Сквозь дождь и тьму

Гермиона медленно открыла глаза, ожидая увидеть собственный потолок. Но вместо этого взгляд упёрся в округлый купол, выложенный грубым камнем, словно она спала в башне старого замка. По стенам медленно ползли синие отблески какого-то источника света. Гермиона резко поднялась, и мир качнулся. Она сидела на узкой, удивительно удобной кровати, покрытой шерстяным пледом. В нос ударил запах сухих трав и старого дерева, тот самый, который всегда чувствовался в отделениях Хогвартса. Она провела рукой по ткани, убедилась, что она настоящая. В груди что-то холодно сжалось. Это не её квартира. И не академия. Она спустила ноги на пол и тут же услышала хрипловатый голос, тот, что она могла бы узнать даже во сне. — Кажется, мы умерли и попали в какой-то необычно уютный вид чистилища. Гермиона обернулась. На соседней кровати, лениво вытянувшись лежала Беллатрикс. Волосы её рассыпались по подушке, а лицо было странно спокойным для человека, который очнулся не в своем доме. — Это не смешно, — отозвалась Гермиона. — Где мы? Беллатрикс осмотрелась. Взгляд её скользил по стенам, по каменному своду, по широкому световому полотну над дверью, через которое сочился свет. Она медленно села, провела ладонью по простыне, будто проверяя текстуру. — Если бы я знала, — произнесла она, — я бы сделала здесь менее безвкусное оформление. Гермиона сжала губы: — То есть ты хочешь сказать, что не имеешь к этому отношения. Беллатрикс подняла бровь. — Грейнджер, если бы я похищала тебя, ты бы проснулась в комнате с книжным стеллажом, камином и столом, заваленным отчётами. Причём половина была бы уже подписана. Гермиона хотела возразить, но слова застряли. Комната, если это вообще была комната, выглядела как нечто между лечебным крылом и гостевым покоем в замке, где никто давно не жил. Она встала и прошла к двери, тяжёлой, дубовой, с ручкой и какими-то рунами вокруг. Потянула но та не поддалась ни на миллиметр. Беллатрикс наблюдала молча. — Это похоже на магическую адаптационную зону, — медленно сказала Гермиона, глядя на узоры. — Старый тип. Не для плена, а для временного удержания, скорее всего. — Чтобы те, кто внутри, не ушли, пока не… — Беллатрикс задумалась, прищурив глаза. — Пока не поймут, что от них требуется. Гермиона обернулась резко: — Ты говоришь это так, будто знаешь конструкцию. — Потому что знаю, — спокойно ответила Беллатрикс. — Я помогала строить подобные места когда-то. Для реабилитации тех, кто… запутался. Девушка вернулась к своей кровати и села, а после небольшой тишины продолжила: — Значит, кто-то решил, что мы запутались? Беллатрикс чуть наклонила голову, изучая её, но ответа от неё Гермиона не дождалась. — Ты думаешь, что кто-то решил за нас? — не унималась Грейнджер. — Я думаю, что если бы это был враг, здесь не было бы тёплых пледов, удобных постелей и света, который не бьёт в глаза. Я думаю, что это кто-то, кто считает, что имеет право вмешиваться. Беллатрикс хмыкнула коротко, едва заметно. — Звучит как она. Гермиона замерла. — Исаура? Беллатрикс вытянула ноги, опираясь на руки за спиной: — Её почерк: изоляция, безопасность, психологическая провокация. Гермиона невольно рассмеялась, вышло слегка нервно. — Как мило. Похищение во имя благих намерений. Беллатрикс поднялась и подошла к её кровати, и не спрашивая разрешения, села рядом. Даже без плаща, в простой рубашке, она умела занимать пространство так, что воздух вокруг чуть менялся. — Если это Исаура, она не спрашивала разрешения, потому что знала ответ. Гермиона встретила её взгляд: — Что за ответ? — Вы обе бы отказались. Гермиона слегка отсела, не выдержав близости. — Значит, теперь мы просто… сидим и ждём? — Не думаю, — ответила Беллатрикс, оглядывая стены. — Здесь есть задача. Дверь откроется только когда мы её решим. — И какая, по-твоему, задача? — Ты когда-то сказала мне, что самое трудное — это признать очевидное. — И что ты предлагаешь признать? Беллатрикс посмотрела на неё долго, так, будто ответы были проще, чем вопросы. — Что мы обе здесь не случайно. И что из всех мест, куда можно было запереть нас двоих, кто-то, даже если это не Исаура, выбрал самое мягкое. — Тогда придётся найти выход. — Или, — тихо сказала Беллатрикс, — понять, зачем дверь закрыта. И впервые за долгое время в груди Гермионы кольнуло не раздражение а страх того, что она уже знает ответ, но не готова его произнести. Беллатрикс вернулась на свою кровать, вытянулась, положила руки за голову и не скрывала того, что смотрит на Гермиону не отводя взгляда. Гермиона ходила по комнате, останавливалась, трогала стены, шептала что-то себе под нос, пробовала руны на прочность. — Ты выглядишь так, будто тебе выдали невыполнимое домашнее задание, — лениво заметила Беллатрикс. Гермиона не посмотрела на неё. — Если бы мне выдали невыполнимое домашнее задание, я бы его сделала. Это называется подход. Беллатрикс едва слышно фыркнула. — Точно. Ты же однажды написала дополнительные сорок девять сантиметров к эссе по гербологии просто потому, что не смогла остановиться. Гермиона застыла. — Откуда ты…? Беллатрикс провела пальцем по краю подушки, взгляд её стал чуть рассеянным. — Слизеринская башня была как сито. Всё, что происходило у Гриффиндоров, доходило до нас. Твой абсурдный перфекционизм обсуждали даже первогодки. Гермиона тихо выдохнула и будто снова вспомнила, что стоит в ловушке, а не в кабинете на экзамене. Она отвернулась и двинулась дальше, осматривая стык стены и пола. Камень был старый но гладкий. — Ты уверена, что это магическая адаптационная зона? — спросила она, не оборачиваясь. — Абсолютно. — Беллатрикс зевнула, как будто разговор касался погоды. — Видишь эти полосы света? Они не просто тут для освещения, они считывают тебя, твоё поведение и как хорошо ты справляешься с тем, какая стоит задача. Гермиона подняла голову. Синие отблески действительно тянулись по стенам, но теперь показались ей не освещением, а линиями. — Если кто-то попытается разрушать то магия подстроит препятствие. Если кто-то попытается убежать, оно замедлит твои шаги. И если двое пытаются вести себя так, будто их здесь нет, то магия будет сталкивать их до тех пор, пока они не заметят друг друга. Гермиона фыркнула. — Это звучит как издевательство. — Добро пожаловать в терапевтическую магию, Грейнджер. Гермиона прислонилась к стене, потеряла терпение и тихо ругнулась себе под нос. Беллатрикс приподнялась на локтях. — Ты ругаешься. Значит, начинается самое интересное. Гермиона обернулась, взгляд стал резким. — Для тебя всё игра. — Не всё. Но эта комната? Да, она игра с правилами. — Беллатрикс ткнула пальцем вверх. — Нас здесь держат не потому, что мы опасны. Возможно нас к чему-то хотят подтолкнуть, а если всё-таки Исаура, то у неё точно свой план на этот счёт. Гермиона снова прошла к двери, прикоснулась к руне. На этот раз она отреагировала лёгкой пульсацией. — Видишь? — сказала Беллатрикс. — Она чувствует, но не открывается, то есть ждёт. — Чего? — раздражённо. Беллатрикс перевернулась на живот, опустив подбородок на руки. — Ждёт, когда кто-то из нас сделает шаг дальше, чем просто умный комментарий. Гермиона бросила на неё косой взгляд: — Поддержка у тебя та ещё. Гермиона вновь наклонилась к стене, ища шов. Магия гудела едва слышно. Беллатрикс смотрела на неё молча, несколько минут, потом она вдруг сказала: — Ты сейчас ведёшь себя как в седьмом году, когда отказывалась идти спать, пока не доведёшь расчёты защитных чар. Гермиона чуть заметно вздрогнула от неожиданного сравнения. — Тогда было важно. — Тогда ты пыталась не думать о чём-то важном, — поправила Беллатрикс спокойно. Гермиона резко выпрямилась. — Ты не знаешь, что тогда было важно. — Знаю больше, чем ты думаешь. Гермиона отвернулась, но руна на двери приглушённо вспыхнула, едва-едва. Она обернулась к ней, нахмурилась. — Она реагирует на разговор, — негромко сказала Гермиона. — На настоящее, а не на твои умные обходные манёвры, — уточнила Беллатрикс. — Ты утверждаешь, что я манипулирую ситуацией? — Утверждаю, что ты пытаешься её решить, не находясь в ней. — Беллатрикс смотрела без издёвки, просто констатируя. — А тут так не работает. Гермиона прошла к соседней кровати, не к Беллатрикс, а просто ближе, чем раньше и опустилась на край матраса. Беллатрикс, будто не прилагая усилий, слегка приподнялась. — Вот так уже ближе к тому, чего ждёт это место. — Прекрати говорить, будто здесь есть инструкция, — раздражённо бросила Гермиона. — Её нет. — Беллатрикс чуть улыбнулась. — Но в таких зонах всегда есть наблюдатель. Гермиона посмотрела на потолок, как будто пытаясь уловить взгляд. — Думаешь, Исаура следит? — Не уверена. Но кто-то, кто знает нас обеих, точно. Гермиона прошлась взглядом по камню, по свету, по кроватям. — Значит… если это испытание, то его цель заставить нас взаимодействовать? — Нет, цель заставить нас перестать делать вид, что нам лучше молчать чем разговаривать. И как только эти слова прозвучали, свет вдоль стены изменился, не ярко, но достаточно, чтобы Гермиона заметила. — Хорошо. Допустим, мы должны… говорить. О чём? О погоде? — Ты уже говоришь. — Беллатрикс подняла бровь. — Значит, процесс начат. — Ты невыносимая. — Ладно. Если нас здесь удерживают до тех пор, пока мы не перестанем молчать, что мешает просто пересидеть всё? Я могу молчать неделю. — Я знаю, — Беллатрикс слегка улыбнулась. — И я тоже. — Поэтому нас здесь держат вместе. — Если бы ты была одна ты бы молчала, если бы я была одна я бы делала тоже самое. Но вместе мы раздражаем друг друга достаточно, чтобы процесс сдвинулся с места. Но прежде чем Гермиона успела ответить, она услышала лёгкий шелест, как будто за стеной прошёл ветер. На столике у дальнего окна появилось что-то тонкое, полоска ткани или пергамент. — Что это? Они обе подошли, инстинктивно рядом, хоть шагов десять назад держались на расстоянии. На гладком дереве лежала узкая лента пергамента. Пустая. Но края были исписаны знакомыми символами, старые руны активации, те, что использовались в учебных госпиталях. Гермиона изучала их, наклонившись. — Это… датчик? — Точно, — Беллатрикс мягко. — Он реагирует на поведение внутри комнаты. Его появление знак. — Знак чего? — недовольно. — Что мы сдвинулись с мёртвой точки. Гермиона взяла пергамент, но он исчез, как только её пальцы коснулись поверхности. — Шикарно, — буркнула она. — Комната, которая кормит нас намёками. Беллатрикс вернулась к своей кровати и села. Плечи её были расслаблены. — Ну что, директриса, с чего начинаем? Ты предпочитаешь факты, списки или план действий? — Ты предлагаешь сотрудничать? — Я предлагаю не умереть здесь со скуки. — Беллатрикс склонила голову. — Но тебе удобнее назвать это другими словами. — Ты правда думаешь, что мы сможем вести себя так, как хочет эта комната? — Мы обе знаем, что у нас проблемы с тем, чтобы делать то, что от нас ждут. И именно в этот момент руна на двери вспыхнула чуть ярче. Беллатрикс вскинула бровь: — Кажется, комната любит сарказм. — Или правду. — тихо сказала Гермиона. И впервые стало ясно: и место, и времени у них будет достаточно, чтобы выяснить, что именно им нужно сказать друг другу прежде чем дверь сочтёт их готовыми выйти.

***

За день до.

Кабинет, куда их позвали, был странно пустым, слишком много камня и слишком холодно. Окно было открыто, и ветер шевелил пергаменты на столе, хотя никто не сидел за ним. Джинни Поттер пришла первой. Она вошла быстро и остановилась, нахмурившись. — Вы обещали, что это срочно, — сказала она в пустоту. — Но не сказали, кто вы. — Простите за форму приглашения, — сказала Исаура. — Время было ограничено. Она успела произнести только это, как дверь снова открылась. Нарцисса Малфой вошла, почти скользнула, грациозная, с выражением лица, которое можно было принять за спокойствие, если не знать, как высоко она держит оборону. Она заметила Джинни её глаза едва округлились, но улыбка родилась слишком вежливая. — Интересное общество, — сказала она, занимая стул так, будто принесла его с собой. — Я тоже удивлена, — сказала Джинни и сложила руки. Исаура заняла место стоя, как человек, который привык отдавать распоряжения: — Спасибо, что пришли. Я не должна была связывать вас, но времени больше нет. Нарцисса чуть откинулась: — Мы даже не знаем, кто вы. — Исаура Лорент, — сказала она. — Простите за непрямое приглашение. Джинни скрестила руки. — Обычно те, кто извиняются заранее, собираются сделать что-то отвратительное. — Возможно, — спокойно сказала Исаура. — Но не бесполезное. Я не пригласила вас ради светского визита. У нас есть проблема. — Проблема с кем? — Гермиона Грейнджер и Беллатрикс Блэк, — Нарцисса чуть приподняла подбородок, но не удивилась, только напряглась. Джинни резко поднялась с места: — Если вы собираетесь говорить о Беллатрикс так, будто её можно сравнивать с Гермионой то вы позвали не того человека для обсуждения. — Я не сравниваю. Я говорю о двух женщинах, которые запутались и которым нужно помочь. — Она садистка, — выдохнула Джинни. — Она разрушала людей ради забавы. Она… Она уничтожила Гермиону. И теперь вы хотите, чтобы я помогла им что? Пообщаться? Помириться? Сблизиться? Нарцисса перевела взгляд на Исауру, впервые с тенью опасения. — Ты не понимаешь, — резко бросила Джинни. — Гермиона едва восстановилась. И будь моя воля я бы заперла Беллатрикс подальше от неё. — Джинни перевела взгляд на Нарциссу, — не в обиду вам конечно. — Именно, — тихо сказала Исаура. — Ты бы заперла. А Гермиона сделала бы так же? Джинни шагнула ближе, как на дуэль. — Ты вообще знаешь, что Беллатрикс с ней сделала? Как Гермиона жила потом? Ты хочешь, чтобы я участвовала в чём-то, что может их снова сблизить? Ради чего? — Ради того, чтобы они наконец-то отпустили старые раны. Джинни рассмеялась. — Звучит для тех, кто никогда не видел реальной крови. Нарцисса заговорила впервые не ледяным, а усталым голосом: — Джинни… я прекрасно знаю, чем Белла была. И не говорю, что это можно оправдать. Но если оставить её и Гермиону в покое, всё не закончится. Они будут ходить кругами, сталкиваться в момент, когда мы меньше всего готовы. — И ранить друг друга снова, — добавила Исаура. — Не потому что хотят, а потому что умеют только так. Я думаю, что их можно заставить наконец посмотреть друг на друга, как на выбор, который они сделали и несут до сих пор. Джинни остановилась у окна, подбородок дрожал от сдерживаемой злости. — Мне отвратно, что ты вынуждаешь меня это слушать. — Ты слушаешь потому, что для тебя она близкий человек, твоя подруга, — Исаура произнесла это спокойно. — И ты знаешь что если Гермиона не закроет эту историю сама, то это будет повторяться раз за разом. — Но не рассчитывайте, что я буду спасать Беллатрикс. Я там ради Гермионы, и одной Гермионы. — Это более чем достаточно, — ответила Исаура.

***

В соседнем помещении, скрытом за непрозрачной стеной-иллюзией, царила тишина. Комната была круглой, как старый зал для совета, только без мебели, кроме массивного стола с тремя креслами. На столе горела одна свеча. Перед ними мягкое, переливающееся окно-зеркало, показывающее ту самую адаптационную зону. Там Гермиона сидела на краю кровати, Беллатрикс напротив. Джинни Поттер сидела прямо, уперевшись подбородком в руки. — Я всё ещё считаю, что это ужасная идея, — сказала она, не отрывая взгляда от мерцающего изображения. — Запереть их вдвоём без объяснений… Ты уверена, что это не слишком? — Слишком было всё остальное, — сказала Исаура, голос её звучал спокойно. — Они не двигаются, Джинни. Годы прошли, а они кружат вокруг одних и тех же решений, одних и тех же ошибок. Они сами не придут к точке понимания. Нарцисса Малфой, выдержанная и безукоризненная, сидела чуть поодаль, с видом человека, привыкшего к наблюдательным позициям. Она не смотрела на зеркало, смотрела на Исауру. — Ты уверена, что вмешательство оправдано? — Нарцисса покачала головой, словно вспоминая что-то неприятное и продолжила. — В последний раз, когда кто-то принял решение за Беллатрикс, у нас сгорело половина семейной библиотеки. Джинни коротко фыркнула, но выражение у неё было не развлекательным. — А если они решат действовать против нас? — Джинни. Они уже десять лет действуют против себя, это намного хуже. Она сделала шаг к зеркалу, вглядываясь в непроницаемое спокойствие Беллатрикс. — Эта зона не причинит им вреда. Она просто не выпустит, пока они не сделают то, что должны были сделать давно. Нарцисса приподняла подбородок: — Проясни. Что именно? Я слышала намёки, но не формулировку. — Встретиться друг с другом по-настоящему. Джинни вздрогнула: — Они могут так и не… Исаура перебила, мягко, но властно: — Смогут. Они уже начали. Видишь, Гермиона села ближе. Она делает это только когда перестаёт анализировать и начинает участвовать. Нарцисса всё же посмотрела на отражение. Её губы тонко дрогнули. — Давно я не видела Беллу, которая слушает. Её обычно занимают только собственные монологи. Исаура кивнула. — Она слушает только тогда, когда боится потерять человека, которого любит. Джинни тяжело выдохнула: — А если они там просто… снова поссорятся? — Поссорятся. Но им придётся помириться, они в запертом пространстве, им некуда бежать от этих ссор. Нарцисса чуть склонила голову: — Ты уверена, что наше присутствие здесь нужно? — Да. Мы гарантия того, что зона не сломает их быстрее, чем они сломают свои стены вокруг друг друга, не вмешиваться но следить. — И всё равно… Гермиона будет в бешенстве, когда узнает, что мы это устроили, — Джинни впервые оторвалась от окна. — Возможно, — сказала Исаура тихо. — Но лучше злость на нас, чем ещё десять лет друг на друга. Нарцисса изящно переложила ногу на ногу, пальцами коснулась края стола. — Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Я вернула Беллу миру один раз и едва пережила последствия. Если ей причинят вред… — Никто не причинит, — мягко сказала Исаура. — Это не тюрьма.

***

— Знаешь, что меня интересует больше всего? Гермиона лежала на кровати лицом к стене: — Что ещё? — Если я тебе так мешаю… — Блэк слегка постучала пальцами по кровати. — Почему ты никогда не говоришь мне уйти? — Я говорила. — Нет. — Беллатрикс качнула головой. — Ты говоришь «это неправильно», «нам не стоит», «лучше держаться на расстоянии». Но не «уходи». — Ты выдергиваешь отдельные моменты. Беллатрикс не отступала: — Ты позволила мне остаться в академии, в твоём офисе, среди твоих учеников. — Она перечисляла спокойно — Представила меня как Лисандру, не как преступницу, а как коллегу я бы даже сказала. — Это было временно. — Разумеется. — Уголок губ Беллатрикс дрогнул. — У тебя всё временно, когда речь обо мне. Встречи, чаи, прогулки. Даже то, как ты смотришь, когда думаешь, что я не вижу. Она сделала маленькую паузу, прислушиваясь к себе. — Скажи мне, Гермиона, — старшая ведьма произнесла её имя мягче, чем собиралась, — если я только раздражаю, почему ты тогда не сказала мне уйти? Гермиона вздохнула, но звук застрял где-то между горлом и грудью. Ответа не было. Беллатрикс не отвернулась. Она смотрела прямо в спину девушки, с редкой для неё терпеливой настойчивостью. — В баре, — продолжила она. — У моря, на набережной, в саду в Академии. Каждый раз у тебя был шанс. Ты умеешь ставить границы, Грейнджер. Ты жизнь положила на то, чтобы выстроить вокруг себя порядок. Но когда дело касается меня… — она слегка развела руками, — ты предпочитаешь превращать это в неизвестность. — Может, я просто не захотела устраивать сцену, — выговорила она, не поднимая глаз и не поворачиваясь к Беллатрикс. Она боялась что если повернется, то вообще ничего сказать не сможет. — О, нет. — Беллатрикс усмехнулась. — Ты не боишься сцен, умеешь говорить так, что любые двери захлопываются сами. Ты закрывала двери перед Министром магии, перед целыми комиссиями, перед теми, кто куда страшнее меня. — Она чуть склонила голову в сторону. — Только со мной ты почему-то каждый раз избегаешь этого. Свет вдоль потолка снова дрогнул, еле заметно. Гермиона видела это боковым зрением, но сделала вид, что не заметила. — Хватит, — тихо сказала она. — Это не тот разговор. — Как раз тот, — не согласилась Блэк. — Если эта комната настроена на честный разговор, начинай с простого, почему вчера, когда я стояла в твоём саду и ты не сказала мне уйти навсегда? Хотя я тебе сказала, что сделаю это легко, если от этого зависит твоё счастье. Ответа не было. Гермиона почувствовала, как горло стягивает, будто тонкая нить затянулась слишком туго. В голову полезла вчерашняя картинка: холодный воздух, запах влажной земли, голос, который она могла оборвать одной фразой. «Исчезни». Но она сказала другое. — Или возьмём проще, — не отступала чёрноволосая. — В академии, ты могла сообщить в Совет. Могла снять с меня иллюзию прямо в коридоре и сказать ученикам: «Вот, посмотрите. Так выглядит человек, которого лучше держать в Азкабане». Ты этого не сделала. Гермиона стиснула зубы: — Я не хотела… спектакля. — Лжёшь, — мягко произнесла Беллатрикс. — Ты терпеть не можешь ложь, но сейчас делаешь это с собой. Гермиона наконец-то перевернулась и посмотрела на Беллу, в глазах у неё вспыхнула злость, до боли знакомая Беллатрикс. — Если ты пришла сюда только затем, чтобы обвинять меня в недостатке ненависти к тебе… — Я здесь вообще не по своей воле, и никуда я не приходила, — спокойно перебила её Блэк. — Но пока мы здесь, в этой клетке, у меня есть как минимум один подарок для себя. Ответ на вопрос. — Она слегка подалась вперёд, и движение получилось почти опасным, хотя между ними было всего три шага. — Ты действительно хочешь, чтобы меня не было в твоей жизни? Гермиона открыла рот. Закрыла. Воздух в груди стал вязким. Беллатрикс ждала. Не секундe а столько сколько нужно, чтобы тишину наконец-то нарушили. Ничего. — Понимаешь? — произнесла старшая ведьма уже тише. — Эта комната, возможно, и без нас знает ответ. Но меня устраивает только тот, который ты произнесёшь вслух. Ты ненавидишь меня достаточно, чтобы каждый раз повторять это себе. Но не настолько, чтобы один раз сказать мне. Гермиона резко поднялась, будто пол под ней обжёг. — Я не обязана объяснять тебе свои решения, — выдохнула она. — Ни здесь, ни где бы то ни было. — Не обязана, — согласилась Блэк. — Но пока ты этого не сделаешь, мы будем просыпаться в этой комнате пока не поговорим. Свет вдоль стены вспыхнул чуть ярче. Гермиона стояла посреди комнаты, как школьница в кабинете МакГонагалл, которой предложили признать то, что она сама от себя прятала. Грейнджер провела ладонями по лицу, словно умываясь воздухом, и выдохнула. — Ты думаешь, я убегаю, потому что что-то чувствую? — её голос был низким, почти хриплым. — Нет, Белла. Я просто больше ничего не чувствую. Беллатрикс едва заметно наклонила голову, но не перебила. Гермиона облокотилась на столешницу у стены, глядя куда-то мимо собеседницы. — Ты всё время ищешь логику там, где её нет. Я давно отпустила. — Она чуть повела плечом. — Тебя, всё, что было, вину, одержимость объяснением. Даже ненависть особенно её. — Беллатрикс не шевельнулась. Только пальцы её чуть сильнее сжали ткань покрывала. — Я тебя не ненавижу, Белла, — произнесла Гермиона мягче, чем собиралась. — Если бы ненавидела, мне было бы проще. Она присела на край стола, словно силы вдруг оставили её. — Я отпустила, — повторила она уже тише. — Это ты держишься. Это у тебя что-то осталось. Любовь или воспоминание о ней… не знаю, как назвать. — Не притворяйся, что тебе было всё равно, — сказала Беллатрикс. Гермиона лишь покачала головой. — Мне не было всё равно тогда. Но сейчас? — Она впервые посмотрела прямо. — Я не пытаюсь вернуть нас. Не мечтаю о нас. И даже… дружить не собиралась. Беллатрикс ничего не сказала, но челюсть чуть напряглась. — Все эти встречи, — продолжила Гермиона, — не моя инициатива. Я не искала тебя, я не сказала тебе уйти, потому что… честно? — её голос стал почти шепотом. — Мне было неинтересно смотреть, как ты снова исчезаешь. Беллатрикс медленно поднялась с кровати, шагнула ближе, но не настолько, чтобы касаться. — То есть ты позволяла мне остаться не потому, что ждала чего-то, а потому что тебе было скучно наблюдать, как я ухожу? — Потому что я хотела понять, чем это закончится. — Гермиона не отвела взгляда. — Но не потому что что-то чувствовала, я давно выбрала жить без этого. Это у тебя осталась любовь, Белла, не у меня. Я давно с ней разобралась. — Если это правда, — сказала она медленно, — тогда почему ты всё ещё здесь? Почему не ушла, когда могла? — Потому что между «отпустила» и «безразлична» есть огромная разница. — Гермиона провела рукой по виску, словно пытаясь убрать мысль. — Я не люблю тебя. Я не ненавижу тебя. Но я не смогла притвориться, что тебе нет, она задержала дыхание. — И это всё. Беллатрикс смотрела долго, слишком долго. Свет вдоль стен потемнел. Беллатрикс сделала шаг к девушке, медленный, осторожный. — Это ложь, — сказала она почти спокойно. Гермиона дернулась, будто её ударили, но ничего не ответила. — Ты говоришь так, будто читаешь отчёт, — продолжила старшая ведьма. — Как человек, который репетировал монолог, чтобы убедить больше себя чем окружающих. — Ты не знаешь, что я чувствую. — Я знаю, как звучит человек, который ничего не чувствует, — перебила её Блэк. — Он не дрожит, когда произносит «не люблю», не отворачивается, будто его резанула собственная фраза. Темнота вдоль стены расползлась, словно чернила по воде. — Я сказала то, что есть. — Нет. — Беллатрикс качнула головой, подходя ещё ближе. — Ты сказала то, что решила считать правдой, чтобы выдержать. Гермиона вскинула подбородок, жест, которым она когда-то спорила с Министерством, когда весь мир давил на неё. — Ты видишь то, что хочешь видеть. — А ты то, что безопасно, — тихо возразила Беллатрикс. — Называть это безразличием проще, чем признать, что ты всё ещё зависима от меня. Гермиона резко выдохнула: — Я не зависима. — Конечно зависима. — Блэк говорила почти нежно. — Иначе бы сейчас не стояла здесь, как человек, который боится шагнуть ближе и боится уйти. Я не прошу тебя признать любовь, — сказала Белла тихо. — Но перестань хоронить её, пока она ещё есть. — А если я действительно не могу? — спросила она едва слышно. Беллатрикс чуть выдохнула, как будто воздух стал легче. — Тогда я останусь рядом, пока сможешь, — ответила она. Темнота начала рассеиваться, как будто комната просто ждала, когда кто-то впервые скажет правду, а не версию, пригодную для выживания. Беллатрикс первой отвела взгляд. Она медленно вернулась к своей кровати и легла на спину, руки закинув за голову. Гермиона тоже повернулась, будто только сейчас заметила, что ноги дрожат, и села на свою кровать, девушка опустила ладони на колени, стараясь удержать дыхание ровным. Они не смотрели друг на друга, и не говорили. Минуты тянулись, как вязкая смола. Грейнджер уткнула взгляд в каменный пол, пальцы перекатывали край одеяла, будто искали тактильный способ занять руки. Беллатрикс наблюдала за потолком, но время от времени её взгляд соскальзывал к соседней кровати, так незаметно, что, казалось, сама она не замечает этого. Гермиона подняла голову, и прежде чем успела передумать, слова сами прорвались наружу, как вода, долго прижатая плотиной: — Знаешь что самое ироничное, Белла? Ты спрашиваешь почему я не сказала тебе уйти, но ты никогда не слушала мои слова, ты послушала только одно, когда я попросила тебя стереть всё, только тогда ты наконец сделала то, чего я просила, из всех просьб что я когда-либо говорила только одна дошла до тебя и была выполнена. И это была та, которая уничтожила нас двоих! Ты понятия не имеешь, что я делала после того как вспомнила всё. Ты думаешь я просто отпустила, жила легко и писала отчёты, ты понятия не имеешь куда я ходила. Я искала тебя, Беллатрикс, я ходила в каждый проклятый уголок где мы были, в тот лес, я ночевала на том проклятом пляже в надежде, что ты появишься как всегда это делала. Даже когда казалось, что ненавижу тебя я искала тебя. Но почему единственный момент когда ты слушаешь меня — это когда я прошу уничтожить всё, и ты спрашиваешь почему я не сказала «уйди»? Потому что мне было достаточно одного исчезновения, ты говоришь, что я не чувствую, но я помню каждую секунду, когда ты ушла тогда, когда я попросила тебя стереть всё! И ты послушала! Как будто всю жизнь ждала, когда я скажу эту фразу, как будто только её ты считала истинной, я искала тебя Белла, я искала тебя там, где магия рассыпалась, где следы стирались, я цеплялась за нелепые предзнаменования, слышала голос где его не было, ненавидела себя за это, и всё равно ходила, как идиотка, и знаешь что самое мучительное? Я искала тебя не чтобы вернуть, а чтобы увидеть, живёшь ли ты, справляешься ли ты, или я отправила тебя умирать внутри твоей собственной головы, и да, я сказала тебе стереть всё, потому что устала, потому что хотела вырваться, потому что думала что свобода придёт через забвение, а получила пустоту, и когда ты говоришь, будто я ничего не чувствовала, ты даже не представляешь как я ждала, что ты нарушишь своё слово и не сделаешь этого, как надеялась, как дура, что ты придёшь тогда в мой дом и скажешь, что не можешь отпустить меня даже если я прошу, но ты ушла, ты стерла всё, ты выполнила единственную просьбу которую я произнесла в отчаянии, и я осталась с этим одна, и потом десять лет я жила так, будто ты призрак, которого нельзя звать по имени, и ты спрашиваешь почему я не сказала тебе уйти вчера, потому что уже говорила однажды и ты сделала это так хорошо, что я больше никогда не рискнула повторить. Беллатрикс не перебила, не усмехнулась, не бросила привычную колкую фразу. Она сидела будто кто-то выдернул воздух из её груди. Пальцы, обычно безупречно уверенные, вдруг зацепили край покрывала и сжали его так, словно держались за что-то, что тонет. — Я думала, — она выдохнула, и в голосе впервые прорезалось что-то почти тихое, живое. — Я думала, ты хочешь, чтобы я исчезла навсегда. Что я спасла тебя тем, что ушла. Она засмеялась, коротко, сломано. — Ты знаешь, что самое страшное? Я стирала всё, потому что верила, что это твой единственный шанс выжить. И единственный способ расплатиться за то, что я сделала с тобой. Беллатрикс коснулась виска, жест, будто проверяла себя на реальность. — Когда ты попросила, я решила, что это был первый честный приказ, который ты мне дала. Единственный. И я думала, что наконец сделала правильно. Гермиона подняла глаза и увидела, что у Беллатрикс дрожат губы. — А потом я сидела ночами и спрашивала себя, почему мне так больно, если это было твоё спасение. — Она улыбнулась. — Думаешь, я не ходила в те места тоже? Я была там, Грейнджер. Только позже. Когда уже поняла, что что-то пошло не так. — Я искала тебя тоже, — голос стал чуть ниже. — Но не как ты. Я заходила в те места, когда была уверена, что ты там уже не появишься. Я смотрела на дверь твоего дома через улицу, чтобы не дай Мерлин ты не заметила. Я держала в руках письмо, которое не отправила, потому что боялась, что если ты его прочтёшь, опять попросишь меня уйти, — её дыхание сорвалось. — Я думала, ты свободна от меня. И я хотела хотя бы раз в жизни не быть тем, что рушит тебя, — Беллатрикс закрыла глаза на миг, и снова посмотрела. — И пусть ты считаешь это жалким, но я действительно слушаю тебя только тогда, когда это убивает нас обеих. — Знаешь, что я никогда тебе не говорила, Гермиона? Что мне нравилось тянуть тебя в свою тень ещё тогда, когда я должна была ненавидеть твоё имя, когда меня учили презирать таких как ты. У меня были приказы уничтожать, ломать, использовать, и я была в этом хороша, даже слишком хороша. И именно это сводило меня с ума, потому что тянуло не разрушать тебя, а смотреть на тебя, слышать как ты дышишь даже там, где ты должна была молчать, меня выворачивало потому что ты была тем, чего мне нельзя было хотеть, я ненавидела тебя за то, что ты заставляла меня чувствовать, а не просто подчиняться, я ненавидела, что ты смотрела на меня в Малфой-маноре не со страхом, который мне полагался, а с чем-то ещё, чем-то, что я не имела права получать. Когда я держала тебя пленницей — это была моя худшая правда, я держала не ради власти, а ради того, что рядом с тобой я вдруг не чувствовала себя пустой, и это было самым отвратительным, потому что я себе этого не прощала, я убеждала что это одержимость, что это способ сломать тебя, но все те часы, когда ты была прикована к моему столу, я ловила себя на мысли, что мне нравится твоё дыхание в комнате, я искала твой взгляд так же отчаянно как ты искала дверь, и когда война закончилась, я должна была исчезнуть, умереть, раствориться в том, кем была, но я не могла отделить себя от того, что чувствовала к тебе. И это стало наказанием, хуже Азкабана, я строила себе иллюзии ярости, чтобы не чувствовать нежности, я убеждала мир, что презираю тебя, потому что это звучало безопаснее, чем сказать, что ты стала моей трещиной, единственной, которая не зарастала. Я смотрела на океан и ненавидела себя за то, что люблю тебя даже тогда, когда ты меня ненавидишь, я разрушила сама себя задолго до того, как ты попросила стереть память, я стирала её по кускам каждый раз, когда выбирала не идти к тебе, когда я стерла твои воспоминания, я думала, что очищаю тебя от себя, но я стерла единственное место, где могла быть чем-то хорошим, и теперь ты говоришь, что не любишь, а я тебе верю, потому что я заслужила, чтобы ты ушла из этого чувства первой, но ты не представляешь, сколько лет я желала, чтобы ты попросила меня остаться, я выполнила твой приказ тогда, потому что это был единственный способ выполнить хоть раз твою просьбу, и я ненавидела себя за то, что сделала её так идеально, как всегда, как всё, что я уничтожала. Я училась жить с тем, что всё ещё люблю, и да, ненависть к тебе была не за то, что ты причинила мне боль, а за то, что смогла сломать меня иначе, чем все остальные, ты никогда не была моей пленницей, Гермиона, я была твоей, только это была тюрьма, которую я сама построила, и когда ты ушла, я осталась внутри неё. Это всё то, что я прятала под проклятиями и войной, я любила тебя там, где никто не должен был, и ненавидела себя потому что не знала как это перестать. Беллатрикс закончила говорить и будто сама испугалась того, что сказала. Она сидела недолго, словно кровать стала слишком узкой для того, что вылилось из неё. Потом тихо поднялась, медленно, даже без привычного хищного шага. Она подошла, не врываясь в пространство Гермионы, а словно сомневаясь в каждом следующем сантиметре, будто боялась, что тень дрожания пола под её ногами это отказ. Когда она остановилась перед Гермионой, руки повисли по бокам, напряжённые. — Я не умела иначе, — сказала она почти просто. — Я умела только ломать, только захватывать, только требовать. Но с тобой я пыталась учиться. Очень плохо, но пыталась. Ты была единственный человек, ради которого я хотя бы пыталась быть чем-то другим. Она протянула руку, как будто спрашивая позволения быть ближе хоть раз без боли. Пальцы коснулись кожи Грейнджер, осторожно, как будто это было самое хрупкое в мире. Гермиона не отпрянула. Её дыхание едва дрогнуло. Беллатрикс сжала её пальцы, не сильно, просто так, чтобы почувствовать контакт. — Я не имею права просить у тебя ещё один шанс, — произнесла Блэк тихо, и голос сорвался на дыхании. — Но всё, что я хочу прямо сейчас… это поцеловать тебя. Она склонилась чуть ближе, настолько, что дыхание коснулось губ Гермионы. — Разрешишь? — спросила ведьма. И Гермиона, та, которая строила стены, та, что училась жить без боли, та, что клялась, что ничего не чувствует вдруг резко подняла руку, пригребла чёрноволосую за ворот рубашки и потянула к себе, как будто в ней наконец-то прорвалась трещина, удерживавшая всё слишком долго. Поцелуй вышел голодным. Как выдох после долгого утопления. Беллатрикс на долю секунды застыла, будто не поверила, что это происходит, а потом жадно ответила, одной рукой удерживая Гермиону за шею, другой прижимая к пояснице, не позволяя отступить. Гермиона целовала её так, будто хотела стереть десять лет молчания, злости, отсутствия. Беллатрикс же целовала так, как человек, который думал, что это право у него уже забрали навсегда. Когда они оторвались друг от друга, дыхание у обеих сбивалось, лоб Беллатрикс едва касался её. — Вот так, — прошептала чёрноволосая, губы ещё дрожали, — звучит ответ, которого я ждала. Гермиона не сказала ни слова просто притянула её снова. И где-то наверху руны впервые размыкались, башня открыла дверь но они даже не заметили.

***

За зеркальной поверхностью наблюдательной арки свет моргнул. Джинни вздрогнула первой. — Скажи мне, что я это придумала, — прошептала она, но взгляд не оторвался от картинки, где две женщины, столько лет держащие оборону, наконец перестали. Нарцисса ничего не сказала. Пальцы, обтянутые перчаткой, лежали на подлокотнике кресла, но костяшки побелели, так крепко она сжала руку. — Вот оно, — тихо произнесла Исаура, словно отмечая точку в книге, которую ожидала долго. — Они… — Джинни запнулась, потому что слова отказались выйти. — Белла её… а она… — Поцеловала первой, — спокойно подсказала Исаура. — Мерлин… — Джинни прикрыла рот ладонью. — Я не знаю, пережить ли мне облегчение или тошноту. Нарцисса поднялась, но внутри было что-то, что она давно не позволяла себе показывать. — Она никогда не отказывалась чувствовать, — сказала Нарцисса. — Она только отказывалась признать это. Джинни резко повернулась к ней: — Ты сейчас про кого? Про Гермиону или про свою сестру? — Про обеих, — ответила Малфой, и это звучало почти печально. — Мы их не принудили, — сказала она наконец. — Мы просто убрали им все пути к бегству. — Это звучит прекрасно на бумаге, — фыркнула Джинни. — А теперь скажи мне, кто собирается говорить Гермионе, что мы следили за её личной жизнью как за политическим кризисом? — Никто, — спокойно ответила Исаура. Нарцисса приблизилась к арке ближе, так близко, что её отражение дрогнуло рядом с картинкой Беллатрикс. — Она всегда любила её, — сказала тихо, будто констатировала и так всем известный факт. — Я думала, что Белла больше не способна на это. Внизу, в башне, Беллатрикс снова прижала Гермиону ближе, и свет на стенах вспыхнул золотистым. Джинни отступила от арки. — Прекрасно, — пробормотала она и подняла палец, будто требовала тишины. — Вопрос: нам это обязательно смотреть дальше? Нарцисса даже позволила себе маленькую улыбку. — Ты же всегда жаловалась, что твоей жизни мало драмы. Радуйся, теперь у тебя вип-доступ. — Да, — фыркнула Джинни. — Но я всё же предпочитаю драмы, где участники не облизывают друг друга. Нарцисса грациозно поправила манжету перчатки, и неожиданно добавила с ледяной невинностью: — Как минимум в этот раз Белла целует кого-то, кто жив, взаимно и добровольно. Для моей семьи это уже прогресс. Джинни закашлялась. — Ох, Мерлин. Если вот это твой способ успокоить, больше не надо. Исаура тихо рассмеялась. — Потерпите, — сказала она. — Через пару минут они поймут, что дверь открылась. И начнётс... — Пожалуйста, не говори «начнётся новая глава». — Джинни подняла ладонь. — Я уже едва справляюсь с тем, что вижу. — Я надеюсь, — Нарцисса посмотрела вниз, где две фигуры всё ещё были слишком близко, чтобы слышать то, что дверь открылась. — что когда Белла узнает про наше маленькое вмешательство, она не начнёт убивать всех подряд. — Она слишком занята сейчас, — сказала Джинни. — Да, — вздохнула Малфой. — Вот уже десять лет я жду момента, когда её внимание хоть раз будет направлено на что-то здоровое. И вот, свидетелями становимся мы. Джинни качнула головой: — Знаешь, Нарцисса, я никогда не думала, что ты сможешь шутить. Мне сейчас немного страшно. — Не переживай, — улыбнулась та почти тепло. — Белла научила меня юмору. Она просто не подозревала, что я научусь использовать его против неё. — Ладно, — Джинни скрестила руки. — Но если они начнут… ну… больше, я реально ухожу. — Согласна, — кивнула Исаура. — Мы не обязаны смотреть на всё. Нарцисса тихо отметила: — И всё же, как бы ни было неудобно, приятно наконец видеть, что моя сестра не разрушает, а держится за кого-то. Джинни скривилась, но махнула рукой: — Ладно. Ладно. Пусть хотя бы этот раз они выберут друг друга. Но если Гермиона потом спросит, кто это видел, мы все умрём в один день и заберём секрет с собой.

***

Гермиона прижала её ближе, пальцы вцепились в ворот её рубашки, будто боялись, что если отпустит, всё исчезнет как иллюзия. Беллатрикс отвечала жадно. На какой-то миг они оторвались, просто чтобы вдохнуть и снова захватить друг друга. — Не думала… — выдохнула Беллатрикс, лбом касаясь её. — Что мой лучший поцелуй будет в камере без окон, без вина, и без приличного освещения. Гермиона хрипло рассмеялась: — Заткнись, Белла. — С удовольствием… — прошептала старшая ведьма, снова находя её губы. Поцелуй стал мягче, уже не голодный и жадный, а такой где хочется задержаться, посмаковать, убедиться что это не бред. Гермиона провела рукой по щеке Беллы, и в этот момент Беллатрикс тихо всхлипнула будто воздух перескочил через горло. Ведьма отшатнулась ровно на сантиметр, как будто смутилась самой себя, и выдохнула через нервную улыбку: — Не вздумай называть это слабостью. Гермиона поднесла ладонь к её лицу, большим пальцем стерла тонкую влажную полоску у глаза, и прошептала: — Никогда. Беллатрикс рассмеялась хрипло, сквозь остаток слёз, и снова потянулась вперёд, будто хотелось украсть ещё один момент. — Прекрасно… слёзы и поцелуи. Я официально превращаюсь в сентиментальную катастрофу. Гермиона коснулась её губ снова, на этот раз мягче. Беллатрикс улыбнулась прямо в поцелуй. Девушка прижала Блэк ближе, поцеловала чуть глубже, медленнее. — Поздравляю, — прошептала Гермиона на её губах. — Поздновато, но достойно. — Ты понимаешь, — выдохнула она, целуя уголок её губ, — что если я сейчас начну плакать окончательно, это будут стоять в отчёте как «срыв личности Беллатрикс Блэк»? Гермиона улыбнулась и, прижавшись ближе, прошептала: — Тогда плачь тише. Беллатрикс вдохнула, как будто эти слова её добили, и спрятала лицо в её шее, вздрогнув так незаметно, будто пыталась сдержать всё разом. Их поцелуй продолжился, с неловкими смешками, прерывистым дыханием, вздохами. Не как у тех, кто знает, как надо, а как у тех, кто наконец-то перестал думать, что им нельзя.