями то с винтовками, то с кружками пива.       Их окружают ободранные блоковцы. Разом мотоцикл встает прямо в центре опасного круга. Безвыходная ситуация. ХАНА — думает Артемий и тогда откоблучивает невероятный финт ушами. Выкручивает руль, буксуя задним колесом, и в еле-как контролируемом заносе по наледи кричит:       — Хуярь!!!       Дважды повторять не нужно — Данковский выдергивает чеку и бросает гранаты в блоковцев. Вспышка, свет и темнота в глазах — их подрывает вместе с мотоциклом.       Что происходит.       Искры. Падающий снег. Боль в боку. Заливает, заливает что-то.       Что происходит что происходит.       Через кружащуюся башку. Через волны тошноты. Пока он лежит в луже чьей-то крови. Оторванная рука перед глазами. Артемия хватает ужас, он пытается оглянуться, но тело не слушается.       Чтопроисходитчтоприосходитчтопроисходит.       Резкий запах бензина. В глазах то темнеет, то светлеет. Оглушило, твою мать. Писк в ушах. Они все — пустое, когда Артемий видит струйку бензина, вытекающую из разваливающегося бака.       Три, два.       Артемия как током пронзает. Он находит отлетевшего спиной Данковского, хватает и прыгает настолько, насколько хватает сил.       — Ложись! — визжат где-то сзади.       Один.       Ударной волной от взрыва их снова куда-то подкидывает. Они летят. Каша в голове, каша на базе. Снова падение, снова колет в бок, противный писк в ушах, усталость в теле, красные круги в глазах, желание выблевать внутренности, отдаленные крики, запах паленого в носу, хаос, мысль режется, мысль рвет, болезнь шепчется у самого мозга, сворачивает, тянет, выворачивает наизнанку, хуже некуда, холодно, холодно, земля уходит из-под ног, сознание отваливается, тепло в руке.       Несколько раз Артемия поднимает из черных волн небытия, но он не понимает, почему идет. Кажется, он уже не должен. Идти. И жить. Ха. Мысль — как азбука Морзе. Как по точкам. Точка, линия. Точка, линия. Ничего.       Он умирает?       — Ну же, ну же, Тём, — молит Данковский. Чего? Это точно он? А он сам — точно Артемий? Пытается открыть глаза. Маски на лице. Нет.       Вдруг из всепоглощающей тьмы выходит картинка. На две секунды, не больше. Грязный снег, пылающие деревяшки. Данковский — тащит его на себе. Почему-то хочется улыбнуться. Мол, не парься. Не помру. За себя бойся.       Но его снова отрубает.       И вот теперь, кажись, уже навсегда.       …       …       …       — Ты уже всё?       …       — Да ладно, столько бултыхаться. И так просто помереть? Мне нравилось смотреть, как ты пытаешься не утонуть. А вода такая теплая, дно притягательное. Плевать на тело, ты же хотел сюда попасть не из-за физической усталости. Тяжело нести крест отца, да?       — Ага.       — Мне тебя жалко, Бурах. Фамилия твоя как удавка на шее. За долгами не видишь будущего. …А он, знаешь, сильно беспокоился о тебе. Ты не видел, верно, как твою тушу тащил по руинам.       — Знаю. Передай спасибо ему. Хоть порой психует и творит что в голову взбредет, неплохой он мужик. Жалко, что сойтись не смогли. Как там, Каспар и Ноткин выполнили свою задачу?       — Куда уж они денутся! Вы хорошо отвлекли на себя внимание, прямо с огоньком. Ха-ха. Но почему ты спрашиваешь об этом у меня? Лучше спроси сам.       — Как? Погоди, твой голос… Клара?       Артемий раскрыл глаза, щурясь от яркого света. Яркого по сравнению с длительной темнотой. Тонкие ручки поднялись с груди, и он почувствовал, будто какой-то белый свет проходит через тело. Хмурясь, он ощупал себя. Шинель и свитер были сняты, боль в боку прошла — ого, его что, продырявило там? По левой части тела все еще ползли наросты Язвы — те, которые не успел отмыть после доз тинктур. И всё это добро было выставлено на обозрение перед склонившимися Кларой и Даниилом.       Оба оглядывали его с таким видом, будто он лежал в коме несколько месяцев.       — Ну вот, как новенький, — улыбнулась Клара.       Как ни странно, Клара за три года не выросла нисколько. Словно она спала несколько лет. Отросли только волосы ниже плеч, резко выделяясь из-под шапки, да юбка как будто сама собой вытянулась — из короткой обратилась в длинную и шерстяную, изменила цвет. Куртяху застегнула. А так — совершенно тот же человек. Немного пугает, учитывая, что в последний раз, когда они виделись, ей было пятнадцать.       Из-за ее плеча нахмуренно смотрел Данковский.       — Ты же с ним ничего не сделала?       — Кроме как вызвала с того света — ничегошеньки. Хотя пыталась эту его болячку Снежную вылечить — ни в какую.       — Охренеть, — уронил, не зная, что сказать, Артемий. — Я что, взаправду умер?       — Был в шаге от этого, — хихикнула Клара. Данковский за ее спиной прерывисто выдохнул.       Не веря ничему вокруг, Артемий оглянулся. Они находились в каком-то не взорванном ангаре. В нем стоял один-единственный самолет, готовый ко взлету. Рядом пустое пространство — явно под второй. Точно. Здесь должны были сбежать Лара, Ноткин и Каспар, если проход завалит.       Что-то рвануло за стенами. Раздались крики и пулеметные очереди. Нападение Аглаевских болванчиков? Получается, они в самом сердце боевых действий.       — Ты разве не наш враг? — спросил Артемий, смотря на Клару. Она уже встала с корточек и довольно вышагивала по ангару, высоко-высоко поднимая носки берцев.       — Я никого не считаю врагом, — улыбнулась она. — Мы же… как его. Коллеги, верно? Вместе спасали Город, вместе проиграли песчанке. Не могу же я остаться в стороне. А товарищ Данковский так отчаянно тащил тебя через всю базу…       — Хватит. Спасибо, Клара, — остановил ее Даниил. Он вздохнул. — Нет, правда, спасибо.       — Вот уж правда, — благодарно кивнул Артемий.       Еще рвануло. И еще. Сплошными очередями носились войны за стенами ангара. Вернуться до подземных проходов теперь было невозможно. Тут в лицо Артемия прилетела какая-то куртка. Шевретка.       — Оденься. Твоя старая одежда сейчас в таких лохмотьях, что смотреть больно. А насчет этого, — Данковский показал глазами на Язву, — дома поговорим.       Какая святая уверенность, что они выберутся из этого ада. Но Артемий все же оделся. Данковский прошел внутрь самолета — похоже, их единственного шанса сбежать. Самого ненавистного из всех возможных — что-то внутри задрожало при последнем воспоминании, как он взлетал в воздухе.       Где-то у ворот жались перепуганные механики. На них гаркнул вылезший на секунду Даниил:       — Открывайте!       И те завозились. Артемий неуверенно потоптался, хватая выпавший из порванной шинели несессер. Как знал, что пригодится, — и уже приготовился войти в самолет, как его окликнула Клара.       — Гаруспик.       Он замер. Давненько его так не называли.       — Удачи. И… попроси за меня прощения перед Ларой. Она же из-за меня приняла решение сбежать.       Это ж как так нужно было поссориться, чтобы целый батальон дезертировал? Артемий кивнул и вошел. Вот здесь его и херакнуло паникой. Необъяснимый ужас окатил с головой — это что, такие побочки от лечения Клары? Нет, так колотить не может при виде внутренностей самолета, напоминающего тот, в котором уже бывал Артемий. Кабина пилота — в ней возился Данковский, доставая контрольные карты, справочники и любые бумажные заметки. Ха-ха, инструкция «Как научиться управлять самолетом за пять минут».       Они не смогут. Не справятся. И упадут. И.       — Ты же понимаешь, что мы не полетим?       — Меньше слов, коллега. Главное — верить в себя, — как он полностью уверен, ха-ха… да мы же сдохнем. — Я немного, но летал. Ты — изучал документацию. Всё не так плохо.       Такое мышление бывает только у людей, полностью смирившихся со своей смертью. Хотя Артемию уже приходилось умирать — вот только что. Это отстойно.       Недоверчиво Артемий сел за кресло второго пилота, натянул ремни безопасности. В прошлый раз выстрелил как раз сюда. Чего ж его так корежит? Нервная система летит точно так же к черту, как и они скоро полетят. Штопором вниз.       Кинув Артемию контрольную карту, Данковский тоже упал в кресло. У Артемия снова — щелчок. Конкретно это — Язва стрельнула, а не паника. А Данковский говорил, что не видел, чтобы Артемий чего-то боялся. Вот его два главных страха — Данковский и самолеты. А насчет всего остального — параллелепипедно.       Пункты карты шли один за другим. Крутился пропеллер. Ан-2 постепенно двигался на открывающиеся ворота, а в воротах — ад. Нет, Артемий их погубит точно так же, как мог бы погубить Данковский своими истериками. Но как это убрать? как это убрать? как это убрать? Взгляд упал на кинутый рядом с креслом несессер.       «Как вам мой дыбоин? Синтезировано на слезах загадочного зверя "бэкер", пиве и ЛСД! — говорил Андрей. — Эффект улетный, всё познаешь».       Вот оно, выруливая педалями, думал Артемий, решающий фактор, как они полетят. Он быстро вдохнул — жмыхнуло в башку знатно. Как прочистился и загрязнился одновременно. Зрачки ощутимо расширились, кровь забежала по венам быстрее. Артемий незамедлительно передал агитку с порошком Данковскому. Тот удивился.       — Не откажусь. Хотя тебе и твоему страху полетов понадобится больше.       — На «вы», Данковский, — усмехнулся Артемий. — На «вы». Сами же говорили.       Набрав скорости, самолет оттолкнулся от земли — и они полетели — и они растворились в ощущениях тающего в слизистой порошка. Далекие-далекие бомбардировщики, дальше штурмовиков, императорских свеженьких Спитфайров, дальше танков и бойцов, там, где находилось депо Нижнего, сбрасывали свое добро на «Троянские поезда». По СПУ передавали сообщение: «Атака на эшелон бывшего генерала Блока. Фиксация полного уничтожения — двенадцать минут восьмого утра», а они смотрели на воздушную рябь облаков. И всё казалось таким пустым и простым одновременно. То, что их еще не сбили. То, что они еще здесь. Живые. Далекие. Призраки прошлых себя над полем боя.       А небо всё так же высоко. Связь по СПУ на несколько секунд прерывается белым шумом, долго устанавливается. И потом вдруг заводится голосом Клары:

— В степи авроксы грохотали,

Термитцы шли в последний бой,

А молодого бакала-а-авра

Несли с пробитой головой.

      Артемий и Данковский переглянулись. Сюр. Их жизнь один сплошной сюр.

— По Горнам вдарила болванка,

Прощайте Виктор и Судья,

Всего два трупа-а-а у Собора-а,

А слез и воплей дохуя.

      Впереди летит такой же Ан-2. Данковский и Артемий его явственно не догоняют, но оба прекрасно видят, как из самолета один за другим выпрыгивают три фигуры. Несколько невыносимо долгих секунд — и парашюты Лары, Каспара и Ноткина раскрываются.

— Термитник пламенем объятый

Вот-вот провалится к чертям,

А жить так хоче-е-ется ребятам,

И детям Бодхо, и червям.

      Они пролетают над разбомбленными домами, над старым Городом. А там, под ними, болтается женский труп на веревке — Женский батальон хорошо постарался. Реалистичную подмену нашли, чтобы все отныне считали, что Лары больше нет. Теперь она будет свободна. Теперь она не агент контрразведки и не солдат Армии. Просто Лара Равель, добрая подруга детства Артемия. Всё так, как она хотела.

— И полетят тут телеграммы

Коллег и Власти известить,

Что он в Столицу-у-у не верне-е-ется

И не приедет погостить.

      Под ними вьется ниточка Горхона. И тогда Артемий понимает, что совершенно не читал, как посадить самолет. Худо-бедно еще подняли, а как посадить — ну, тут полномочия всё. Взгляд Данковского аналогичен. В прострации.       — Прыгаем? — совершенно не беспокоясь, спрашивает Артемий.       — А что остается?       Даниил усмехается и идет на снижение.

— В углу заплачет Самозванка-а-а,

Смахнет слезу Бурах-шельмец,

Никто в Столице-е-е не узна-а-ает,

Каков Данковского конец.

      — Не будет ни у Данковского, ни у Бураха-шельмеца конец, — буркает Даниил перед прыжком и берет Артемия за руку. Сюр. Полнейший сюр. Артемий смотрит на Данковского в открытом люке летящего самолета. Оба под порошком, уже успели чуть не помереть. Самолет кренит вбок без пилотов, а Артемий впервые за очень большой срок искренне и счастливо улыбается. Он правда рад. И правда счастлив, что таким ужасным, невообразимо кривым образом сложилась судьба. Данковский дарит ему улыбку в ответ, делая шаг в пустоту.       Будь что будет, только если вместе с ним. Среда, 8-е февраля. Два часа после серии ударов по Нижнему.       — Ты же понимал, что шанс вправду упасть в воду с учетом ветра был минимален? — ворчал Данковский, выжимая на ходу несчастную шинель. После такого уже однозначно пойдет на выброс.       — Бегите быстрее лучше. Простынем же мы после такой купальни… — пыхтел Артемий.       — Я тебя умоляю, только без этого «вы», — закатил глаза Данковский. Артемий коротко посмеялся.       Кровь кое-как приливала к конечностям, как бы они ни старались бежать. Холодило жуть просто. Пробежка по степи вдоль берега реки выдалась бодрая, на благо что недалеко от города спрыгнули. Удобно же это — на самолетах летать, особенно если знать, как приземляться. Они не знали.       Теперь мимо мелькали расплавленные бомбами составы. Депо подорвали быстро и гладко, все подозрительные объекты были стерты с лица земли. Артемий и хотел бы порадоваться, но у него вода в башмаках то хлюпает, то в рыхлый лед превращается, да и горло начинало першить. А в планах было еще самое важное и последнее дело, после которого хотя бы на несколько дней он мог отправиться на покой — болеть и молиться, что дело не дошло до пневмонии.       Кряхча, запыхиваясь, спотыкаясь о рельсы, они оббежали тарахтящий пассажирский поезд и влезли на платформу. Несколько людей испуганно отшатнулись от них. Артемий не рассчитывал, что после бомбежки запланированный рейс в Столицу на десять утра действительно будет.       — Какой вагон?       — Десятый, — припомнил Артемий билеты.       Честно говоря, он бы и сам был не прочь оказаться в поезде. Но такой роскоши ни Даниил, ни Артемий не могли себе позволить. Толпа провожающих уже махала платками в окна, из которых торчали бесконечные руки, на платформе яблоку было негде упасть. Они шли и шли, протискиваясь между людьми, считали вагоны. Запах мазута щекотал ноздри, головной вагон сердито тарахтел.       Когда они нашли Каспара и Ноткина, прошла как будто целая вечность. Парни стояли у самых дверей в вагон. Проводник что-то бухтел, что поезд уже отходит. Пацаны не глупы — конечно же, полностью не обращали внимания на проводника.       Артемий, уже не рассчитывавший, что ему удастся попрощаться, поднял руку, как вдруг Данковский шикнул, показывая подбородком: «Ну же, приглядись!»       Каспар держал руку на плече Ноткина и внимательно смотрел ему в глаза. Казался невыносимо тоскливым. Как и Ноткин — пусть тот и улыбался одними уголками губ.       — Ты… точно не поедешь?       — Нет. Я не могу. — Ноткин оглядел глазами вокзал, платформу. — Наверное, я просто испугался, когда брал билеты.       — Тоже? — со смешком сказал Каспар. Ноткин кивнул.       — Боялся увидеть, как дом поглощается чумой. А потом его сжигают.       Они помолчали. Проводник снова бухтел: «Дорогие пассажиры…» А Артемий видел: эту тонкую Линию между ними, связывавшую людей. Она дрожала, но не как натянутая до предела и готовая порваться. Как та, что ни одно расставание не порвет, никакие версты и города.       Ноткин снял с руки болтающийся поводочек. Короткий. Протянул Хану.       — Чтобы не забывать.       Дрогнула. Каспар, не выдержав, крепко обнял друга, и скрытая слеза прочертила дорожку по его щеке. Столько пережили. Горхонск, склоки Многогранника, детские войны, бомбежку, голодные годы. Как много повидали на своем веку: работая в отряде для наружного наблюдения, взрывая технику Блока, прыгая с парашютом, и вот теперь они здесь. Тепло легло в руку — Данковский незаметно взял его ладонь в свою. А впрочем, плевать. Будут видеть их другие люди — и пусть. Артемий посмотрел ему в глаза, перевел взгляд на Хана и Ноткина. Все они многое пережили. И сегодня. И за эти три года. И за всю жизнь. Но они все еще здесь, крепко стоят ногами на земле.       Ноткин неуверенно поднимает руки, кладет на спину Каспара. Крепко-крепко прижимает к себе, утыкаясь носом в плечо, выстрел, тоже пускает слезу.       Нет.       Стойте.       Какой еще выстрел.       Дыхание резко тяжелеет и падает. Падает. Щелчок в ушах — мира не существует. Нет звуков. Нет криков. Нет Каспара — с кровью на лице. Не своей. Нет. Ноткин с простреленной головой разом обваливается на него, как потерявшая ниточки кукла.       Нет нечеловеческого вопля ужаса, Каспара не раздирает на части при виде повалившегося на колени трупа. Не треплет его бессильно по плечам, не тормошит.       Артемий, будто в замедленной съемке, поворачивается в сторону, откуда раздался выстрел. Люди в ужасе разбегаются, мельтешат и мешают. И среди них стоит мужчина в инквизиторском костюме, сжимающий в руке револьвер. От дула отходит струйка дыма.       Щелчок. Ничего не слышит. Ни-че-го. Но даже Артемий знает, что говорят шевелящиеся губы человека.       Черная пуля.