Волчья ягода

      Взъерошенные в очаровательном беспорядке розовые пряди, немного завивающиеся на кончиках из-за повышенной влажности; уставший взгляд, но даже в плену сонливости не теряющий свой опасный блеск; и запах… Чонгук глубоко вдыхает его, останавливаясь на светофоре.

Hate & 808s — DIRTY SOUTH VERSION

fiftyfive, Odiato, Dubich

      Из динамиков валит дарк трап, а в мыслях засел образ надменного омеги. Что-то в его лице кажется знакомым до дрожи — словно спустя годы разлуки встретился с тем, кого забыл разумом, но помнил сердцем. Это сбивает с толку. И ещё сильнее пугает, как на него реагирует он, прежде пробуждавшийся лишь в моменты слабости, когда гон достигал своего пика.       Светофор сменяет цвет, но машина трогается не сразу. Внимание Чонгука привлекает вибрирующий телефон в подстаканнике, на котором тут же вспыхивает сообщение, разрезая тишину салона противным жужжанием.       Юнги:       «Живой?       Или снова играешь в смертника?       Если приползёшь со сломанным ребром — лечить не буду».       В его словах всегда звучит грубая насмешка, но под ней легко читается то, что Юнги никогда не скажет прямо: что волнуется и переживает за непутёвого младшего.       Чонгук гасит экран, но телефон тут же вспыхивает вновь.       Намджун:       «Напиши, когда будешь дома. Нужно поговорить».       Ничего лишнего, и от такой лаконичности внутри становится тесно. Намджун редко пишет в поздний час. Ощущение, что бета вообще порою забывает о существовании современного гаджета. С ним проще связаться, начертив пентаграмму — для ведьмака, чья сила заключена в магии крови, подобный способ намного эффективнее. Но если отец снизошёл до земных способов связи, значит, разговор точно будет непростым.       Чонгук бросает телефон на пассажирское сидение, чтобы тот больше не светил, и крепче обхватывает руль. Из приоткрытого окна тянет влажным воздухом и небо вдруг затягивает тёмными тучами, хотя в прогнозе нет и намёка на дождь. Видимо, Намджун и правда не в духе.       Города почти не слышно, а внутри головы шум только растёт. Газ прибавляется незаметно. Сначала чуть-чуть, чтобы оторваться от светофора, потом ещё — уже без причины; ботинок зажимает педаль, словно хочет продавить её до самого асфальта. Стрелка скорости дрожит, переходя границу, где начинается небезопасно быстро, но Чонгук даже не замечает этого.       Раздражение набирает плотность, как туман, которого не было секунду назад. Оно не связано ни с Юнги, ни с Намджуном — просто появляется внутри, заполняя грудь тугим давлением, как нечто чужеродное. Злость эта не его. Проклятый зверь беснуется внутри клетки из людской плоти, и, Дьявол его разберёт, чего хочет: свести с ума свой сосуд или самому расшибить черепушку о невидимые стены.       Кровь затапливает уши и все звуки исчезают. Глаза снова наливаются алым, а стрелка спидометра уже трещит от зашкаливающей скорости. Засевшие в кустах копы не успевают даже взять в руки радар — чёрный гелентваген проносится мимо них размытым пятном, тут же исчезая из виду. И пока легавые на скорую запихивают остатки бургеров в рот, включают мигалку, выезжая из укрытия, Чонгук успевает доехать до набережной. Одним круговым движением ладони по рулю сворачивает на бездорожье и несётся вниз — прямо к обрыву. Инстинкт самосохранения отключается нахрен. Он собирается закончить всё здесь и сейчас, похоронив себя в этом металлическом чёрном гробу прямо на дне озера.       Двадцать метров, девятнадцать, восемнадцать… Резкий спазм скручивает тело, нога соскальзывает с педали газа на тормоз и автомобиль буксует в вязкой почве, останавливается у самого края, передними колёсами уже слегка заходя за линию, где заканчивается земля. Чонгука по инерции швыряет вперёд, ремень впивается в грудь так сильно, что на ком-нибудь более хрупком он легко проломил бы грудину, вопреки собственной задаче защищать. Адреналиновый всплеск прошивает слух режущим ультразвуком. Альфа морщится, крепко сжимая руль.       — Тварь… — хрипит он, стискивая зубы.       Какого хрена только что произошло? Проклятой мрази вдруг стало страшно? Не захотел умирать? Ну конечно. Ведь Чонгук для него блядский лакомый кусочек, и он ещё не закончил обгладывать внутренности альфы, стачивая острые клыки об его кости.       С трудом отстегнув ремень, Чонгук открывает дверь, выставляет ногу на подножку, но, не удержав равновесия, валится прямо на четвереньки, зарываясь пальцами в болото. Дождь нещадно хлещет по спине, пробирается под кожанку, мочит волосы, и теперь ни черта не разглядеть. Следом по позвоночнику проходит новый разряд, руки и колени дрожат, но Чон не сдаётся. Только он отползает в сторону на полметра, как его тут же придавливает к земле, ударяя лицом прямо в грязь. Он один, но ощущение, как будто за шею держит невидимая рука, не позволяя даже шевельнуться.       Каин зол. И сейчас демонстрирует своему рабу, кто здесь хозяин.       — Думаешь, сможешь остановить меня? — Чонгук напрягается всем телом, упирается ладонями в землю и с рычанием поднимается обратно на четвереньки. — Божий выродок, — сплёвывает он, после чего отползает к машине и оседает под заднее колесо.       Дыхание срывается на короткие толчки, словно воздух сам сперва проходит через чужие лёгкие, а уже потом — через его. Спина упирается в холодную резину колеса, сырость мгновенно пробирает сквозь одежду, но альфа не двигается, выбрав неподвижность как единственный возможный баланс, чтобы не развалиться на части.       Дождь льёт без перерывов, стекая по вискам, по шее. Всё вокруг размывается, но внутри — наоборот, сводится к режущей ясности. Каждое нервное окончание обострено до боли. Биение сердца совпадает с тем низким протяжным откликом, что плывёт из глубины сознания.       Не слово.       Не мысль.       Вой.       Тот самый, что не принадлежит человеческому горлу. Глухой, тягучий, срывающийся на ноты, от которых по позвоночнику ползёт неприятный холод.       Чонгук сжимает пальцы на влажной земле, чтобы удержать себя на поверхности, не провалиться туда, где Каин уже ждёт его, скалится, готовый разорвать на части. Нечёткая тень возникает перед взором, но это не видение, а почти осязаемые физически формы монстра: массивный силуэт, тяжёлый хребет, шерсть отливает чернотой самой ночи. Волк, собранный из ярости и уверенности, которой у Чонгука сейчас нет. Каин давит одним только своим присутствием и отголосок воя слегка усиливается.       Что-то поддевает изнутри, вынуждая поднять голову, расправить плечи. Тело реагирует быстрее сознания, подобно тряпичной безвольной кукле, поддаётся гнусному кукловоду. Проклятая сущность искусна в причинении боли, но альфа знает хитрость: ублюдок связан с ним, а значит, может испытывать то же, что и его сосуд. Этим и пользуется Чон, когда сильно прикусывает нижнюю губу. Вкус крови сразу хлещет горячей струёй, и он втягивает её глубже, не морщась.       Вой становится пронзительным, и уже походит не на хищника, а на побитую собаку.       — Больно, сука? — скалится тот, растягивая окровавленные губы в кривой ухмылке.       Именно тогда тьму разрывает белый свет. Фары бьют в лицо, смывая дождь и грязь, разгоняя тень, которая секунду назад ещё жила у него за плечом. Сначала кажется, что Каин снова давит, вкручивая чужую ярость прямо под кожу, но звук сирены расставляет всё на места. Патруль, медленно ползущий по пустой дороге. Колёса взрывают лужи, громкоговоритель кричит что-то неразборчивое, но слова тонут в гулком стуке крови в ушах.       Чонгук поджимает языком остатки крови под щекой и застывает на месте. Не потому что не может двигаться, а потому что чувствует: это ещё не конец. Не с Каином.       И мрак впереди снова сгущается.

* * *

      — Чон, на выход.       Металлические звенья замка звякают, решётка отъезжает в сторону, и толстопузый коп со знакомой рожей кивает в коридор.       Чонгук поднимается со скамьи, хрустит шейными позвонками и выходит неспеша, с той самой расслабленной наглостью, будто не ночь провёл в камере. На прощание подмигивает дежурному — мол, ещё увидимся.       Увидятся, конечно. Он тут уже почти прописан. Ещё пару раз — и коммуналку начнут начислять.       Последнее, чего ожидает альфа, забрав бумажник с документами и выйдя на улицу, — встретить своего отца. Намджун стоит у машины, скрестив руки на груди и опершись бедром о капот. Строгая рубашка, тёмный пиджак, идеально выглаженные брюки, словно вышел не из дома, а из журнала по мужскому стилю. Чонгук же останавливается в нескольких шагах: грязь на кожанке уже схватилась коркой, болото въелось в прорези на потёртых штанах, волосы сбились мокрыми прядями на лбу. Контраст жалит: строгая выверенность против следов ночи на нём, холодный порядок против сырого раздрая под кожей.       И, разумеется, Mercedes’а Чона нигде нет.       Штрафстоянка. Блять.       — Садись, — звучит безликий приказ.       Чонгук смиренно повинуется.       Окажись здесь Юнги — младший уже бы выслушал ругань с три короба, мат через слово и пару угроз в придачу. Но рядом не он. Ледяное спокойствие отца — вот, от чего по-настоящему стынет кровь в жилах.       Обстановка в салоне давит. Намджун сосредоточен на дороге, держит положенные шестьдесят километров в час, в отличие от Чонгука, который ночью вообще перестал смотреть на спидометр после отметки в двести. Альфа чувствует себя маленькой букашкой: одним ногтем придавить — и хрупкое тельце треснет, расплескав всё, что внутри.       Они доезжают до особняка без единого слова. Машина глушится, фары гаснут, и только слабый хруст гравия под подошвами нарушает мёртвую тишину. Намджун идёт первым, не оборачиваясь, а зайдя в холл, он наконец произносит тем же беспристрастным тоном:       — Иди прими душ.       И уходит вглубь дома, даже не проверяя, выполнят ли его приказ.       Горячая вода заставляет поморщиться, когда касается поврежденных мест. Чонгук упирается ладонями в плитку, позволяет струям стекать вниз, смывая с тела грязь, сырость камеры в участке, кровь на губе — всё, что присохло к нему за эту ночь. Альфа втягивает воздух сквозь зубы — губа сразу отзывается острой пульсацией, а во рту снова ощущается металлический привкус. Он проводит пальцами по лицу, кожа под ладонью шершавит, местами горит, местами остаётся холодной и неотзывчивой.       Внутри тихо. Не спокойно — просто глухо. И эта глухота плотнее любых звуков. Каин не отзывается, но ощущение его присутствия сидит под рёбрами, как заноза, которую не достать.       Поток бьёт по макушке, сползает на лопатки, собирается на ключицах горячими дорожками, и вода продолжает литься до тех пор, пока тело не согревается хоть немного. Чонгук подставляет голову под струи, смывая остатки грязи из волос. Когда он выходит из душа, зеркало остаётся всё ещё сильно запотевшим. Пытаясь на ощупь вытереть сперва лицо, альфа случайно цепляется полотенцем за рассечённую губу. Поморщившись от неприятного жжения с покалыванием, продолжает вытирать капли там, где кожа ещё не успела восстановить чувствительность. На спине — свежие синяки, на боку — тёмные полосы. Его собственный отражённый профиль в зеркале смотрится каким-то чужим. Чонгук отводит глаза первым, где-то на уровне подсознания испытывая страх вновь увидеть тень волчьей фигуры.       Пар на коже ещё не успел осесть, а волосы спутанными прядями цепляются за шею, когда он проходит по коридору, оставляя влажные следы на плитке. Тело чуть подрагивает — то ли от горячей воды, то ли от пустоты внутри — и к моменту, когда оказывается на кухне, дыхание уже более-менее ровное.       Запах кофе встречает его раньше, чем взгляд Намджуна. Тот сидит на противоположном конце стола, ладони обхватывают кружку, а рядом стоит тарелка, к которой он даже не притрагивался. Чонгук опускается на стул, зажимает руки между бёдер, пытаясь скрыть дрожь в пальцах. Желудок ноет, урчит, напоминает, что организм просит еды, но стоит взглянуть на тарелку, как горло сжимается, будто кто-то провёл по внутренней стороне лезвием ножа и забрал возможность глотать.       — Даже не спросишь, что произошло? — альфа осторожно поднимает голову, смотрит на отца с опаской.       Намджун чуть сдвигает кружку, освобождая ладони.       — Каин.       Одно слово — и воздуха в комнате становится критически мало.       — Как понял? — голос у Чонгука опять срывается на конце.       — Это ощущается. Когда он просыпается, меняется всё.       Пальцы впиваются в бёдра всё жёстче.       — Ты об этом хотел поговорить?       — В том числе, — Намджун откидывается, сохраняя прямую линию спины. — Последний гон был другим. Каин давил сильнее, и я на секунду почувствовал удар по защите.       Он делает короткую паузу, пристально изучает каждую реакцию — и улавливает те мелкие изменения в мимике, которые сам Чонгук даже не замечает.       — Ничего не хочешь мне рассказать?       — Ничего, чего бы ты не знал. Каин та ещё заноза в заднице.       — Исчерпывающе.       Чонгук только пожимает плечами, беря в руки вилку, и принимается разделывать еду с особым усердием. Намджун делает глоток горького кофе, молча наблюдая за казнью ни в чём не повинного омлета.       — Думаю, я знаю, куда направить остаток твоей энергии.       Фраза прозвучала так спокойно, что Чон едва не подавился первым куском. В этой отцовской невозмутимости есть что-то невыносимое: то, как лишь от одного тона кожа вмиг становится гусиной, покрываясь мурашками. Иногда Чонгуку кажется, что из них двоих доминантный альфа именно Намджун, а он сам рядом выглядит вечным провинившимся щенком. От этого странно не по себе. Родной отец тоже был достаточно строг с ним в детстве, когда тот портачил. Но даже его альфа не боялся так, как сейчас ведьмака, когда поджилки дрожат от одного взгляда.       И говоря о воспитательных методах Намджуна, ждать поблажек не приходится. Не каторга, конечно, но несколько часов в земле, вырывая сорняки из клумб под палящим солнцем — удовольствие сомнительное. Особенно в середине сентября, когда жара выглядит почти издевательством. Кожа на запястьях зудит от колючек, мошкара липнет к лицу, норовит залезть то в ухо, то в нос, и отмахиваться от неё бесполезно — только хуже.       — Не халтурь. Вон там ещё осталось, — комментирует Намджун, прислонившись плечом к колонне веранды и попивая уже вторую чашку кофе.       Чонгук фыркает, бросает на отца почти уничтожающий взгляд, затем оборачивается, широко расставив ноги, и оглядывается. Долбаный пучок — тот самый, который он не заметил или решил оставить, надеясь, что и так прокатит. Альфа пытается развернуться, не меняя позы, но теряет равновесие и, размахивая руками, в последний момент ловит его, чувствуя, как на секунду сердце уходит куда-то вниз. Если бы при этом пострадала хоть одна роза, Намджун бы поджарил ему зад собственноручно.       — Отец, ты же ведьмак, мать твою, — Чонгук с рывком наклоняется и выдёргивает сорняк, стряхивает с него комки земли и бросает в общую кучу уже сорванных. — Не мог бы сам с этим разобраться? Ну, магией там… — бурчит он, не выпрямляясь.       — Не выражайся, — спокойно отзывается тот. — И не делай вид, что не знаешь, как работает моя магия, — ещё глоток кофе, не меняя позы. — За ночное рандеву с мигалками ты вообще малой кровью отделался. Так что не ной.       Сорняк летит в сторону, а рука уже тянется за следующим с раздражением, которое альфа и не пытается скрывать.       — А если продолжишь в том же духе, — добавляет ведьмак тем же ровным тоном, — я вспомню, что в чулане давно никто не наводил порядок.       На секунду Чонгук замирает, затем медленно выдыхает сквозь зубы и снова принимается за клумбу.       Если его однажды спросят, что вдохновило взять псевдоним Цербер, то вот ответ: приёмный отец, для которого воспитание — система без поблажек и без права на досрочное освобождение. На его фоне даже мифический страж ворот Ада выглядит существом с редкими приступами милосердия.

* * *

      Утро у Тэхёна начинается не с будильника, а с диких танцев под Beyoncé, увидев которые, даже черти попрятались бы в свои норы. Квартира живёт своей жизнью: хлопает дверца шкафа, на кухне звякает кружка, что-то падает и тут же подбирается. Чимин просыпается от — хотелось бы сказать запаха кофе — того, что на него обрушивается сонный паралич в лице неугомонного друга. Он не открывает глаза сразу, остаётся лежать, уткнувшись носом в подушку, и делает вид, что спит. Ну, или умер.       — Мин-а, — доносится откуда-то сверху слишком бодрый голос. — Либо ты просыпаешься сам, либо я начинаю петь.       — Я официально выбираю смерть, — глухо отзывается Чимин и сталкивает с себя Тэхёна, переворачиваясь на спину и прикрывая глаза рукой.       — Запрос отклонён, — радостно сообщает тот, тут же заваливаясь обратно. — Осенний бал совсем скоро. И ты, между прочим, действующий король.       — И останусь им, — уточняет Пак, не убирая ладонь с лица. — Именно поэтому мне нужно ещё десять минут сна и ноль контакта с миром.       — Не-а, — Тэхён спрыгивает с кровати и, поставив чашку с кофе на прикроватный столик, направляется к шкафу. — Сегодня мы идём за одеждой, которая уничтожит репутации, разобьёт сердца и заставит одного конкретного сплетника подавиться собственным ядом.       Чимин приоткрывает один глаз.       — Уже приятно звучит.       — «В этом году у короля бала появится достойный конкурент». Пфф, ещё чего! Даже Чон… — речь, которая по мнению самого Кима должна была стать великой, обрывается подушкой, прилетевшей прямо в голову. — Ой!       У шкафа Тэхён вздрагивает и резко оборачивается. Только тогда он понимает, что Чимин стоит прямо за его спиной слишком близко, нависая, как коршун над добычей. Сонный, растрёпанный, но именно этим особенно опасный.       — Если ты ещё раз упомянешь имя этого неотёсанного мужлана в моём присутствии, — шипит омега, — главным аксессуаром к твоему вечернему наряду на бал станет кляп.       — Ты не можешь так обращаться с лучшим другом, — возмущается Тэхён, потирая голову. — Это насилие.       — Это профилактика, — спокойно отвечает Чимин. — И, заметь, пока что гуманная.       Он отступает на шаг и проводит ладонью по лицу, окончательно стряхивая сон. При этом выглядит весьма устрашающе в своей внезапно из неоткуда взявшейся собранности, хотя продрал глаза от силы пять минут назад. То самое выражение, из-за которого в университете с ним предпочитают не пересекаться лишний раз, чтобы не оказаться на линии огня.       — Этот бал — вовсе не праздник, а публичная казнь чужих иллюзий, — взгляд прямой, без вызова, но такой, что невольно забываешь сделать вдох. — И я иду туда не танцевать, а чтобы напомнить, кому принадлежит трон.       Тэхён молчит секунду, другую, потом театрально вздыхает и открывает дверцу шкафа, отворачиваясь.       — Напомни мне никогда не вставать между тобой и короной. Даже из лучших побуждений.       — Если что, — усмехается Чимин, — ты можешь стоять сбоку и аплодировать, — бросает он уже на ходу и сворачивает к выходу, направляясь в ванную.       — Да ты просто само великодушие! — кричит ему вслед Тэхён.       — Мог бы не озвучивать очевидные вещи! — доносится из коридора.

* * *

      В торговом центре душно, пахнет новым текстилем, сладкими духами и чем-то пластмассовым, от чего першит в горле, а слишком яркий свет режет глаза. Чимин от этого хмурится и машинально замедляется, позволяя Тэхёну идти на полшага впереди, пока тот болтает без умолку, комментирует витрины, рассуждая о выборе с таким серьёзным выражением, как будто не меняет своё мнение каждые пять минут. Пак слушает вполуха, проводит пальцами по рукаву первого попавшегося пиджака и тут же демонстративно кривит губы. Слишком блекло и просто — классика, в которой удобно разве что проигрывать.       — Нет, — приговор выносится без обжалования.       — Ты даже не померил, — возмущается Тэхён.       — И не собираюсь.       Они проходят дальше. Вешалки сменяются одна за другой, и всё кажется одинаковым: правильные линии, выверенные силуэты, одежда для тех, кто хочет понравиться, а не остаться в памяти.       Бал никогда не был для Чимина развлечением. В свете софитов сотни студентов, разодетые в вычурные наряды, но даже в них остаются безликими марионетками, пытающимися казаться теми, кем они никогда не были. Для омеги это событие — его личная арена, поле боя, где проверяется не статус, а способность удержать влияние, не дав толпе разорвать его на куски. Он слишком хорошо знает, как легко это место жрёт слабость, как улыбки превращаются в оскал, а взгляды — в счётчик ошибок. Здесь не прощают промахов и не забывают тех, кто однажды оступился. Корона вовсе не награда, а чёрная метка с лоском золота, за которую приходится платить.       Мысль об этом оседает внутри тяжёлым осадком, но при этом дарит странное спокойствие, уверенность в понимании расстановки сил. Весь этот фарс — лишь очередной ритуал подтверждения влияния. Король бала — не титул и не украшение. Это признание, что даёт право диктовать тон, задавать границы, оставаться фигурой, с которой считаются. Возможно, кто-то сочтёт подобные высказывания чрезмерно высокопарными и местами сюрреалистичными, ведь мы давно живём не в средневековье, но Чимин слишком долго и упорно добивался своего положения, чтобы позволить кому-то просто так отнять у него всё. Уж тем более такому твердолобому альфе, как Чон Чонгук.       Лаконичная вывеска «HADES» привлекает внимание и омега останавливается у входа на секунду дольше, чем планировал.       — Ты чего?       — Подожди.       Он ещё раз задерживается на чёрных буквах и коротко усмехается.       — Вот.       — Что «вот»? — Тэхён разворачивается всем корпусом, нахмурившись.       — Концепция.       Ким скептически щурится, складывает руки на груди.       — Мне это уже начинает не нравиться. Обычно, когда ты говоришь таким тоном, я понимаю, что кто-то сегодня уйдёт с подорванной психикой. И этот кто-то — я.       «HADES» встречает тишиной и приглушённым светом. Воздух здесь отличается — уже не такой раздражающий своей сладостью, он отдаёт запахом камня, пыли и чего-то сухого, почти горького, как в подземных залах, где время давно перестало иметь значение. Тёмные ткани поглощают свет, матовые поверхности не отражают лишнего. Никакого кричащего декора, только сдержанная изысканная монохромность. Каждая вещь занимает своё место и не нуждается в особом привлечении внимания.       Чимин проходит вдоль ряда неспеша, проводя пальцами по тканям в едва уловимом касании. Остановившись у длинной накидки, берёт её и нечто потаённое сгущается в сознание омеги, словно аура этого места проникает под кожу. И вот накидка уже красуется на его плечах, а в отражении зеркала на него смотрит сам…       — Царь Ада.       — Ты сейчас серьёзно? — Тэхён, наблюдавший за ним, тоже ощущает, как по спине пробежался холодок.       — Абсолютно.       — Мы идём на бал, а не на ролевую игру.       Внимание Чимина слишком сосредоточено на материи, которую он не прекращает ощупывать. Тьма проникает всё глубже, и язвительный комментарий растворяется в её тишине.       — У Аида не было короны, — спустя недолгую паузу, наконец произносит он. — И не было нужды, чтобы его любили. Его просто признавали. Без вопросов.       Тэхён шумно выдыхает, проводит ладонью по лицу.       — Ты понимаешь, что часть людей ничего не поймёт, а часть решит, что ты окончательно поехал?       Но Пак лишь смещает накидку на плече, проверяя, как она сидит.       — Идеально.       И так и остаётся неясным, о чём именно он: о мантии или о том, что его сочтут чокнутым фанатом «Игры престолов». Понятно лишь одно: спорить бессмысленно. Если этот омега что-то решил, его не остановит даже танк, несущийся навстречу на полном ходу.       Из магазина парни выходят с неоднозначным настроением. Чимин вполне доволен выбором и уже прокручивает в голове, какая причёска и макияж лучше всего лягут на образ мрачного и властного царя преисподней. Тэхён же, мягко говоря, пребывает в ахуе: у его лучшего друга, похоже, случились вполне конкретные сдвиги по фазе со дня встречи с тем, чьё имя-нельзя-называть-вслух. И ему не хватает терпения промолчать, но только он открывает рот, как происходит то, что в учебниках по психологии называют диссоциативным ступором — состоянием, при котором сознание берёт экстренный отпуск, а тело застывает без движения, забыв, где находится и что вообще происходит.       Шум торгового центра уходит куда-то на задний план, пространство теряет глубину, и остаётся только одно — фигура альфы, выходящего из продуктового магазина с пакетами в руках, будто это самое обычное зрелище, а не причина временного отказа высших психических функций у одного конкретного омеги.       Чимин успевает сделать ещё пару шагов, прежде чем замечает, что рядом стало подозрительно тихо. Обернувшись, видит побледневшего Тэхёна с абсолютно нечитаемым выражением лица, словно он не дышит вообще. Очень характерная картина для человека, у которого мозг временно объявил забастовку.       — Так, — медленно произносит Чимин, возвращаясь назад и вставая напротив. — Либо ты сейчас вспомнил, что забыл выключить утюг, либо…       — Это он.       Направление чужого внимания считывается сразу, но искать конкретное лицо не возникает ни малейшего желания. Альфа, медпункт, заботливые руки, голос, в который не возможно не влюбиться, и запах костра — этого набора хватает, чтобы собрать легенду, но всё ещё недостаточно, чтобы узнать человека в толпе.       — Дыши, — Чимин без особой нежности легонько пихает Тэхёна локтем под рёбра. — Ты не в обмороке, а в торговом центре. Разница принципиальная.       — Он… он прямо сейчас… — фраза разваливается на полуслове, так и не добравшись до смысла. Пальцы подрагивают, и шорох крафтовых пакетов режет слух своей неуместной громкостью.       Чимин без слов тут же перехватывает покупки, избавляя пространство от лишнего шума, и только после этого оборачивается в сторону выхода из супермаркета, наконец замечая того самого альфу. Тёмные волосы лежат неровно, будто к ним давно не прикасались с заботой; на скуле — тонкий след, не свежий, но достаточно заметный даже с такого расстояния. Одет он просто: чёрные джинсы, в тон им футболка и куртка болотного цвета, без попытки подчеркнуть фигуру. Цепи на шее выглядят утилитарно, как вещь, которую носят не ради впечатления, а как естественную деталь повседневного образа. С виду — обычный молодой мужчина, в чьей внешности нет ничего примечательного, кроме шрама на лице. Ну и, конечно же, очевидной любви к тёмным оттенкам при выборе одежды. Чимин хмыкает, отмечая про себя поразительную схожесть с тем, кого ненавидит всеми фибрами души только за одно его существование. Но он довольно быстро теряет интерес, и оборачивается назад.       — И вот из-за этого ты только что выпал из реальности? Я ожидал большего.       Тэхён глупо кивает, всё ещё приходя в себя, переступает с ноги на ногу, а затем шумно выдыхает.       — Я… я тогда даже не поблагодарил его.       — Ким Тэхён, — предупреждающе тянет Чимин.       Поздно.       Часть пакетов почти сама оказывается у него в руках. Тэхён уже рвётся вперёд с тем упрямством, которое всегда включается раньше головы и останавливается только в последний момент, когда между ними остаётся меньше метра. Слишком близко. Почти неприлично.       Юнги поднимает голову и вздрагивает, не ожидавший, что его личное пространство будет так грубо нарушено. Тело реагирует мгновенно, и он рефлекторно отшатывается назад, а затем вновь окидывает незнакомца взглядом из-под брови, в котором читается очевидное недовольство.       — Мы знакомы?       — Да. То есть нет. Не совсем.       Поток слов вырывается слишком резко, напором больше пугая, чем проясняя ситуацию. Тэхён тут же осекается, втягивает воздух, пытаясь собрать себя обратно.       — Тогда… возле университета. Я выбежал на дорогу.       Юнги смотрит внимательнее, перебирая в памяти случай за случаем, пока не вспоминает тот самый день.       — А-а, — тянет он. — Это ты тогда решил прилечь отдохнуть прямо под колёса.       Да уж, забудешь такое.       — Обычно для этого выбирают парк. Или хотя бы скамейку.       — Как видишь, я не лучший в выборе мест, — омега глупо хихикает, на губах появляется кривая усмешка, похожая скорее на жест отчаяния, чем попытка пошутить. — Послушай… — он запинается уже на первом слове, будто сам не ожидал, что решится заговорить снова. — Я ведь так и не успел тебя поблагодарить. Помню только, как ты нёс меня на руках. А потом… провал.       — Ты отключился. Оставлять тебя на асфальте было бы странно, — Юнги старается звучать непринуждённо, но это только усиливает неловкость ситуации.       Тэхёну становится почти физически некомфортно стоять вот так, переминаясь с ноги на ногу, не зная куда себя деть рядом с альфой, который всем своим видом даёт понять, что ему в целом всё равно. Как вдруг ему на ум приходит мысль. Он прикусывает нижнюю губу, давая себе всего секунду на то, чтобы подумать: не слишком ли глупо она сейчас прозвучит. Но, по расчётам самого Кима, отметка «кринж» уже пройдена, а значит, хуже всё равно не станет.       — Может… — голос сбивается, но он не отступает. — Могу ли я угостить тебя ужином в знак благодарности? И заодно извиниться за доставленные неудобства.       Отказ уже готов сорваться с уст альфы, и это видно по тому, как он перехватывает пакеты, явно не собираясь взвешивать «за» и «против», заранее выбрав «против», но ему не удаётся проронить ни звука, так и оставшись стоять с приоткрытым ртом. Почему-то вдруг оказывается сложным оставаться равнодушным к чужой растерянной решимости, к тому, как омега нервничает, заламывая длинные пальцы. Внимание притягивает родинка на безымянном. Юнги кажется это красивым, и даже немного милым.       Стоп.       Пальцы? Родинка? С каких пор он вообще обращает внимание на подобные вещи? Здесь что по вентиляции пустили газ, который отключает функцию мозга мыслить здраво?       — Не нужно, — первое решение звучит твёрдо. — На моём месте любой бы поступил так же.       — Я понимаю, — выходит совсем тихо, почти обречённо. — Правда. Просто… мне хотелось бы.       И в тот момент отметка переходит от «неловко» к «провалиться бы сквозь землю, только бы не видеть этот поникший щенячий взгляд, который какого-то хрена меня трогает, хотя не должен». Юнги выдыхает сквозь нос, недовольный тем, что задержался дольше, чем планировал.       — Всё в порядке, — скорее уступка, чем согласие.       Казалось бы, разговор завершён. Но Тэхён, как всегда, в самые критические моменты подключает тяжёлую артиллерию, выпуская вместо Кракена отряд Слабоумие и Отвага в бой.       — Мы, — делая очевидный акцент на слове, он оборачивается через плечо, — кстати, знакомы с твоим братом. С Чонгуком.       Чимин, всё это время стоящий неподалёку и создающий видимость, что витрина с детскими подгузниками и ползунками его привлекает намного больше, чем разговор, который он конечно же слышал, чуть ли не давится воздухом от возмущения. И вот теперь оказывается сам втянут во всё это, да ещё и таким наглым образом. Тэхён, бессовестный, решил, что раз они лучшие друзья, то и позориться будут вместе. С большим трудом Чимину удаётся сохранить непринуждённое выражение лица, лишь подбородок немного приподнят, чтобы не выглядеть уязвимым, но на короткий миг пальцы всё же сжимают пакеты крепче, чем нужно. Он делает шаг вперёд, с той осторожностью, за которой скрывается усилие не сорваться и не приложить Кима этими же покупками прямо посреди торгового центра.       — А это, я так понимаю, твой друг? — делает логичный вывод Юнги, окидывая розововолосого омегу взглядом.       — Да. Это Пак Чимин. Они с Чонгуком… хорошо знакомы.       — Приятно познакомиться. Мир тесен. Особенно, в стенах университета.       На лице Чимина появляется мягкая улыбка, слишком вежливая, и в этом есть что-то настораживающее — не фальшь даже, а скорее через чур выверенная игра эмоциями, которая выдаёт себя. Омега не спешит сразу же отстраниться, ведь у него всё под контролем и чужое присутствие не напрягает его. По крайней мере, он делает вид, что не напрягает.       Но или его непревзойдённая игра стала хуже с годами, или сам Юнги оказывается достаточно проницательным, чтобы купиться. Альфа успел повидать немало высокомерных омег в своей жизни, с одним угораздило даже вляпаться в отношения, которые, благо, очень быстро закончились. Так что нет, Пак Чимину не удалось впечатлить его.       — Взаимно.       На плече у Мин Юнги тоже живёт маленький чёрт, редко умолкающий, зато всегда находящий правильные слова в неподходящие моменты. И сейчас этот мерзавец довольно царапает когтем по сознанию, заставляя задуматься: «Хорошо знаком с Чонгуком, значит… Теперь мне даже интересно узнать — насколько, и что же вас на самом деле связывает».       — Сегодня не получится, — добавляет он, обращаясь уже к Тэхёну. — Но номер можешь оставить.       Тэхён моргает, не сразу осознавая, что самый очаровательный на всём свете альфа только что предложил ему обменяться номерами телефонов, чтобы сходить на свидание. То есть, поужинать. Никакого свидания, конечно нет.       — Правда?       — Да.       Юнги протягивает свой телефон, и Тэхён быстро вбивает номер, затем возвращает обратно, но движение выходит смазанным и их пальцы на короткий миг соприкасаются. Всего секунда, но её хватает, чтобы ощутить странный импульс, похожий на короткий разряд тока. Кажется, разговор и правда пора заканчивать, пока не произошло то, что может обернуться чем-то ненужным. Юнги быстро прячет телефон в карман куртки и, поудобнее перехватив пакеты с покупками, кивает на прощание:       — Береги себя. И смотри по сторонам.       Тэхён ещё некоторое время смотрит ему вслед, выпав из реальности, а потом вспоминает о присутствии рядом, и оборачивается.       — Он дал номер, — и выглядит как человек редким сочетанием восторга и полного отсутствия инстинкта самосохранения, только что согласившийся на сделку с крайне сомнительными условиями.       Как только фигура альфы исчезает за раздвижными дверями торгового центра, Чимин мгновенно меняется в лице, ведь уже нет необходимости притворяться. Его глаза сужаются, губы немного подрагивают, и это не сулит ничего хорошего. Так смотрят не в момент ярости — так смотрят, когда приговор вынесен, а рука уже лежит на рукояти топора.       — Прекрасно, просто прекрасно— выходит у него с очевидно фальшивой сдержанностью, за которой легко угадывается одно: «Тебе пиздец, Ким Тэхён».       Шаг вперёд.       — Ким Тэхён.       — Да?       — Я тебя убью.       — Но не при нём же?       — Это единственное, что тебя сейчас спасает.       — Может, поедим? — ловко меняет тему Тэхён, заранее отойдя на безопасное расстояние. Будто это сможет помочь ему избежать тяжких телесных в случае чего. — Сашими. Я голодный.       Набрав полные лёгкие воздуха, Чимин на мгновение прикрывает глаза, позволяя раздражению дойти до предела и застыть там, где ещё удаётся удержать руки при себе, после чего выдыхает сквозь неплотно сомкнутые губы.       — Тебя и правда нужно было сбросить с горы, — произносит он, открывая снова глаза.       — Сначала дай поесть, потом убивай. Я хоть буду сыт.       — Пять минут, — отрезает Пак. — После тебя ждёт гильотина.       — Ну, я займу очередь… за Чонгуком!       Тэхён исчезает в потоке людей с поразительной скоростью для человека, который только что добровольно подписал себе приговор. Дистанция — первое и, пожалуй, единственное верное решение омеги за сегодня, если не за всю жизнь. Чимин прыскает, глядя ему вслед, и качает головой.       Поразительное существо, этот Ким Тэхён: умудряется выживать не благодаря, а вопреки здравому смыслу.

* * *

      Машина останавливается у ворот особняка. Юнги глушит двигатель, не спеша выходит и сразу чувствует запах свежевскопанной влажной земли. Он выгибает бровь в недоумении, а потом до его слуха доносится чужое пыхтение и странные звуки.       Чонгук, по колено в грязи и с прилипшей от пота футболкой к спине, работает молча, с той злостью, которая появляется, когда выбора нет, а спорить бесполезно, но выглядит при этом до глупого смешным. Ей богу, как герой боевика, которого вырезали из финального монтажа и отправили на дачные работы.       — Я на пару часов отъехал, а ты уже решил закопать себя заживо?       — Умереть захотел в субботу утром? — Чон даже не удостаивает его вниманием, продолжая усердно втыкать лопату глубже, чем нужно, из-за чего потом выкорчёвывать сорняки становится ещё труднее. Как говорится, сила есть — ума не надо.       — Да я просто любуюсь, — Юнги проходит ближе, окидывая взглядом результат воспитательной работы. — Морда в грязи и вид страдальческий. Прямо современное искусство. Экспозиция называется: «Я сделал хуйню и теперь расплачиваюсь».       Чонгук выпрямляется, тяжело дышит, стирая грязь с ладоней о штаны.       — Передай отцу, что я усвоил урок.       — Не-а, — с ухмылкой. — Он не про «усвоил». Он про «достаточно настрадался».       Мин исчезает в доме, оставляя пакеты на кухне, и возвращается уже с бутылкой пива, которую открывает на ходу и делает долгий глоток, растягивая удовольствие.       — Будешь?       Ответом служит такой взгляд, что стекло вполне могло бы дать трещину из солидарности.       — Ты сейчас нарываешься?       — Я сейчас наслаждаюсь жизнью, — Юнги лениво приподнимает бутылку. — В отличие от тебя, землекоп.       — Скажи спасибо, что я занят, — бурчит Чонгук, снова берясь за лопату. — Иначе ты бы уже лежал рядом с этими клумбами.       — Угу. И Намджун бы сказал, что я плохо вписываюсь в ландшафт.       Юнги опирается локтями на перила, наблюдая за процессом с искренним интересом человека, которого хлебом не корми, дай позлорадствовать над младшим братом.       — А ты уверен, что это наказание? — бросает он спустя пару секунд. — Может, он просто решил проверить, насколько глубоко ты способен копать. Метафизически.       — Засунь свою философию туда же, куда и пиво.       — Допью — засуну, — легко соглашается Юнги. — Но сначала скажу: выглядишь дерьмово.       — Спасибо. Ты тоже.       — Зато чистый и с пивом.       — Пошёл нахер.       — Был. Не впечатлило, — хихикает старший альфа, снова прикладываясь к бутылке, а потом смачно и нарочито громко чмокает губами. — Боже, это райское наслаждение, а не напиток.       — Чтоб ты подавился, — Чонгук вгоняет лопату в землю с таким усилием, что ком грязи срывается с лезвия и летит в сторону клумбы. Но работу он не прекращает, будто именно это и удерживает его от более радикальных решений.       — После тебя, — Юнги приподнимает бутылку в коротком, почти светском жесте, как насмешливый «привет» из мира людей в дорогих костюмах — так себе пародия на великого Гэтсби, честно говоря. А затем делает ещё один глоток, явно смакуя момент.       Работа у Чонгука идёт откровенно не очень, особенно, когда он острием лопаты случайно разрубает бедного, ни в чём не повинного червя. Не то, чтобы ему на самом деле жаль продолжающего извиваться паразита, но работа руками вроде как должна была помочь умерить пыл, а получилось всё в точности наоборот. С другой стороны, раз Намджун велел привести сад в порядок, то черви по умолчанию входят в список ликвидации — нечего им жрать корни роз. Земля липнет к подошвам, мышцы ноют, однако альфа продолжает копать с излишним усердием, упрямо доказывая что-то не грядкам, а самому себе.       Тем временем скука подбирается незаметно, и Юнги решает развлечься единственным доступным способом.       — Слушай, — начинает он между делом, — у тебя всегда был такой сомнительный вкус на омег или это уже последствия бокса? — и уже в конце фразы стучит горлышком бутылки по виску. — По голове тебе ведь прилетало знатно.       Лопата на секунду зависает в воздухе, прежде чем с глухим звуком опуститься в землю. Чонгук медленно выпрямляется, поворачивается и смотрит на старшего так, будто только что услышал неудачную шутку на собственных похоронах. Брови уходят вверх сами собой.       — В смысле?       — В коромысле. Наткнулся тут на одного твоего «хорошего знакомого». Невысокий, щуплый, волосы розовые, как будто кто-то взорвал склад сладкой ваты. И взгляд… — уголок рта альфы изгибается в ехидной усмешке, — как у питона. Одно неверное движение — и он тебя прямо на месте целиком проглотит, даже не подавится.       Чонгук моргает, не до конца понимая смысл сказанного, поэтому ляпает первое, что приходит в голову:       — Сколько ты выпить успел? Что, моча в голову уже ударила?       — У него ещё друг, — продолжает как ни в чем не бывало Юнги, следом доставая телефон, и не торопясь пролистывает контакты, делая вид, что совсем не наблюдает за реакцией напротив. — Как там его… Ким… Ким… — палец останавливается, — …а, вот. Ким Тэхён. С приветом парень. Из тех, кто сначала выбегает под машину, а потом зовёт тебя ужинать в знак благодарности.       — Ты же отказался?       — Отказался. Я думал, он на свидание зовёт, — Мин приподнимает бутылку и делает глоток так невозмутимо, словно речь идёт о смене погоды, а не о чьей-то потенциальной катастрофе. — А потом выяснилось, что он знаком с тобой. И тут я подумал… почему бы и нет? Мой братишка ведь не водится с сомнительными омегами, правда? — и подмигнул.       Внутри Чонгука всё ощутимо закипает: злость поднимается и разливается по венам вместе с кровью. Он бросает инструмент окончательно на землю и делает несколько шагов вперёд такой тяжёлой поступью, что при малейшем усилии ярость, пульсирующая в теле, могла бы передаться самой земле.       — Держись от него подальше.       — Поздно, — произносит спокойно, ведь чужой устрашающий вид не произвёл на альфу впечатления. — Я уже дал ему свой номер. Хотя, честно говоря, сомневаюсь, что он рискнёт прийти один. Скорее всего, потащит с собой того самого друга. Так что ты пойдёшь со мной.       — Ты…       — Еда почти готова! — голос Намджуна обрывает его на полуслове, и Чонгук застывает на месте с плотно сжатыми кулаками.       — Мы ещё не закончили, — рычит он.       — И как же ты меня заставишь передумать?       Подлив масла в огонь и теперь с интересом ожидая, рванёт или нет, Юнги продолжает потешаться над его реакцией. Старший равнодушно щурится, находя игру солнечного света в стекле бутылки занятием куда более достойным внимания, чем чужое возмущение.       — А если дам взятку?       — Я тебе не по карману.       — А вымогательство?       — У тебя на меня ничего нет.       — Значит, я просто никуда не пойду. Силой ты меня всё равно не потащишь. Я тебя в два раза тяжелее. Колени побереги, дед.       Юнги усмехается.       — Зато у меня есть рычаги, — он чуть наклоняет бутылку, будто взвешивая аргумент. — Интересно, сколько гектаров земли заставит тебя перекопать Намджун, если узнает, что это уже третий привод за месяц?       Манипулировать авторитетом Намджуна — ход грязный, и Юнги это прекрасно понимает. Отец для Чонгука — единственный человек, чьё слово ещё что-то весит, и кто способен обуздать буйный нрав своего опального сына. Альфа относится к единственному родителю почти с благоговением, боится разочаровать.       — Скотина ты.       Но, судя по пустеющей бутылке, мораль уже давно пошла ко дну следом за пивом.       — Голодная, — невозмутимо добавляет Мин и разворачивается к дому. — Пошли есть. А то ещё решит, что мы тут заговор устраиваем.       Чонгук остаётся стоять, однако его злость не уходит, просто меняет форму, оседая где-то ниже рёбер. И, как назло, снова всплывает образ омеги с розовыми волосами и таким хитрым прищуром, словно весь мир — декорации, что сменяются лишь по его велению.       Пак Чимин чертовски раздражает. Потому что от него нет покоя нигде: ни рядом, ни на расстоянии. Он умудряется быть причиной, по которой альфа теряет самообладание, сбивается с курса, думает не о том и не вовремя. Бесит даже не сам факт, а то, как часто этот омега теперь появляется в его мыслях без спроса, как будто уже считает себя вправе.       Терпение Чонгука окончательно трескается, и почва разлетается от резкого пинка, а вместе с ней — часть накопленного раздражения.       Если этот ужин всё-таки состоится, список жертв окажется длиннее меню. И вопрос будет не что пойдёт не так, а кто первый сорвётся.