Волчья ягода

      В старом складе на отшибе города стоны боли звучат как естественная симфония, что ласкает и одновременно режет слух. Вот уже третий альфа валится на потёртое белое покрытие ринга, вместе с плевком крови доносится задушенный скулёж. Он бьёт ладонью, признавая поражение, но противник, заломав вторую руку, продолжает вдавливать ему коленом в позвоночник.       — Брейк! — кричит Юнги, прогибаясь под натянутыми канатами и запрыгивая на ринг. — Я сказал брейк! — хватает победителя за загривок и силой тянет на себя.       Чонгук выпускает недовольный рык, отрываясь от поверженного альфы, поднимается на ноги и махом отбивает руку старшего. Тот смотрит с неодобрением, но Чон и бровью не ведёт. Молча подходит к табурету в углу, сплёвывает капу в пластиковый микшер, и вода в нём мгновенно окрашивается в алый. Затем он утирает тыльной стороной предплечья кровавую слюну в уголке рта.       Юнги подходит к брату и останавливается позади, скрестив руки на груди.       — Ты приходишь сюда тренироваться или просто людей калечить?       — Твой пиздёж слушать в том числе, — буднично отвечает Чонгук, снимая обрезанные перчатки и проверяя плотность бинтов на запястьях. Хмурится, заметив, что одна из клипс отвалилась, и оборачивается — ровно в тот момент, когда ему прилетает нехилый пинок. Но вместо спины, кулак врезается в плечо, заставляя альфу отшатнуться от неожиданности.       — Борзометр свой умерь, малой. Я тебя старше на десять лет.       — И что? Мне теперь к тебе на «вы» и шёпотом обращаться?       — Было бы неплохо.       — Ну тогда… — Чонгук наклоняется к уху Юнги, — … сходите-ка вы нахер, хён, — и тут же, отпрянув, грузно опускается на табурет, широко расставив ноги. Рука инстинктивно тянется к полотенцу, но не успевает даже коснуться ткани: его перехватывают прямо перед носом.       — Како-…       Хлёсткий шлепок по плечу обрывает речь на полуслове.       — Юнги!       Второй удар приходится уже по груди.       Издав хриплый вопль, Чонгук резко поднимается и совершает стремительный выпад вперёд, но Юнги ловко уходит в сторону, и третий удар «кнута» прилетает прямо по заднице Чона.       — Раз ты решил вести себя как малолетний говнюк, то и воспитывать я тебя буду соответствующими методами, — увернувшись от очередного захвата, Юнги со свистом взмахивает влажным полотенцем и попадает по пояснице, в самое незащищённое место между рёбрами и тазом — вот это уже действительно неприятно.       Чонгук шипит, заглатывая воздух сквозь стиснутые зубы, когда тряпка оставляет жгучий след на голой коже.       — Не нравится, да? — Юнги туго обматывает конец полотенца вокруг кулака, грубая ткань натягивается с едва слышным шуршанием, пока младший, сузив глаза до размера щёлочек, одним лишь взглядом пытается сжечь на месте ненавистного воспитателя. При этом дышит тяжело, широко раздувая ноздри с такой силой, что ещё немного — и у него в самом деле повалит пар из ушей от напряжения. — Ещё заскули тут, — изображает писклявый волчий вой Мин, нарочито закатывая глаза и поджимая губы в карикатурной гримасе.       Всё происходит с такой молниеносной скоростью, что Юнги не успевает даже вдохнуть — лишь чувствует, как земля уходит из-под ног в жёстком захвате. Он оказывается прижат лопатками к холодному полу, а верхом на нём, навалившись всем весом, распластался Чонгук. Оглушённый собственной неповоротливостью, тот хочет сделать рывок, но его самого опрокидывают на спину, а мокрая петля полотенца вгрызается в горло, будучи натянута и прижата чужими ладонями к резиновому настилу ринга. Все попытки вырваться пресекаются одним жёстким сжатием бёдер — колени Юнги целенаправленно вдавливаются в покалеченные рёбра, и Чонгук сдавленно мычит, вынужденно принимая поражение.       «Знает, куда надавить, сволочь».       — Успокоился? — Юнги чуть сильнее натягивает полотенце, но так, чтобы не затруднять дыхание.       — Да, — хрипит Чонгук, хватаясь за его запястья. — Да, слезь уже с меня, мамонт.       — От мамонта слышу, — фыркает Мин и ослабляет «удавку». — В следующий раз, когда решишь повыёбываться на ринге, вспомни, что ты в спорте всего пять лет. А я — уже пятнадцать, — он слезает с Чона, поднимается на ноги и протягивает руку, чтобы помочь тому подняться следом. — Но учти, — крепко сжимает его кисть, не давая сразу же отстраниться, — не все будут столь же снисходительны, как я. И однажды ты рискуешь нарваться на того, кто тебе все твои двести костей переломает, если не научишься быть на ринге борцом в первую очередь, а не павлиньей задницей. Ты меня понял? — сжимает ладонь брата ещё крепче. — Не слышу.       — Понял.       Чонгуку стоит немалых усилий отпустить руку Юнги спокойно, не сжав её в ответ до хруста костей. Дури у Чона через край, и его наставник, он же старший брат и вечная нянька, прекрасно это знает. Методы воспитания у Юнги далеки от педагогичности. Ну, так и «ребёнок» у него с особенностями. Причём с такими, что впору писать мемуары с его биографией, сидя на скамейке под окнами заведения, где стены мягкие, питание трёхразовое, а прогулки — строго по расписанию.       День, когда их судьбы столкнулись, Юнги помнит до мелочей. Вряд ли когда-нибудь сможет забыть, как Намджун резко затормозил посреди лесной дороги, как бросился к оврагу, ничего не объясняя, и через некоторое время вернулся с маленьким пушистым свёртком, трясущимся и жалобно скулящим. То был самый настоящий дикий зверёк — волчонок.       Сперва Юнги подумал, что дядя спятил, когда поведал ему библейскую легенду о Каине, чья душа заключена теперь в теле этого ребёнка. Привыкнуть к тому, что единственный родственник — ведьмак, маятник между миром живых и мёртвых, — было не так сложно, как внять рассказу о каком-то древнем проклятии. Юнги в самом деле подумывал о том, чтобы обратиться к специалистам, пока утром следующего дня не обнаружил на месте волчонка настоящего живого мальчика из плоти и крови. О том, что прежде его людское подобие было сковано животным обликом, напоминали лишь алые радужки глаз, которые ещё не успели принять привычный чёрный окрас. Он выглядел совершенно напуганным, вздрагивал от любого звука и готов был заплакать, если кто-то пытался просто с ним заговорить. Но даже чёрствое сердце Мина не выдержало, когда мальчик во время грозы сам прижался к нему, спрятав лицо на груди.       В тот день Юнги принял решение: взять этого дикого волчонка из Тёмного леса под свою опеку. Так Чонгук поселился в его жизни, став семьёй не по крови, а по воле альфы. Осознание же того, что приёмыш стал для него настоящим братом, пришло гораздо позже — тихо и незаметно. Это произошло само собой: Юнги просто привык заботиться о нём как умел.       Никто не учил его, как быть хорошим старшим братом, поэтому он иногда ошибается — такова уж человеческая натура. Юнги просто надеется, что Чонгук понимает это и, несмотря на привычку огрызаться, чувствует его колючую, но искреннюю любовь. А вот проучить вечно бунтующую, застрявшую в пубертате язву — никогда не поздно.       В памяти само всплывает непрочитанное сообщение от Тэхёна. Об ужине в доме Баскервилей никто не забыл. На лице Юнги расплывается уже знакомая гаденькая ухмылочка, когда тот заходит в раздевалку и первым делом берёт в руки телефон. Он отправляет короткое сообщение, упомянув, что будет с другом, и бросает многозначительный взгляд вслед Чонгуку, удаляющемуся к душевым кабинам.       — Вот и посмотрим, что это за омега такой загадочный.       — Ты что-то сказал? — Чонгук оборачивается к нему, потянувшись к дверной ручке.       — Жопу с мылом вымой, говорю, чтобы всё цвело и пахло!       Младший в ответ только фыркает, демонстративно выставляет средний палец и скрывается за дверью.

* * *

      В мягком кресле в полумраке салона Тэхён аж подпрыгивает, едва не сбрасывая тёплое полотенце с плеч.       — Господи, он мне ответил!       Рядом в точности таком же кресле лежит неподвижно с маской из белой глины на лице Чимин — словно мумия, украшенная двумя идеальными кружками огурца на веках.       — Если ты сейчас будешь причитать, как школьник из-за смски от парня, я попрошу мастера залить воском и твой рот, — звучит глуховато, а губы почти не шевелятся, скованные застывшим слоем на лице.       — Да нет же, это Юнги! — Тэхён нетерпеливо дёргает рукой, задевая подлокотник кресла Чимина.       Тот вздрагивает, и один огуречный круг соскальзывает с века, шлёпаясь на грудь халата. Второй Пак снимает уже сам, приподнимаясь на локте. Взгляд, теперь ничем не скрытый, полон тяжести расплавленного свинца — такого, что хватило бы отлить пули для целой роты.       — Тот самый альфа, которому ты случайно чуть не под колёса бросился, а теперь носишься с ним, как с писаной торбой? О, какая новость.       — Он пишет, что будет… с другом, — голос Тэхёна внезапно поникает вместе с выражением его лица. Он замолкает, глядя на телефон, надеясь, что слова на экране изменятся. — Блин. Я один буду, как последний лузер, который приперся на семейный ужин в одиночестве. Чимин… — он разворачивается к другу, и в его глазах отражается вся скорбь еврейского народа. — Пойдём со мной. Пожалуйста. Я… я сделаю что угодно. Закажу тебе эту косметику с чёрной икрой, на которую ты глаз положил. Или отдам на месяц свой сетап для стримминга. Или буду мыть твои кисточки для макияжа целый год!       Чимин медленно и оценивающе разглядывает Тэхёна, с которого, кажется, сейчас начнёт капать холодный пот отчаяния.       — Целый год, говоришь? — уголок рта дрогнул в едва уловимой, но зловещей ухмылке, пустив мгновенно тонкую трещину вдоль всей щеки. — И чтобы каждый вторник ещё и кофе с круассаном из той пекарни, — Чимин делает паузу, наслаждаясь эффектом. — В шесть утра. Самолично и без опозданий. И учти, это не считая того ужина, который ты мне всё ещё должен за историю с моими белыми джинсами от Dior и красным вином.       Тэхён сглатывает, переводя дух, и кивает с готовностью мученика, удерживаясь от едкого комментария, что его лучший друг в жизни в шесть утра не просыпался по доброй воле. Чимин смотрит на него ещё секунду, а затем откидывается на спинку кресла, закатывает глаза и издаёт долгий страдальческий вздох.       — Ла-а-дно, — и в этом растянутом слове слышится вся обречённость. Видимо, теперь его очередь соглашаться на договор с сомнительными условиями мелким шрифтом. — Но если этот «друг» окажется невыносимым, я сразу же развернусь и уйду.       Приняв молчание за согласие, он лишь машет рукой, будто отгоняя назойливую муху. Но Тэхён тут же оживает, лицо озаряет такая сияющая улыбка, что, кажется, даже приглушённый свет салона становится ярче.       — Спасибо, ты лучший! Я… я сейчас же ему отвечу!       Телефон снова оказывается в руках, и омега почти что со скоростью света стучит по клавишам, промахиваясь и чертыхаясь, пока Чимин с новым, ещё более глубоким вздохом снова закрывает глаза.

* * *

      — Я говорил тебе, что ты худший старший брат во Вселенной? — развалившись на стуле, поворачивает голову Чонгук.       — Да, — не отрываясь от экрана телефона, Юнги вскидывает руку и смотрит на пустое запястье, — пять минут назад.       — Ну тогда повторюсь: ты худший старший брат.       — Придумай что-то новое.       Мир ещё никогда не слышал столько благого мата в стенах старого спортзала, где у людей ломались кости, а острые обломки разрывали плоть, вылезая наружу. До сегодняшнего дня. Даже Юнги некоторых выражений не знал, а Чонгук не стеснялся, со всей экспрессией демонстрировал своё несогласие. Но это ему не особо помогло, раз сейчас он сидит на этом долбаном стуле в ресторане и вместе с братом ждёт его «ненаглядного» под ручку с бесячей розовой занозой в заднице.       Того, кого ненавидишь всем сердцем, надеешься больше никогда не встретить. Чонгук же сторожевым псом глаз не сводит с дверей. Всматривается в лица посетителей и почти разочарованно вздыхает каждый раз, когда звякает колокольчик, а на пороге появляется кто угодно, но только не розововолосый омега.       Того, кого ненавидишь всем сердцем, не ждешь. А Чонгук ждёт. Хотя никогда в жизни не признается самому себе в этом. Он уже не ребёнок: мог и не вестись на манипуляции Юнги, а поступить так, как поступал всегда — забить болт. Вот прямо сейчас встать и свалить к чёртовой матери. Но вместо этого альфа продолжает сидеть неподвижно, как статуя, и взглядом буравить вход. Точно коршун, застывший в ожидании. И осознание того, что он сидит здесь, как на привязи, обнажает правду, от которой никуда не деться: теперь он злится уже не на омегу, а на его отсутствие.       Раздражение… Вот оно — прогнившее зерно сомнений, терзающих душу. Чонгук всегда был скуп на эмоции, за исключением гнева, чьи запасы в нём неиссякаемы. Но стоит промелькнуть хоть крошечному упоминанию о Чимине — внутренний зверь весь подбирается, щетинится, а затем застывает в напряжённом предвкушении. Сам того не осознавая, альфа всякий раз поддаётся проклятой сущности, позволяя ей порой принимать решения, о которых ясным умом и не помыслил бы. И всё это из-за омеги с глазами цвета янтаря и дьявольской улыбкой на ангельском лике. Раздражает. Невыносимо.       Его бы укротить, прижать к стенке и обезоружить одним лишь запахом феромонов. В воображение всё выглядит так ярко, а в реальности Чонгук и рта раскрыть не в состоянии, когда в зал ресторана наконец входит, нет, буквально вплывает тот, кого он уже извёлся ждать.       Чимин весь так и светится, излучая ауру непоколебимости и самоуверенности. Чонгук, кажется, впервые видит его в столь нетипичном образе — без пёстрых блузок и блёсток. Волосы собраны в низкий хвостик на затылке, а кожа лица чистая — ни намёка на косметику. Простые чёрные джоггеры скрывают привлекательную округлость бёдер. На хрупкие плечи накинут бомбер — тоже чёрный, а под ним выглядывает белая майка с V-образным вырезом, на фоне которого виднеется маленький кулон в форме серебряного полумесяца. Любой другой омега потерялся бы в этих мешковатых одеждах, но от Чимина невозможно оторваться. Чонгук позволяет себе жадно рассматривать каждую деталь. Скалится, замечая краем глаза, что не единственный, кто залип.       Этот приступ территориальности… пугает. И отрезвляет.       Ещё до того, как омеги успевают приблизиться к их столику, Чонгук вскакивает с места, бросив что-то невнятное, и спешит ко второму выходу. Его присутствие остаётся незамеченным. Почти.       Обменявшись приветствиями с Юнги, Тэхён и Чимин садятся за столик. Чимин первым берёт в руки меню, но не успевает даже открыть — пальцы сами непроизвольно сжимаются, вдавливаясь кончиками ногтей в мягкую обложку. Сквозь ароматы еды настойчиво пробивается один конкретный запах, который просто невозможно игнорировать. Древесный феромон. Омега тут же оборачивается, осматриваясь, ищет, но не находит того, кто мог бы его источать.       «Показалось».       И понимает, что нет, ни черта не показалось, когда на свободный стул напротив опускается… Чон Чонгук. Собственной, мать, его персоной. От него пахнет дымом, и далеко не сигаретным. Чимин морщится от едкого запаха, подбородок подрагивает. Хочется исчезнуть, раствориться в пространстве — что угодно, только бы оказаться подальше от альфы и его отравляющих феромонов. Говорил же Тэхёну: если «друг» Юнги окажется невыносимым, то сразу развернётся и уйдёт. Чонгук под данное описание подходит как никогда кстати. Омега с ним не то что рядом находиться — одним воздухом дышать брезгует.       — Мне… — начинает он, но договорить не даёт ладонь, сжавшая его бедро под столом.       Чимин поворачивает голову и встречается с молящим взглядом Тэхёна. Такое чувство, что ещё немного — и из глаз того пойдут слёзы. Так сильно омеге не хочется упустить единственный шанс побыть рядом с альфой, о котором денно и нощно бредит с самой их встречи. Чимин может быть эгоистом и сколько угодно вести себя как мудак с другими, но не с лучшим другом. Ему не понять, что чувствует Тэхён: о каких «бабочках в животе» или других личинках идёт речь, когда встречаешь того самого человека. Но, глядя на этого безнадёжно влюблённого дурачка, он чувствует щемящую тоску в груди.       «Я не могу с ним так поступить», — и в знак капитуляции снова берёт меню в руки.       — И тебе привет, бестия, — привлекает к себе внимание Чонгук.       Чимин лишь поджимает губы, не отрывая глаз от списка блюд.       «Не дождёшься».       Юнги тихонько прыскает себе в кулак, прикрываясь покашливанием, а затем снова смотрит на розововолосого омегу. Интересная картина разворачивается, однако.       Взмахом руки альфа подзывает официанта.       Чонгук чувствует себя почти оскорблённым откровенным игнором. Как-то не похоже на бестию. Совсем. Где же филигранные издёвки в ответ? Где этот убийственный взгляд, которым Чимин одаривает его при каждой встрече в университете? Таким покладистым и приличным он похож скорее на искусственную версию себя. Скучно. И Чонгук не придумывает ничего лучше, кроме как «случайно» подвинуться поближе. Он «нечаянно» задевает коленом и «совершенно ненамеренно» наступает на носок тех самых челси. Сидеть ему, видите ли, неудобно было.       Ощутив внезапное прикосновение, Чимин тут же вскидывает голову и стреляет в альфу своим фирменным взглядом, который буквально кричит: «Тебе жить надоело, сукин сын?»       Чонгук внутренне потирает руки. Вот она — истинная личина бестии.       — Что будете заказывать? — обращается к ним вовремя подошедший официант.       — У вас в меню есть оленина? — не отводя глаз от ехидно ухмыляющегося Чонгука, спрашивает Чимин.       — Эм… простите, у нас только свинина, говядина…       — Отлично. Свинина подойдёт, — он сдаёт меню официанту, шумно захлопнув его одной рукой. — Надеюсь, у вас достаточно острые ножи, чтобы разрезать шкуру, — «потому что у этого придурка она явно из хитина».       — А мне, пожалуй, мясное ассорти, — говорит Юнги, сдерживая улыбку. — Ты что будешь? — подталкивает локтем младшего брата, который прилип к омеге, продолжая игру «кто кого первым испепелит взглядом».       — Я тоже буду… свинину, — отвечает Чонгук. А в глазах бесы уже отплясывают чечетку, раззадорившись не на шутку.       — Свинину, как же, — сдерживая эмоции, насколько это возможно, Юнги лишь тихо фыркает и поворачивается к Тэхёну. — А ты?       — Тёплый салат с говядиной и лимонад, — скромно озвучивает свой заказ. Настолько тихо, что официанту приходится переспросить.       — Уверен? Мы всё-таки в стейк-баре, — уточняет Юнги. Пусть ужин — не его инициатива, но платить он намерен сам. Это вопрос принципа и воспитания. Потому Мин мягко даёт понять, что не стоит стесняться.       — Да-да, я не очень голоден, — спешит заверить альфу Тэхён. Не признается же он, что от волнения кусок в горло не лезет, а скудный завтрак так и просится наружу.       С уходом официанта повисает пауза, которую заполняет лишь немая, но отчаянная война взглядов между Чонгуком и Чимином. Юнги и Тэхён, как зрители в ложе, молча наблюдают за этой странной дуэлью.       Ситуация в самом деле могла бы показаться комичной, если бы не внезапный импульс, пронзивший врагов одним электрическим разрядом на двоих. Они мгновенно ощущают странное покалывание в затылке, дыхание учащается, а у Чимина и вовсе всё начинает плыть перед глазами. Горло дерёт, но кашель застревает где-то посередине, встретив невидимую преграду в трахее. Запахи смешиваются, теряют очертания, превращаясь в невыносимый смрад. Так сильнó нежелание омеги принять альфу напротив, подчиниться его зверю, что собственный организм взбунтовался против разума. Против самой природы.       Не выдержав, Чимин первым прерывает зрительный контакт, зажмурившись и опустив голову.       — Всё хорошо? — Тэхён тянется к его руке, но коснуться не успевает — друг поднимается на ноги слишком резко.       Ножки стула скребут по полу, издавая мерзкий скрипучий звук. Сидящие рядом посетители оборачиваются, косятся на омегу, но тот, наплевав на всех, с ещё большим остервенением отпихивает от себя стул ногой и отходит от стола.       За ним поднимается и Чонгук. Пошатнувшись, он едва успевает ухватиться за край стола, чтобы удержать равновесие. Его самого мутит, а во рту неприятный металлический привкус только усиливается.       — Мне нужно подышать, — в один голос произносят Чимин и Чонгук.       Юнги с Тэхёном остаются одни за столиком. Альфа несколько раз растерянно моргает, провожая взглядом спину Чона, а затем медленно поворачивается обратно.       — И что это сейчас было?       — Без понятия, — пожимает плечами Тэхён, не в силах оторваться от профиля Юнги, освещённого мягким светом лампы.       Наступившая тишина кажется оглушительной, но в то же время бесценной. Он наедине с Юнги. Наконец-то. Сердце колотится где-то в горле, но омега старается дышать ровно, скрывая радостную улыбку за тщательным изучением меню, которое он давно уже выучил наизусть.       Спустя минуту их телефоны почти одновременно издают звуковой сигнал, а на экране высвечиваются одинаковые сообщения:       «Я не вернусь. Ужинайте без меня».       — Кажется, у них своё свидание. Без нас.       — Свидание? — повторяет Тэхён, и в голосе слышится неподдельное изумление.       Положив устройство экраном вниз, Юнги складывает ладони в замок, опирается локтями о столешницу и опускает на них подбородок.       — Ну или решили поубивать друг друга. Без свидетелей, — равнодушно заключает он. Шутит, конечно. Хотя по выражению его лица так и не скажешь. Кто знает, на что способны Цербер и Бестия, оставшись без присмотра. Единственное, о чём Юнги думает: как бы после вкусного ужина не пришлось снова вытаскивать младшего из какой-нибудь передряги. — А мясо, кстати, здесь и правда отменное. Думаю, что такой свинины ты ещё не пробовал. Вот увидишь: как только я обжарю первый кусочек, ты сразу влюбишься в этот вкус.       Тэхён лишь кивает, боясь, что если откроет снова рот, то выдаст всю свою радость и нервное возбуждение. Мысли путаются, складываясь в одну навязчивую: они здесь вдвоём, альфа так добр с ним — и безутешно влюблённому омеге кажется, что это больше похоже на намёк на общее будущее, чем на обычный ужин.       «Что-то в этом омеге и правда есть очаровательное».       Юнги неожиданно ловит себя на том, что ему нравится наблюдать, как Тэхён буквально тает от любого жеста или сказанного слова: щёки заливает лёгкий румянец, а взгляд упорно блуждает где-то между салфеткой и вазочкой со специями. И теперь уже нет смысла отнекиваться от очевидного: их симпатия взаимна.       Возможно, первые выводы, сделанные в торговом центре, были уж слишком поспешны. Почему бы и нет? Просто ужин, ни к чему не обязывающая беседа. Кто знает, что из этого получится. О разнице в десять лет Юнги подумает позже, ну а пока ему хочется насладиться вкусной едой и этой внезапно приятной, смущённой компанией.

* * *

      Планировка ресторана продумана до мелочей: два выхода на террасу, общий спуск в центре — всё удобства для гостей. Ирония в том, что для Чонгука и Чимина это «удобство» обернулось неизбежной встречей лицом к лицу.       Омега первым поднимает взгляд, когда на его пути возникает непреодолимое препятствие в виде широкой груди. Он злобно фыркает, зыркнув на альфу с недобрым прищуром снизу вверх.       — Уйди с дороги.       — Сам уйди, — огрызается Чонгук.       — Ты что издеваешься? — вспыхивает Чимин, повышая тон и привлекая к ним ненужное внимание. — Не видишь, что у меня написано на лице? — указательным пальцем тычет на себя. — Не подходи ко мне, — объясняет он собственное выражение.       — Нет, у тебя на нём написано: у меня отёки.       — Козлина.       — Стерва.       — Неотёсанный мужлан.       — Истеричка.       Они могли бы продолжать свой обмен любезностями, если бы не подоспевший администратор, тактично намекнувший, что выяснение отношений стоит продолжить за пределами заведения.       Чимин намеренно задевает Чонгука плечом, проходя мимо, и срывается к лестнице.       И это его, Чонгука, только что назвали «неотёсанным мужланом»? Кулаки так и чешутся схватить эти розовые патлы, притянуть к себе обратно и, прорычав прямо в пухлые губы, потребовать извиниться. Но омега включает десятую скорость, быстро перебирая своими короткими ножками, и стремительно удаляется.       Машина Чонгука припаркована на противоположной стороне, так что ему снова приходится оказаться рядом с Чимином. Их усиленные гневом феромоны схлёстываются, как невидимые противники. Эта гремучая смесь невольно заставляет прохожих настороженно коситься. Счётчик светофора издевательски медленно отсчитывает шестьдесят секунд. Ещё немного — и они смогут избавиться от удушающей компании друг друга. Казалось бы, что такое шестьдесят секунд? Что может измениться за этот ничтожный отрезок времени?       Очень многое.       Ярость, клокочущая в груди, так сильна, что Чимин не сразу замечает тревожные изменения в собственном теле. Его пронзает очередной болезненный разряд, на этот раз где-то под коленными чашечками, заставляя пошатнуться и ухватиться за стоящего рядом незнакомца. Тот шикает, и омега бормочет извинения, выпрямляясь. Спустя секунду приступ усиливается — Чимин широко раскрывает рот в попытке глотнуть воздуха; в лёгких жжёт — они отторгают столь необходимый кислород. Слёзы наворачиваются на глаза, кровь глухо стучит в висках, и весь мир искажается: светофор и люди напротив превращаются в одно сплошное размытое пятно.       Последнее, чего ожидает омега в момент внезапной слабости, — оказаться прижатым к той самой ненавистной широкой и тёплой груди, от которой исходит древесный запах сандала. Чимин жадно вдыхает его, и мозг плавится ещё сильнее. Он уже ни черта не соображает, не слышит, как Чонгук зовёт его по имени, как прикасается ладонью к щеке. Если бы он мог сохранять хотя бы крупицу трезвого сознания, то услышал бы, как впервые за всё время голос альфы звучит волнительно и по-настоящему испуганно.       В голове у Чонгука проносятся обрывки мыслей: аллергия, сердечный приступ, отравление? Он оглядывается по сторонам, ища помощи, но прохожие лишь шарахаются, ускоряя шаг.       Осознание происходящего накрывает стремительно. И за ним, как лавина, накатывает паника — рассеивает внимание и не даёт собрать себя по кускам, чтобы отделаться от липкого, всепоглощающего ужаса.       Нужно что-то делать.       — Чимин… — выходит непривычно тихо, почти сдавленно. Чонгук не узнаёт собственный голос. Рука, недавно сжимавшаяся в кулак, теперь неуверенно ложится на взмокшую спину омеги. — Что с тобой?.. Эй, — легонько хлопает его по щекам.       Реакции не следует. И тогда, не раздумывая, он подхватывает Чимина на руки, игнорируя слабый стон протеста. Единственное, что до него доносится, — это жар от тела и прерывистый, сиплый выдох у самого уха. Чонгук уже видел Чимина таким — беспомощным, сбитым с ног, — когда вытаскивал из чёртовой подворотни. Но тогда была внешняя угроза, очевидный враг в лице пьяных отморозков. Сейчас… сейчас всё иначе. Что-то, исходящее из глубин омежьего организма, погружает его в агонию. Стремительно и безжалостно. И этот вид, знакомый и от того ещё более тревожный, пробуждает в Чонгуке не жалость, а нечто более древнее и непреложное: необходимость действовать. Здесь и сейчас. Инстинкт альфы, заглушивший личную неприязнь, приказывает: защитить. Всё — взаимные оскорбления, ярость, желание проучить эту несносную бестию, поставив на колени, — бесследно испаряется, оставляя после себя леденящую пустоту. Чонгук впадает в ступор и застывает на месте, не в силах пошевелиться; по спине ползёт холодный пот, дыхание перехватывает.       Это та же реакция, что и в ресторане. Только в десятки раз сильнее. И теперь он чувствует её не на расстоянии, а кожей — каждой дрожью, каждым судорожным вздохом Чимина.       Его собственная слабость возникла не из-за омеги. Он ощущал чужую боль. Так, словно между ними существует связь, которой просто не может быть.       «На нём же даже нет моей метки», — теряется в догадках альфа.       Да к чёрту их!       Сжав зубы, Чонгук прижимает Чимина к себе крепче, одной рукой поддерживая под коленями, другой — придерживая голову, которая бессильно закатилась.       — Держись, — шепчет он, уже поворачиваясь к дороге. — Не вздумай умирать, бестия. Ты ещё не выполнил своё обещание превратить мою жизнь в ад.       Взгляд метнулся вдоль обочины, но чёрного гелентвагена нигде не видно. Злость на собственную нерасторопность уже начинает пульсировать в висках, когда внимание наконец выхватывает блеск капота и знакомые номерные знаки недалеко, у тротуара. Но эти двадцать метров кажутся километром.       «Не мог приткнуться поближе, чёртов катафалк?» — мелькает в голове с чужой интонацией.       Светофор загорается зелёным — Чонгук срывается с места, пересекая «зебру». Он стремительно приближается к машине и с особой осторожностью укладывает Чимина на переднее пассажирское сиденье, словно тот из стекла: поправляет голову, проверяет, не перекручен ли ремень, зажимает пальцы на запястье, ловя слабый пульс. Только потом садится за руль.       Дорога сливается в туннель из света фонарей и рёва мотора. Альфа несётся на критической скорости, будто за ними гонится само проклятие, пока рядом бьётся в полузабытьи хрупкое тело.       — Держись, — повторяет Чонгук, и ладонь инстинктивно соскальзывает с рычага коробки передач, чтобы на секунду сжать безвольную, горячую ладонь омеги. — Держись, — шипит он уже в пустоту, вжимаясь в поворот. Как последнюю молитву, из которой забыл все слова, кроме одного.       Но настоящий ад уже ждёт их впереди — в переполненном приёмном покое больницы, гудящем от плача, криков и металлического голоса из динамика. Чонгук застывает на пороге этого хаоса. Медработники проходят мимо, не глядя, для них альфа с бьющимся в агонии омегой на руках — какая-то невидимка, а очередь из страждущих даже не шелохнётся.       Тихий животный стон Чимина звучит громче любой сирены в его голове. Ноги сами несут к стойке регистратуры, где молодой омега в белом халате что-то печатает, не поднимая головы. Чонгук не кричит, а лишь наклоняется вперёд, и оказывается в сантиметрах от лица администратора.       — Сейчас же врача, — чеканит он каждое слово. Издалека это могло бы выглядеть почти как просьба. Но не для того, кто видит горящие глаза и чувствует исходящие от альфы волны чистой, неконтролируемой угрозы. — Или вам помочь пересмотреть приоритеты? — этого оказывается достаточно.       Следующие минуты мелькают в вихре: срочный вызов, катящиеся мимо каталки, резкие вопросы, на которые он не знает ответа. «Что случилось? На что аллергия? Какие хронические заболевания?» — «Не знаю». Дверь процедурной захлопывается у него перед носом, отрезая от Чимина.       Начинается мучительное ожидание.       Чонгук прислоняется к холодной кафельной стене, будто только она и не даёт ему рухнуть. Адреналин отступает, и альфу накрывает волна беспомощности. Он сжимает кулаки, чувствуя, как напряжённые мышцы дрожат от недавнего усилия. Взгляды прохожих — осуждающие, испуганные — скользят по нему и отскакивают, встретив его остекленевший, никуда не сфокусированный взгляд.       Наверное, стоило бы позвонить Юнги, предупредить Тэхёна. Но что он скажет? «Я, кажется, чуть ли не угробил того, кого ненавижу, просто своим присутствием»? Время теряет смысл, растягиваясь в болезненную бесконечность между звуками: далёкий плач, шаги, писк аппаратуры за стеной.       Когда спустя, кажется, вечность дверь открывается, Чонгук отталкивается от стены всем телом, но выходит не врач. Медбрат с планшетом в руках окидывает странного посетителя беглым взглядом.       — Кем вы приходитесь Пак Чимину? — спрашивает бета, и его голос доносится подобно эху из другого мира. — Родственник? Партнёр?       Чонгук цепенеет, хочет вдохнуть, но воздух словно выкачивают из лёгких. Кем он был этому розововолосому бесенку, чьё дыхание ещё недавно опаляло его шею? Слово, вертящееся на языке, «никто», внезапно обжигает гортань кислотой. Он не может его выговорить.       — Я тот, кто его привёз, — звучит как приговор самому себе. — Что с омегой?       — Реакция совместимости. Тяжёлая форма.        Сказанное заставляет альфу нахмуриться так, что брови почти сходятся у переносицы, пока он безуспешно пытается найти хоть намёк на смысл в коротком диагнозе.       — Что?       — Фантомная течка, — повторяет медбрат, уже с лёгким раздражением в тоне. — Иммунный ответ омеги на альфу, которого его организм… ну, в общем, не принимает. В прямом смысле. Как тяжёлую аллергию или отторжение трансплантата.       Из-за его спины появляется врач — тоже бета, лет сорока с усталыми, но умными глазами.       — Если проще, тело вашего омеги воспринимает вас, альфа, как угрозу, сравнимую с токсином или смертельной инфекцией, — начинает объяснять он, складывая руки за спиной в замок. — В случаях сильной личной неприязни или глубокого психологического отторжения подсознание может запустить…       Дверь процедурного кабинета со стуком распахивается, прерывая его. На пороге, бледный, как полотно, но уже на своих ногах, стоит Чимин. Капельницу с него сняли, но след от иглы на внутреннем сгибе локтя заметен — останется синяк. Взгляд, затуманенный лекарствами, медленно блуждает по коридору, пока не находит Чонгука. И в ту же секунду дымка рассеивается, уступая место почти оскорбительному пониманию. Он делает шаг вперёд, слегка пошатываясь, тут же выпрямляется, и его глаза, теперь ясные и ледяные, поочерёдно впиваются в медбрата и врача.       — Он мне никто, — лезвием проходится по слуху Чонгука. — Чужой альфа. С какой стати вы обсуждаете мой диагноз с посторонним? Или врачебная тайна и этика в этом заведении — просто слова для галочки?       Врач открывает рот, чтобы что-то сказать, но Чимин уже поворачивается к Чонгуку. Его розовые волосы, обычно такие яркие, кажутся выцветшими под люминесцентными лампами.       — Ты выполнил свой долг доброго самаритянина. Спасибо. Теперь можешь идти. Или тебе нужно благодарственное письмо?       Слова, отлитые из стали, вбиваются одно за другим, как гвозди в крышку гроба. Но это не просто гвозди, а тот самый знакомый Чонгуку яд, переплавленный из оскорбления в инструмент для создания дистанции. Самой длинной дистанции в мире.       «Он мне никто».       Никто…       — Ты… — горло Чонгука сжимается, сдавленное тисками облегчения и жгучей обиды. — Ты хоть представляешь, как я, блять, испугался?! — он переходит на крик, наплевав и на приличия, и на других пациентов.       Чимин стоически выдерживает давление чужих феромонов. Омегу в нём надёжно заблокировали препараты, воздвигнув непроницаемый барьер. Блеск янтарных радужек исчез — в них нет ни капли раскаяния, только усталая, неприкрытая правда.       — Слышал, что врач сказал? Твои феромоны для меня — токсин. Несовместимость, Чонгук. Яд, — безжалостно заключает Пак и, как снайпер, держит палец на спусковом крючке, чтобы выпустить последнюю пулю прямо в голову. — Держись от меня подальше. Для твоего же благополучия и моего выживания.       — С удовольствием! — вырывается у Чонгука с хриплым рычанием. Он отшатывается, как от пощёчины, и делает резкий шаг к выходу.       — Подожди.       — Чего ещё?       — Моя сумка.       Чонгук смотрит на предмет на своей груди, будто впервые его замечает. Да, чёрная кожаная сумка-кроссбоди, которую он в спешке нацепил на себя, когда брал Чимина на руки, чтобы донести до больницы. Альфа срывает её, просунув голову под лямкой, и с силой швыряет на стоящий рядом пластиковый стул.       — Возьми.       Чимин не спеша подходит, слегка дрожащими пальцами нащупывает ремень и поднимает вещь.       — И… забудь. Просто забудь всё, что сегодня было.       — Уже, — бросает Чонгук, и в этом слове — вся накопившаяся горечь. — Уж поверь, я постараюсь стереть это, как кошмар.       Он покидает поле боя поверженным солдатом, грубо распахивает дверь и скрывается в ярком свете коридора, не оглянувшись ни разу. Чимин остаётся стоять, сжимая в руках кожаную лямку сумки и глядя в пустоту. Победа? Она должна быть сладкой. Ему ведь удалось поставить альфу на место!.. Но во рту — только вкус пепла и лекарств.       И когда звук тяжёлых шагов окончательно растворяется в больничном гуле, плечи омеги опускаются, а рука сама тянется к лицу, втягивая в себя запах кожи от ремня и едва уловимый, уже рассеивающийся шлейф сандала. «Яд», — мысленно повторяет Чимин диагноз. Его собственное тело предало его, превратив естественное отвращение в биологическое оружие. И оружие это выстрелило в того, кто… Кто что? Кто его ненавидел? Кто его спас?       «Я приду за ним, чтобы уничтожить — даже если сгорю вместе с ним».       И он горит. Прямо в это мгновение самовоспламеняется, чтобы обратиться не птицей фениксом, а обугленными останками падшего человека.       Грудную клетку пронзает резкий спазм. Быстрое моргание, как попытка прогнать влагу, предательски выступившую на ресницах — побочный эффект капельницы, конечно, только он. Костяшками пальцев Чимин с силой трёт веки, пока перед глазами не поплывут звёздочки. А после озирается и понимает, что в пустом коридоре никого кроме него нет.       Нужно вернуться к врачу. Выслушать инструкции, взять рецепты. Изобразить, что мир цел. Сделать вид, что слова «держись от меня подальше» не режут изнутри острее любого скальпеля.       В блестящей поверхности противопожарного щита отражается бледное осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. Но выражение на нём уже собирается в привычную маску — лёгкую насмешку, холодную отстранённость. Маску, за которой можно спрятать всё, даже страх перед самим собой.       Медленным, размеренным шагом, отмеряя последние метры до места казни над своими чувствами (теперь уже не такими однозначными), он идёт обратно к кабинету, глотая ком в горле и отгоняя назойливый запах древесного феромона. В ушах всё ещё звенит от собственной дерзости, а в груди ноет пустота, но омега отказывается признаваться в том, как на самом деле уязвлён и потерян.       Чимин и не подозревает, что назначенное лечение окажется наименьшей из его проблем.       Вечером, уже дома, во время попытки забыться в сериалах, телефон завибрирует от десятка одновременных уведомлений. В главном сплетничьем паблике университета — новая публикация. На размытом, но узнаваемом фото будет запечатлён момент у светофора, где Чонгук прижимает к груди Чимина. Крупным планом — его рука, с почти болезненной нежностью поддерживающая голову омеги. Другая рука, принадлежащая Чимину, беспомощно обвисла на широком плече альфы. И из-за ракурса его лицо, скрытое в интимной близости от запаховой железы на сгибе чужой шеи, выглядит не как у жертвы, а как у того, кто наконец нашёл убежище.       «Все знают, что между Чонгуком и Чимином — настоящая холодная война. Взгляды — лезвия, слова — отравленные иглы. Но что, если за этой ненавистью скрывается нечто… более пылкое? Заклятые враги запечатлены в объятиях, которые сложно назвать враждебными. Вы только взгляните, как Чон смотрит на нашу бестию… Так что же это было? Последняя схватка? Или первая искра?       Всё самое интересное только начинается. И моё место, конечно же, будет в первом ряду.       Целую, ваш Сплетник».       И этот кадр станет новым ударом — куда более изощрённым и болезненным, чем любая их перепалка. Ударом, который заставит всё начаться с начала на глазах у всего университета.       А пока что Чимин просто открывает дверь кабинета, чтобы понять, как ему дальше жить с телом, которое отторгает того, к кому вопреки всякой логике тянется его душа.