Волчья ягода

      Чимин чувствует себя выброшеной на берег рыбой. Когда секунды жизни сочтены, а каждый вздох может оказаться последним, остаётся только лежать безвольной тушей и наблюдать, как столь желанная вода ускользает, не коснувшись кончиков плавников. Но если для рыбы океан — привычная среда для обитания, то для омеги — последний шанс достигнуть дна. Или он уже оказался там?       Не хочет думать о том, что вся его жизнь в одночасье рухнула: именно так ощущается потеря контроля. Если он не способен совладать с собственным телом и мыслями, должен ли злиться на кого-то кроме себя? Обвинять во всём Чонгука было просто, пока одиночество, куда Чимин целенаправленно загнал себя, не заставило взглянуть на вещи под другим углом.       Он зациклился на альфе, который повёл себя как придурок при первой встрече, и буквально придумал себе эту маниакальную жажду мести. Только вот за что? За испорченную блузку? Или уязвлённую гордость? Что на самом деле толкало Чимина всё это время стремиться превратить жизнь другого человека в ад? Тщеславие, пеленой застлавшее глаза, или тот факт, что Чонгук впервые заставил его по-настоящему что-то почувствовать? Этот азарт, переполняющий обоих, забавная и одновременно жестокая игра в ненависть… Но каждый раз, когда её правила казались утверждены — они просто должны презирать друг друга, не смотреть и уж тем более не касаться, — жизнь вносила свои правки, о которых её никто нахрен не просил.       Сперва встреча в тёмной подворотне, затем внезапная «болезнь» Чимина, и каждый грёбаный раз Чонгук выступал в роли рыцаря, только вместо сияющих доспехов — дрянные оверсайз-лохмотья, а вместо белого коня — чёрный «катафалк». Но Чимин не прекрасный принц, его не нужно спасать. Он — дракон, от которого стоит держаться подальше, а не пытаться приручить.       Спасение утопающего — дело рук самого утопающего. И Пак отлично справлялся с задачей по погружению на самое дно, посвящая дни больничного самокопанию, роя траншею в своей груди, чтобы добраться до бестолкового органа и раздавить.       Ничего не чувствовать — единственная роскошь, которую он мог себе позволить, пока однажды в его жизнь не вошло разрушение с этой своей блядской уверенностью в превосходстве и улыбкой, превратившей некогда холодного омегу в беспорядочный комок нервов. А ещё те самые феромоны… Чимин помнит, как тайком вдыхал их, сидя на пассажирском сидении гелендвагена, и ничего, абсолютно ничего не предвещало беды. Никаких срывов, потерь сознания, никакой боли… А потом всё превратилось в сущий кошмар, и омеге кажется, что он до сих пор в нём — не может проснуться.       «Несовместимость, Чонгук».       У Чимина несовместимость с собственной головой и сердцем, но точно не с Чоном.       Природа не идиотка, как бы не хотелось утверждать обратное, но чувство юмора у неё отвратительное. Запах сандала лучше других дополняет и раскрывает ягодный, его горечь не подавляет сладость, а лишь помогает достичь нужного баланса. И эта связь — Чимин не верит в совпадения — будь она проклята трижды. Всё должно было закончиться ещё тогда — на парковке — но вот он здесь — лежит в темноте, отрезав себя от мира и солнца плотными блэк-аут шторами, и ждёт, когда же из-под кровати вылезет монстр и сожрёт его. А тот всё не появляется. Потому что единственный монстр в этой комнате — сам омега.       И когда сквозь гнетущую тишину прорывается звук ударов — кто-то явно настроен всерьёз снести дверь в квартиру с петель — он прикрывает глаза и лишь спустя несколько минут со стоном поднимается с постели:       — Надеюсь, это смерть.       Тэхёна мучила совесть с того самого момента, как последние нотки запаха Юнги улетучились и пришлось вновь погружаться в реальность — уже не такую привлекательную и яркую. Чимин не писал ему весь вечер, а после не отвечал на звонки. В полиции принимают заявление о пропаже человека через трое суток — Ким был готов поднять весь город на уши спустя три минуты. Юнги тоже не мог дозвониться до младшего брата. И когда пик отчаяния Тэхёна достиг критической отметки, пропажа таки объявилась, пообещав рассказать всё позже.       Но прошло три дня, Чимин не появлялся на парах, и это только подливало масло в огонь. Чем больше университет полнился слухами из-за недавней скандальной публикации, тем сильнее накручивал себя Тэхён. Чимин так и не позвонил, а десятки сообщений оставались с тоскливой одной галочкой — непрочитанными.       Что, если он не выдержал и сорвался? Чимин такой сильный и смелый — Тэхён искренне восхищается им. Но ведь даже у самых сильных есть свой предел, не так ли? Черта, достигнув которую, человек способен на самые ужасные вещи. Что, если Чимин причинит вред себе? На остальных Тэхёну как-то плевать.       Вот почему на четвёртый день он сбегает с последней пары и ловит такси, садится и дрожащим голосом называет адрес, едва не путая в панике номер дома. Там, на тринадцатом этаже, его ожидаемо встречает запертая дверь и мёртвая тишина за ней. Омега нетерпеливо барабанит в дверь, зовёт друга по имени, при этом не прекращая снова и снова набирать номер того. После седьмого по счёту «абонент находится вне зоны действия сети», он открывает недавние вызовы, тыкает на контакт, и в этот раз ему отвечают после первого же гудка.       — Клянусь, я найду твоего брата и заставлю пожалеть, что на свет родился, если он что-то сделал с Чимином, — рычит в трубку, вслед ударяя ладонью плашмя по двери. — Я стою у его квартиры и там никого нет… Нет… Я не знаю… Юнги! Хоть ты меня не доводи сейчас… Ой! — Тэхён взвизгивает и в последний момент успевает отскочить в сторону, прежде чем открывающаяся дверь заехала бы ему прямо промеж глаз. — Нашёлся, — выдыхает он и отключается, не попрощавшись.       Чимин смиряет друга уставшим взглядом, а затем кивком приглашает войти. Они не будут выяснять отношения на лестничной клетке на потеху соседям, очевидно подглядывающим за ними в дверные глазки.       Как только дверь за Тэхёном закрывается, тот ожидаемо обрушивается с градом обвинений:       — Ты хоть представляешь, как я переживал?       Вопрос режет Чимину слух, болезненным эхом разносясь внутри сознания голосом альфы. Он останавливается, вжав голову в плечи, и задерживает дыхание, прислушиваясь к пульсации в ушах в жалкой попытке заглушить отчаянный вой своей омеги.       «Ради всего святого, которого у меня нет, просто заткнись», — чуть ли не умоляет бесову сущность.       — Чимин, что произошло? — не выдержав затянувшегося молчания, Тэхён подходит к нему, разворачивает за плечи к себе лицом. Обеспокоенность на его лице сменяется страхом, когда он заглядывает в чужие глаза и видит… ничего. Кромешную пустоту. Словно человека там никогда не существовало.       — Тэ… — только и успевает сорваться с пересохших губ, прежде чем омега оказывается крепко прижат к чужой груди, а из собственной вырывается надорванный всхлип.       Тэхён обнимает его, гладит по волосам и целует в висок, шепча что-то успокаивающее, хотя самого потряхивает от такого разбитого вида близкого человека. Он здесь, чтобы утешить, приободрить, но ему самому нужно утешение: всё ещё чувствует вину за случившееся. Не стоило быть таким навязчивым и эгоистичным. Какой же он отвратительный друг…       — Прости, мне так жаль, я не должен был… Господи, Чимин, мне так жаль, так жаль.       — Ты не виноват. Никто не виноват, — Чимин цепляется за края тэхёновой куртки и зарывается носом в изгиб его плеча, заглушая последнюю часть фразы, — кроме меня.       Откровенность даётся тяжело, но Ким не в ответе за чёртов организм Пака, который вдруг решил выразить свой протест подобным образом.       — Даже Чонгук не виноват, — скрепя сердцем, наконец признаётся себе Чимин.       А потом, как на духу рассказывает обо всём, что в состоянии вспомнить о дне, разделившем жизнь на «до» и «после». Обо всём, кроме своих чувств — те вскоре будут похоронены там же, где и воспоминания об альфе. Ни к чему тревожить покойников.       Чимин говорит долго, сбивчиво, то и дело замолкая и подолгу глядя в одну точку. Тэхён не перебивает — только сжимает его руку крепче, когда голос начинает срываться, и поглаживает по волосам, стоит тому снова замолкнуть. А у самого слёзы наворачиваются на глаза, когда лучший друг признаётся, что боится засыпать один из-за кошмаров, терзающих последние несколько дней, и просит остаться с ним на ночь.       — Завтра тебе нужно возвращаться в университет. Всё будет хорошо, ты справишься, — сипит Ким низким тоном, лёжа рядом на чужой подушке. Говорит, что простудился, но Чимин слишком хорошо знает своего лучшего друга, чтобы поверить в столь примитивную ложь. Лопнувшие капилляры на глазных яблоках выдают все те бессонные тревожные ночи — Тэхён тоже почти не спал: переживал и места себе не находил.       — Иначе быть не может, — улыбается потрескано Чимин. — Всё будет хорошо, — повторяет он и закрывает глаза. — Спасибо, что ты у меня есть.       Что на языке Пак Чимина означает «я тебя люблю». Тэхён это знает.       — И я тебя люблю.

* * *

      Сегодня бестия возвращается в университет. В свою привычную среду, где когда-то чувствовал себя на вершине пищевой цепочки. Где его боялись, им восхищались, общество считали удачей. А теперь, переступая порог, Чимин ловит себя на мысли, что попал в аквариум с пираньями.       Поодиночке эти мелкие рыбёшки ничтожны и трусливы, но в стае превращаются в безжалостный механизм, способный сожрать даже акулу. Чимин знает это лучше других: сам когда-то был частью стаи. Их оружие: шёпот за спиной, цепкие взгляды, сканирующие каждый шаг в поисках слабости, и улыбки, за которыми прячется предвкушение скорой кормёжки.       Он чувствует их голод кожей — липким, склизким ощущением, тянущимся с того момента, как вошёл. Но стоит поднять голову — студенты прячут глаза, словно провинившиеся щенки. Значит, имя Пак Чимина ещё имеет вес в этих стенах. Пираньи обломают зубы, пытаясь прокусить его титановую шкуру.       Общество людей считает столько вещей опасными, ужасается жестокости диких зверей, хотя порою поступает хуже, будучи «цивилизованными особями своего вида». Чимин был бы не прочь разместить в зоопарке табличку «самое опасное животное» и повесить зеркало, чтобы, открывая ширму, каждый воочию лицезрел истину. Люди — монстры. Они питаются слабостью других, упиваются горем и строят счастье на пепелище чужих жизней. Откуда Паку это известно? Он один из них.       И был главным хищником — пока на его территорию не забрёл чужак.       Чимин не долго убивался. Несколько дней самобичевания наедине с собой — и вот на лице снова привычная маска, словно ничто не способно пошатнуть его уверенность.       Ровно до момента, когда взгляд янтарных сталкивается с чернотой, смотрящей на него. Рана, покрытая язвами, снова начинает червоточить, образуя чёрную дыру там, где принято считать, находится у людей душа — в солнечном сплетении. Всего мгновение — но его хватает, чтобы прежняя маска обратилась ошмётками и пала к ногам.       Чонгук не задерживает внимания, просто мажет взглядом и отворачивается. Но даже не это задевает так, как неприметная с виду деталь, стягивающая внутренности тугим узлом. Рука альфы покоится на талии светловолосого омеги, прижимающегося к его бедру с той самой мерзкой улыбкой, которую захотелось бы стереть кулаком. Хвала богам — Чимин её не видит.       Ревность?       «Да ни за что в жизни», — фыркает про себя Чимин, но сам оторваться не может от длинных татуированных пальцев, перебирающих складки чужой одежды, поглаживая большим пальцем очертания рёбер под ней.       Лица омеги не видно, зато открывается просто «замечательный» вид на ямочки альфы, а смех — тихий, утробный — заглушает все сторонние звуки. Гул, чужие голоса — всё стихает, стирается, сужаясь до пары, бесстыдно воркующей на виду у всех.       И словно этого недостаточно, Чонгук, сидя на подоконнике, расставляет ноги шире — блондин незамедлительно пользуется моментом. Теперь обе ладони Чона обвивают его талию, прижимая к себе. Сам альфа откидывается на оконное стекло, но в силу роста по-прежнему смотрит сверху вниз. Глаза полуприкрыты, взгляд снисходительный, одобряющий. Ему определённо нравится, как этот беззастенчивый омега льнет, чуть ли не в рот заглядывает — так сильно хочет понравиться.       Будто всё представление не было устроено намеренно, чтобы привлечь внимание одного конкретного студента, всё это время стоящего посреди коридора, как вкопанный, не в силах ни сдвинуться, ни моргнуть.       — Идём, — Тэхён подталкивает в спину, и Чимин отмирает.       Разворачивается резче, чем стоило бы — плевать. Боже, как же плевать на всё сейчас. Единственное желание — скрыться поскорее — побуждает к действию: он хватает Тэхёна за локоть и чуть ли не волочет за собой в противоположную сторону от Чонгука и его новой пассии.       — Какого хрена это только что было? — выпаливает, как только за ними закрывается дверь в туалет.       — Ты про… — Тэхён не решается произнести вслух то, что непременно станет спусковым крючком, — и внутренний зверь Пака в два счёта обрушит это место в преисподнюю.       — Про то, как этот придурок лапал своего нового щенка прямо посреди коридора, — голос Чимина звенит, срываясь, но он давит звук, превращая в злое шипение.       — Я слышу в твоём голосе ревность?       Инстинкт самосохранения? Ким Тэхёну его обрезали вместе с пуповиной.       — Я похож на человека, который будет ревновать? — скептически выгибает бровь Чимин. Ну и сморозил же чушь. — Я? — тычет пальцем себе в грудь. — Эту скотину? — кивает в сторону двери.       — Чимин…       — Если ты сейчас скажешь «да», клянусь, я выпрыгну из окна. Или выкину тебя в него.       — Чимин, заткнись и послушай себя, — Тэхён хватает его за плечи, встряхивая. — Ты бледный как смерть. И только что назвал Чонгука «этой скотиной» с такой интонацией, будто он тебе должен, а не просто прошёл мимо.       — Он и должен. Он должен был… — Чимин осекается, прикусывая язык.       — Что? Исчезнуть? Не трогать никого при тебе? Попросить прощения за то, что живёт дальше после того, как ты собственными руками воздвиг между вами непреодолимую стену?       Чимин молчит, не находя слов. Потому что невыносимо признавать чужую правоту. Особенно, если правда причиняет боль.       — Вот именно, — Тэхён отпускает и отходит на безопасное расстояние, загораживая выход. — А теперь дыши. Просто дыши.       Чимин прижимается спиной к холодной кафельной стене и закрывает глаза. Сердце всё ещё колотится где-то в горле, перед глазами — коридор университета, рука на талии, чужая улыбка и этот снисходительный взгляд, которым Чонгук одаривал не его, а какого-то незнакомца.       «Дыши», — повторяет про себя слова Тэхёна.       Он дышит. Вдох, выдох, медленно, через силу, будто лёгкие забыли, как это делается.       О чём он вообще думает? Серьёзно? Чонгук может делать что хочет. Лапать кого угодно, улыбаться, хоть жениться на этом блондине завтра утром. Чимину плевать. Абсолютно. Это просто неожиданно, вот и всё. Он не ожидал увидеть нечто подобное так скоро после всего, что между ними было — точнее, после всего, чего не было. После дурацкой связи, от которой у обоих чуть крышу не снесло.       Но это ничего не значит.       Он сам сказал Чонгуку держаться подальше. И альфа всего навсего сделал то, что должен был: переключился на другого. На того, с кем у него не будет проблем. С кем он сможет просто быть, не рискуя жизнью партнёра. И если быть совсем откровенным — своей тоже.       Чимин открывает глаза и смотрит в потолок. Так и должно быть.       Но почему же, чёрт подери, саднит в груди от мысли, как тот парень смотрел на Чонгука? С обожанием, с готовностью сделать всё, что угодно. Как прижимался к его бедру, как таял под его пальцами, а Чонгук позволял. И ему это нравилось.       В какой вообще момент вектор успел перемениться? Неужели и правда причина в том, что раньше центром Вселенной для альфы был несносный розововолосый омега и их незаурядная игра кто кого больнее «укусит», а теперь…       «Смотри не влюбись случайно, пока будешь пытаться сжить меня со свету, бестия».       — Бред, — шепчет в тишину туалета Чимин.       Он выпрямляется, подходит к раковине, смотрит на себя в зеркало. Глаза красные, под ними залегли тени, щёки горят, хотя в помещении прохладно. Жалкое зрелище.       «Слышишь меня? — спрашивает своё отражение, обращаясь к внутреннему зверю, продолжающему скулить, как побитая собака. — Плевать. На него. На его омег. На его новые отношения. Мне нет до него никакого дела».       Вода из крана течёт ледяная. Чимин умывается, трёт лицо ладонями, будто пытаясь стереть с него всё, что только что чувствовал.       Чонгук ему никто. Обычный альфа, с которым столкнула судьба по глупой случайности. Опасный, смертельно опасный, неправильный во всех смыслах этого слова. И Чимин сделал единственный верный выбор — отрезал, выкорчевал из себя ещё в зародыше их связь, как опухоль, чтобы та не отравляла тело и душу. Больше никаких мыслей, никаких взглядов, никаких глупых чувств, не имеющих права на существование.       Он выключает воду, вытирает лицо бумажным полотенцем и расправляет плечи. В зеркало на него смотрит уже не растерянный омега с красными глазами, а прежний Чимин — собранный, холодный, тот, кому плевать на всех и вся.       «Вот так-то лучше», — бросает своему отражению и разворачивается к выходу из туалета.       Тэхён ждёт его у двери, прислонившись плечом к стене и настороженно заглядывает в лицо.       — Всё хорошо?       — Лучше не бывает, — Пак даже не пытается улыбнуться. — Идём. У нас скоро пара, — проходит мимо друга, не оборачиваясь.       И если внутри ещё что-то ноет, скребётся, пытается напомнить о себе — он не станет слушать. Заглушит. Задавит. Похоронит там же, где уже лежат все остальные чувства, у которых не было шанса с самого начала.

без трагизма и лишних метаний

ты лишился сердца,

но глядишь властно и гордо.

кладбище тоже пестрит цветами,

но не вызывает восторга.

      Первое время у него и правда получается оставаться верным своему решению.       Почти.       Чимин никогда не испытывал тягость из-за одиночества. В большинстве случаев ему, наоборот, комфортно находиться наедине с самим собой, и уж чем точно не бредит омега, так это глупыми терзаниями о второй половинке. Он — личность, которой не нужен альфа, чтобы считать себя полноценным. Но внутренний зверь наперекор трезвому разуму не прекращает свой бунт, видимо, задавшись целью превратить жизнь своего хозяина в бесконечную петлю, послав к чёрту жалкие намерения достичь катарсиса.       Нет, Чимин правда не думает о Чонгуке, даже не вспоминает, но странное чувство опустошения тоже никуда не девается. Словно он потерял то, что даже не успел обрести.       Это чувство иррационально, и именно это бесит больше всего. Нельзя потерять то, чего у тебя никогда не было, нельзя скучать по человеку, которого ты едва знаешь и к кому испытываешь только раздражение и злость. Чимин повторяет это себе каждый день, каждую ночь, каждую минуту, когда замечает, что смотрит в пустоту и не может понять, о чём думал последние полчаса.       Разум твердит одно, но тело существует в какой-то параллельной реальности, куда приказы не доходят.       Всё складывается из мелочей, что накапливаются подобно снежному кому.       Выходя утром из дома, Чимин вдруг осознаёт, что взгляд сам цепляется за припаркованные у тротуара машины. Чёрный гелентваген с квадратным кузовом заставляет сердце на секунду сбиться с ритма. Он провожает его, пока не убеждается, что номер не тот. Чонгук ездит на точно таком же, Чимин запомнил это и теперь проклинает свою память за то, что в каждом проезжающей мимо внедорожнике ему мерещится чонов «катафалк».       Он надеется, что это просто совпадение и он преувеличивает, ведь чёрных Mercedes в городе много. Но надежда разбивается в тот день, когда на университетской парковке его глаза находят то, что искали — знакомый квадратный силуэт стоит на привычном месте. Чимин останавливается, не в силах отвести взгляд, и в ту же секунду дверь машины открывается.       Чонгук выходит первым, а следом за ним, с пассажирского сиденья, выбирается уже знакомый светловолосый парень. Он что-то говорит, смеётся, тянет Чонгука за рукав, а Чимин стоит у входа, забыв, что нужно дышать, и смотрит, как они уходят вместе, как Чон открывает дверь университета одной рукой, второй же в осторожном касании придерживает за талию омегу. Его омегу. Только когда они скрываются внутри, Чимин понимает, что всё это время сжимает лямку сумки так, что белеют костяшки.       Но этого, видимо, оказывается недостаточно, чтобы достичь конечной точки разрушения.       Если раньше Чимин просто замечал за собой, что слишком часто обращает внимание на чёрные машины, то теперь триггеры множатся, въедаясь в повседневность. В супермаркете, куда он забегает после пар, омега вдруг понимает, что рассматривает мужской гель для душа с запахом табака и древесины. Стоит в проходе, держит флакон в руках и не может объяснить себе, зачем. Ставит обратно и уходит, мысленно обзывая себя кретином. Даже походы в Starbucks приходится прекратить: любимый кофе слишком явно напоминает об утре на парковке, когда он вылил остатки на Чонгука. Переходит на чай, но и тот пьёт без удовольствия — всё теперь кажется не тем.       Сплетник, конечно, не прекращает свою бурную деятельность. Да у него сейчас просто прайм-эра! Посты выходят регулярно: Чимин в столовой с отсутствующим лицом, Чимин один на скамейке в кампусе, Чимин с тёмными кругами под глазами. Комментарии язвительные — кто-то пишет, что «золотой омега факультета» сдаёт позиции, кто-то интересуется, не заболел ли он. Чимин пролистывает ленту, не задерживаясь. Ему всё равно. Почти.       На парах сидит ровно, делает вид, что слушает преподавателей, записывает лекции, но стоит кому-то в коридоре рассмеяться низким голосом, как ручка застывает, а голова сама поворачивается в поисках источника звука.       В столовой он выбирает место подальше от того крыла, где обычно тусуется футбольная команда, но каждый раз, проходя мимо раздачи, ловит себя на том, что сканирует толпу в поисках чёрной макушки.       В раздевалке после тренировок принюхивается к себе, пытаясь случайно учуять фантомный отклик древесного запаха, и злится, когда не находит ничего.       Казалось бы, сама судьба благоволит решению омеги — за всё это время он ни разу не сталкивается с «заклятым врагом» лицом к лицу.       До этого момента.       Чонгук идёт навстречу, и Чимин внутренне сжимается, ожидая тяжёлого тёмного взгляда, от которого в больнице у него всё переворачивалось. Но Чон проходит мимо, смотрит в телефон, что-то набирает и даже не останавливается после того, как лёгким касанием задевает плечо Чимина. Будто омега всего лишь случайное препятствие на его пути. Не более.       Гремит лишь то, что пусто изнутри. Паку сейчас словно плеснули ледяной водой в лицо — и пустота отзывается глухой ноющей болью, от которой некуда спрятаться. Он так старательно готовился к встрече, придумывал колкие фразы, а оказалось, что его оружие никому не нужно. Противник даже не явился на поле боя.       Чего он ждёт? Чего добивается? Чимин не знает. И это незнание выматывает сильнее, чем любая бессонница.       А бессонница приходит чуть позже. Он лежит в темноте, смотрит в потолок и пытается понять, почему в груди ноет. Сердце работает ровно, лёгкие дышат спокойно, но где-то глубоко внутри поселился холодок, который не уходит, сколько ни растирай кожу ладонями. Чимин пробует читать, пробует включить музыку, пробует считать овец — бесполезно. Холодок остаётся.       Он даже не понимает, как открывает вкладку Сплетника и начинает просматривать старые посты — те, где фигурирует Чонгук. Снимок с футбольного матча, где он забивает гол. Фото с какой-то вечеринки, где он стоит в толпе, но камера выхватила именно его. Чимин листает, пока не осознаёт, что делает, и тогда захлопывает ноутбук так, что экран жалобно пищит.       — Дурак, — говорит он вслух в темноту. — Ты просто дурак, Пак Чимин.       А позже ловит себя на том, что лежит и прислушивается к тишине, ждёт чего-то. Звонка? Сообщения? Телефон лежит на тумбочке экраном вниз — Чимин специально его перевернул, чтобы не видеть чёрное безжизненное стекло. Но всё равно знает: там пусто. Никто не пишет. Никто не звонит. Никому нет до него дела.       Раньше это устраивало. Раньше он гордился своей независимостью, своей способностью быть одному, своей полноценностью без альфы. А теперь вдруг обнаруживает, что одиночество из комфортного стало удушающим.       Чимин злится на себя за это. Злится так, что хочется пробить стену кулаком, но он сдерживается, потому что стена бетонная, а руки завтра понадобятся на тренировке.       В конце концов он решает: это просто последствия больницы. Организм пережил стресс, гормоны скачут, скоро всё придёт в норму. Надо просто потерпеть. Переждать. Не обращать внимания.       Он почти убеждает себя в этом.       Почти.       Пока не приходит к выводу, что его постигла участь самонадеянного генерала: тот, кто объявил войну, первым сдал свои позиции и оказался на грани капитуляции.       Очередная бессонная ночь, ворочание и бесконечные попытки унять клокочущее в груди сердце. Так больше не может продолжаться. Пора положить конец этому и избавиться от того слабого омеги, что встречает Чимина в отражении зеркала.       — Возьми себя в руки, Пак Чимин! — хлопает себя по щекам до румянца. — Это всего лишь альфа. Один из многих. А ты рождён, чтобы покорять этот мир. Ну же! Вспомни, кто ты есть.       Холодный душ отрезвляет и помогает окончательно прийти в себя. Чимин стоит под ним дольше обычного, пока вода не смывает остатки ночной тоски, а дыхание не выравнивается настолько, что можно не думать о том, как тяжело было вдохнуть, находясь на грани между сном и явью. Трёт кожу до покраснения, и только ощутив жжение, прекращает, а затем выходит из душевой кабины.       Отражение в зеркале выглядит отталкивающим, каким-то чужеродным. Кто этот человек и что он сделал с Пак Чимином? Тёмные круги под глазами выдают его с головой. Чимин наносит консилер, растушёвывает подушечками пальцев, следом — тональный, почти невесомый, но надёжно скрывающий всё, что не должно быть видно. Деталь за деталью, слой за слоем собирает себя заново по частям, оставляя позади всё, что напоминает о последних днях.       Направляясь к гардеробной, Чимин уже знает, что сегодня он играет по своим правилам. И плевать, кто окажется рядом.       Выбирает белоснежную рубашку из тонкой ткани со шнуровкой спереди, заправляет в узкие чёрные брюки с идеальной стрелкой. Серебряная цепочка поблёскивает при каждом движении. И последний, завершающий штрих: капля духов на запястья, лёгкое касание за ушами. Свой природный запах омега считает чем-то слишком интимным и личным, чтобы позволять другим его учуять. И уж тем более…       — Тш-ш, — шикает на самого себя, не давая мысли сформироваться до конца в голове, а затем гасит свет в квартире.       Он выходит из дома с высоко поднятой головой, и на этот раз его взгляд не соскальзывает на припаркованные у тротуара машины.       Такси уже ждёт, водитель заметно нервничает из-за простоя, тарабаня пальцами по подлокотнику и наблюдая в зеркало заднего вида, как открывается задняя пассажирская дверь.       — Доброе утро. Простите за задержку, — Чимин виновато улыбается, и альфа за рулём не может сдержать ответной улыбки. Тут же забывает о своём раздражении, увидев ангела, спустившегося к нему с тринадцатого этажа.       И тогда Чимин понимает, что всё сделал правильно. Красивая одежда, удачно подобранный макияж — мелочи по сравнению с внутренней уверенностью, которая сражает наповал любого.       Вот оно — истинное возвращение бестии.       Машина плавно трогается и, миновав пробки, через пятнадцать минут сворачивает на подъездную к университету, но Чимин просит остановить немного раньше. Расплатившись, быстро перебегает дорогу и направляется в любимую кофейню. Ему даже не нужно делать заказ — бариста за стойкой узнаёт розоволосого омегу, и когда подходит очередь, Чимину остаётся лишь расплатиться, в который раз тактично отказав в очередном приглашении на свидание. Это уже своего рода маленькая традиция между ними. Чонвон давно смирился со своей незавидной участью быть отвергнутым, но видеть каждый раз на лице Пака смущённую улыбку — лучшие чаевые для альфы.       Чимин спешит обратно, хотя до начала пар ещё примерно полчаса. Подойдя к главным воротам, вдруг останавливается, делает глубокий вдох, чтобы перевести дыхание, словно за порогом кованых ворот окажется на минном поле.       Так и происходит. Не пройдя и половины парковки, он чувствует пристальное внимание. Не удивительно: среди множества студентов крысы — или, как любит их называть сам Сплетник, «мои пташки» — держат телефоны с включёнными камерами наготове. Они во всеоружии, чтобы запечатлеть падение короля, прежде чем окончательно свергнуть его с престола.       Не дождутся. Пак им такой радости не предоставит.       Внутри университета как-то слишком оживлённо, и сперва Чимин даже немного теряется из-за суеты. Громкие разговоры, смех, по коридорам носятся представители студсовета, распихивая какие-то листовки. Один из них едва не сбивает с ног Чимина, но рядом оказывается Тэхён и отводит в сторону, избегая столкновения.       — Кофе? — как-то странно косится на стаканчики в руках друга. — Я думал ты больше не пьёшь.       Чимин открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент замечает Чонгука. Тот стоит неподалёку с командой по футболу. Парни что-то оживлённо обсуждают, но Чон не выглядит заинтересованным. Даже когда один из сокомандников закидывает ему руку на плечо, привлекая внимание, не реагирует. Стоит, как парализованный, не в силах отвести взгляда от омеги, на которого клялся себе больше никогда не смотреть вот так. С желанием. С непреодолимой тягой и рвением обладать. Как какой-то чёртов первобытный альфа.       Чимин смотрит в ответ, не отводя глаз.       — Процесс очистки от токсинов завершён, — говорит он чуть громче, чем нужно. Глядя прямо на Чонгука.       Тэхён поднимает бровь, но ничего не спрашивает. Только делает глоток кофе и тихо усмехается.       Чимин отворачивается первым, не ждёт реакции, не проверяет, смотрит ли Чон ещё, тут же меняя тему разговора.       — Чего все носятся, как в жопу раненые олени?       — М-м, — Тэхён делает ещё глоток кофе и на ходу выхватывает листовку у пробегающего мимо первокурсника, следом протягивая её Чимину. — Сегодня у наших матч-реванш с «Вепрями» из Национального.       — Уже сегодня?       — Ну да. Ты же капитан команды черлидеров. Ваши тренируются со вчерашнего дня. Ты что, не был на тренировке?       — Я был занят, — врёт Чимин, не желая выдавать свою неловкость. Он же вернулся, и не может позволить кому-то думать, будто у него не всё под контролем. Даже Тэхёну.       — Чем это интересно?       — Не чем, а кем, — пихает листовку обратно Киму и поправляет сумку на плече. — Мне нужно заглянуть к тренеру, — бросает уже на ходу и машет на прощание. — Увидимся после второй.       Чимин вихрем проносится мимо группы футболистов. Цветочный аромат духов ударяет в нос Чонгуку, и пелена рассеивается. Альфа промаргивается, тряхнув головой. Не понимает, какого хрена это только что было, но всё, о чём может думать сейчас, — о запахе. Неестественный. Чимин пахнет по-другому. Не так, как он запомнил. И это заставляет обернуться ему вслед.       Почему Чимин решил замаскировать свой запах? Неужели, хотел скрыть чужой феромон?       «Другого альфы», — набатом разносится в голове Чонгука, и Каин отвечает ему незамедлительно низким рычанием.       — Да заткнись ты, псина, — гаркает он на проклятого.       — Чё? — огрызается квотербек, чью речь прервал Чон. — Ты кого псиной назвал?       — Папу Римского, — отмахивается Чонгук и уходит, даже не потрудившись объясниться.       Кёнсу преграждает собой путь уже было сорвавшегося с места Рю.       — Остынь, брат. Марк до сих пор на больничном. Если ещё и Чон выпадет из команды, тренер нас всех вздрючит.       — У меня давно уже руки чешутся разукрасить ему рожу за Марка, — рычит Рю. — Сучий пёс. Возомнил себя хер пойми кем и думает, что ему всё сойдёт с рук.       Он снова дёргается, но рука на его предплечье усиливает хватку.       — Давно в травмпункте не был? Так и скажи, что просто ищешь повод снова подкатить к тому омеге-медбрату.       Парни резко оборачиваются и видят Сухо — подпирает спиной шкафчики, лениво листает ленту в телефоне.       Рю сбрасывает с себя руку Кёнсу и в два шага оказывается рядом, нависая над ним.       — Ты что-то вякнул?       Сухо едва сдерживается, чтобы не вздрогнуть. Вместо этого демонстративно блокирует экран и медленно поднимает голову.       — А у тебя проблемы со слухом? Или отсталость в развитии? Информация не усваивается крохотным мозгом?       — Да я тебя сейчас!       Рю хватает выскочку за грудки и заносит кулак, но Кёнсу оказывается быстрее — хватает брата за воротник и оттаскивает.       — Если думаешь, что роль прихвостня Чона тебе поможет, лучше вали, — говорит он Сухо.       — Иначе я тебя как верного пса у его ног в могилу зарою, — Рю наклоняется ближе, дышит прямо в лицо, а потом медленно, смакуя, сплёвывает на чужой кроссовок.       Сухо опускает глаза, разглядывая белёсый след на замше, и сглатывает, прежде чем снова посмотреть на Рю. Глазные яблоки того уже налились кровью, долго Кёнсу сдерживать брата не сможет. Понимания это, Сухо подхватывает свою сумку и, проскользнув мимо, спешит скрыться из виду.       Рю смотрит ему вслед, хмурится, трёт затылок.       — Стоял бы и смотрел, как я ему рожу начищаю.       — Остынь, — Кёнсу хлопает по плечу, разворачивая к выходу. — Не веди себя как придурок. Нам проблемы перед матчем не нужны.       — А после? — Рю скалится, но уже без прежнего огня.       — Пошли, — старший толкает в его спину, потарапливая. — А то у Грейсона инфаркт случится раньше, чем мы до «Вепрей» доберёмся. Потом разберёмся. И с ним, и с Чонгуком.       Рю хмыкает и ускоряет шаг.

* * *

      Чонгук врывается в ближайший туалет для альф, швыряет спортивную сумку под умывальник и сразу тянется к крану. Включает сильный напор, умывается холодной водой. Брызги летят во все стороны, рукава куртки намокают, а на светлой футболке расползаются тёмные пятна.       Он поднимает голову и смотрит в зеркало. В отражении — его собственное лицо, но взгляд чужой, тяжёлый, звериный. Каин близко, дышит где-то под рёбрами, рычит.       — Угомонись, — цедит Чонгук, стирая с лица воду. — Он не твой.       Но Каин не слушает. Он помнит запах, оттого и беснуется, учуяв вместо знакомых ягодных феромонов другой. Чимин пахнет не так, как должен, и волк не понимает, почему.       Чонгук сжимает край раковины, смотрит на свои руки и говорит уже тише, скорее себе, чем проклятой сущности:       — Он сам сказал забыть. Слышишь? Сам.       Рычание в голове усиливается, всю черепушку будто резко зажали в тиски — боль невыносимая, и под её тяжестью колени альфы невольно подгибаются. Он в последний момент успевает крепче ухватиться за умывальник, сохранив равновесие. И ровно в следующее мгновение какофония стихает, исчезают все звуки, даже извне. Радужки вспыхивают алым, а изо рта Чонгука вырывается утробный хриплый голос Каина:       — Мёртвая душа возродилась. Истинный…       — Вот ты где! — раздаётся с порога.       Чонгук моргает, алые искры в глазах гаснут, словно их и не было. В голове — пустота и лёгкий звон, будто внутри разбился хрустальный бокал, а осколки ещё звенят где-то в отдалении. Он не помнит, как оказался здесь. Помнит только, что зашёл, включил воду, а потом… провал.       Поворачивается на голос. У входа стоит Хёнсу — один из новеньких — смотрит настороженно, переводит взгляд с мокрой футболки Чонгука на его лицо.       — Ты чего тут делаешь? Тебя Грейсон ищет. Сказал, если через пять минут не явишься на поле, будешь до конца недели штрафные круги наматывать.       Чонгук кивает, не вникая в смысл слов. Заправляет мокрую прядку за ухо, смахивает остатки воды с лица и на автомате поднимает сумку с пола. В голове по-прежнему пусто, но тело помнит что-то важное — что-то, от чего внутри до сих пор всё дрожит. Он не знает что. Не хочет знать. Сейчас важнее не дать Грейсону повода для разноса.       — Иду, — едва слышно, приходится прокашляться. — Дай мне минуту, — уже отчётливо.       Хёнсу окидывает Чона очередным настороженным взглядом и выходит.       Тренировка проходит как в тумане. Истеричные вопли тренера не добавляют трезвости ума, они, скорее, служат фоновым сопровождением действий, выполняемых на уровне автопилота. Чонгук не задумывается о своих движениях, фокус внимания далеко за пределами поля, но ему как-то удаётся показывать хороший результат. Удача, мать его, или просто совпадение — неважно. Грейсон доволен, и к концу тренировки уже меньше похож на обезумевшего бульдога, с пеной у рта орущего на команду.       После того, как футболистов отпускают, на поле выходят черлидеры. Чимин идёт впереди, и Чонгук, который уже взялся за дверь раздевалки, зачем-то оборачивается. Смотрит на то, как Пак поправляет форму, как перекидывается парой слов с тренером, как уверенно ставит команду в линию. Будто утром ничего и не было — ни небрежно брошенной фразы, ни секунды, когда они впервые за последнее время смотрели друг другу прямо в глаза.       Черлидеры отрабатывают поддержку. Чимин в центре, его поднимают на руках, он держится легко, почти невесомо, но что-то идёт не так. Парень слева оступается, пирамида кренится, и Чимин, не успев сгруппироваться, летит вниз, ударяется о землю. Чонгук чувствует, как ноги сами делают шаг вперёд — порыв подбежать, подхватить, уберечь. Но он останавливает себя, заставляя замереть на месте. Сжимает челюсть так, что зубы скрипят.       Чимин уже встаёт, стряхивает с себя подбежавших сокомандников. Делает вид, что всё в порядке, что это просто репетиция и ничего страшного не произошло. Но Чонгук замечает, как омега придерживается рукой за бок и на секунду закусывает губу, прежде чем улыбнуться тренеру.       Чонгук хочет остаться. Хочет подойти, спросить, увести оттуда, но не может. Не имеет права. Он отворачивается и заходит в раздевалку, заставляя себя не оглядываться. Принимает душ, переодевается, идёт на пару, но мысли всё равно возвращаются к Чимину: к его скованной болью улыбке, к тому, как он прижимал руку к боку. Альфа думает об этом всю лекцию, как вдруг аудитория взрывается звуковыми оповещениями — телефоны вибрируют, попискивают, кто-то сдавленно охает.       Новый пост Сплетника.       «Кажется, у нашего капитана черлидеров сегодня выдался не самый удачный день. Пирамида — вещь ненадёжная, особенно когда теряешь концентрацию. Интересно, о чём он думал в тот момент? Не о том ли, кто смотрел на него с трибуны? Впрочем, это всего лишь догадки. А факт остаётся фактом: король — на земле. Надеюсь, приземление было мягким».       Комментарии появляются с бешеной скоростью, строчки прыгают, обновляются каждую секунду. Чонгук пробегает взглядом по экрану, пока не замечает знакомую аватарку с копной белых волос.       Liam6: «Жалкое зрелище. Он же не думает, что после такого кто-то снова посвятит ему финальный гол?»       В обсуждениях сразу начинается вакханалия — оскорбления, издёвки, грязные шуточки, кто-то подхватывает, кто-то добавляет своё, и всё это множится, разрастается, подобно заразе, подхваченной ветром.       Чонгук срывается с места, игнорируя возмущение преподавателя, вылетает из аудитории, уже набирая номер.       — Удали комментарий, — жёстко, без приветствия.       — Что? — голос на том конце расслабленный, с ноткой уязвлённости.       — Ты слышал. Удали.       — А что такого? Я ничего плохого не сказал.       — Поливать человека грязью и поддерживать травлю. Это ты называешь «ничего плохого»?       — Серьёзно? Ты понимаешь, что творишь? Кричишь на меня из-за того, кто делал вещи и похуже.       — Лиам… — звучит предупреждающе, но омегу не остановить.       — Нет, правда, Чонгук, какого хрена? Почему какой-то омега тебе важнее меня, когда мы в отношениях?       Чонгук молчит секунду. Потом голос становится ледяным.       — Между нами ничего нет. И никогда не было. Удали комментарий и забудь мой номер.       — Чон, подожди…       Он сбрасывает вызов, даже не дослушав.       Университет огромный, и при желании забиться в угол можно найти немало мест, куда никто и не подумает заглянуть. Чимин не из тех, кто закрывает глаза и надеется, что всё рассосётся само собой. Он скорее с гордо поднятой головой взойдёт на эшафот, чем позволит другим уличить его в слабости. Но сейчас он совсем один, против целого мира, и Чонгук чувствует вину, хотя не должен.       Альфа не уверен, что движется в правильном направлении, но ощущение подсказывает ему: нужно вернуться туда, где всё случилось. На поле он встречает только нескольких из команды черлидеров, никто из них не видел, куда ушёл Чимин. Омега исчез в ту же минуту, как новость о публикации Сплетника облетела университет. Словно почувствовал, что вот-вот разразится буря.       Чонгук обходит поле, заглядывает в пустые коридоры, ведущие к раздевалкам, замечает боковую лестницу, что ведёт к старым трибунам. Сюда редко кто ходит — сломанные ступеньки, облупившаяся краска, запах сырости и бетона. Он почти наугад сворачивает туда, перепрыгивая через две ступеньки, и уже на середине пути слышит тяжёлое дыхание. Знакомое. Чимин сидит на корточках, прислонившись спиной к стене, лицо прячет в ладонях.       Уловив присутствие и феромоны, которые узнал бы из тысячи, Пак тут же отворачивается, поспешно вытирает щёки.       — Уходи, — почти на грани отчаяния.       Но Чонгук продолжает стоять, не решаясь сделать шаг. Внутри всё переворачивается от вида Чимина — такого уязвимого, растерянного, непохожего на себя обычного. Он никогда не видел его плачущим. Никогда не думал, что увидит. И понимает, что не может оставить этого несносного омегу. Не сейчас.       Он чувствует, как Каин затихает и больше не рычит, не требует. Словно увидел то же, что и Чонгук: не врага, не цель, не истинного омегу. Просто человека, которому больно. И от этого осознания в груди разливается что-то тяжёлое, липкое, похожее на стыд. За то, что он вообще причастен ко всему этому. За то, что не смог защитить. За то, что тот, кого считал своим врагом, сейчас сидит разбитым на пыльном бетоне под трибунами, и у него нет сил даже на привычную колкость.       Чонгук медленно опускается на корточки в паре метров от Чимина, не приближаясь, не касаясь. Просто сидит рядом, смотрит на его ссутуленные плечи, на пальцы, которые без остановки комкают край толстовки, чтобы скрыть дрожь в руках. Не говорит ни слова. Потому что понимает: любые слова сейчас будут фальшивыми. И потому что сам не знает, что сказать.       — Зачем ты пришёл?       — Я увидел пост и…       — И что? — Чимин резко поворачивает голову — теперь уже не остаётся сомнений: он, чёрт возьми плакал. — Пришёл добить? Или пожать руку? Мол, хорошая работа, Чимин, ты справился? И то, и другое можешь засунуть себе…       — Я не за этим, — перебивает Чонгук. — Я заставил Лиама удалить комментарий.       Чимин смотрит на него несколько секунд, не веря, и горько усмехается.       — Мне теперь аплодировать? Ты снова спас меня, принц на белом коне? Поздравляю. Только легче не стало.       Чонгук сжимает кулаки, шумно выдыхая. Понимает, что слова омеги — защита, броня, которую тот натягивает, чтобы не развалиться на части.       — Я знаю, — говорит он, придвигаясь ближе. — Знаю, что не станет. Но я не мог смотреть на это и ничего не делать.       — Лучше бы ты и дальше ничего не делал. Потому что ты и есть причина всех моих бед. Ты худшее, что случалось со мной, чёртов доминант.       Голос Чимина срывается, и он вдруг бросается вперёд, бьёт Чонгука кулаком в грудь — раз, другой, третий, уже не целясь, просто выплёскивая всё, что копилось внутри. Бьёт и кричит:       — Ненавижу тебя! Ненавижу, слышишь? Ты разрушил всё! Ты влез в мою жизнь, перевернул её, а теперь сидишь и смотришь на меня, как будто тебе не всё равно! Как будто тебе есть до меня дело! Ненавижу!       Чонгук перехватывает его руки, притягивает к себе и прижимает так, чтобы омега не мог вырваться. Сначала Пак дёргается, пытается оттолкнуть, но Чон не отпускает. Только сильнее к себе прижимает и шепчет прямо в макушку:       — Тише, тише, моя истеричка.       Чимин замирает на секунду, делает глубокий судорожный вдох, как человек, которого долго держали под водой и наконец дали глотнуть воздуха. Воздуха, в котором слишком резко и отчётливо становится ощутим древесный феромон, и омега ждёт боли. Ждёт того самого спазма, слабости, темноты перед глазами — как в прошлый раз. Но ничего не происходит. Вместо этого по телу разливается странное облегчение, будто что-то внутри наконец встало на место. Чимин не понимает, что это значит. Но тело расслабляется помимо воли, и он затихает, уткнувшись лицом в чужую шею.       Чонгук продолжает держать его, не двигаясь, не говоря ни слова. Только гладит большими пальцами внутреннюю сторону запястий, там, где руки всё ещё зажаты в его хватке. Дыхание Чимина постепенно выравнивается, напряжение уходит из плеч вместе с дрожью.       Они сидят так в тишине, нарушаемой только редкими всхлипами. Чонгук не знает, сколько времени проходит, но мысль разомкнуть объятия кажется ему кощунственной. Дикий необузданный зверёк, пригревшись на груди у альфы, больше не брыкается, а наоборот — прижимается ближе носом к запаховой железе и дышит, дышит, дышит. В голове диссонанс: как такое возможно? Чонгук же собственными ушами слышал диагноз. А потом Чимин шевелится, потирается носом, щекоча своим дыханием шею, и всё отходит на второй план.       — Ненавижу твои феромоны, — говорит он совсем тихо, без прежней спеси и ярости.       — Потому что они тебя успокаивают? — не может сдержать улыбки Чонгук.       — Самонадеянный болван.       — Как скажешь.       Альфа ослабляет хватку и немного отстраняется, чтобы взглянуть в лицо.       — Но ты же будешь болеть за меня на игре?       — Не дождёшься, — фыркает Чимин и отпихивает от себя Чонгука окончательно, поднимаясь на ноги.       — Приму это за согласие, — Чон встаёт следом. — Эй, — он касается подбородка омеги и поднимает его голову, чтобы заглянуть в глаза, — ты лучше, чем они, бестия.       Он убирает руку, отступая на шаг, разворачивается и уходит, не оглядываясь. Шаги гулко отдаются под бетонными сводами, затихают где-то в конце лестницы.       Чимин остаётся один.       Проходит несколько секунд, прежде чем он приходит в себя, делает глубокий вдох, опираясь рукой на стену. Пытается собрать мысли, но они разбегаются кто куда. В голове — каша. Его собственные крики, удары, чужие руки, которые держали так, что не вырваться. И запах. Этот чёртов запах до сих пор в носу, и Чимин с ужасом понимает: он не хочет, чтобы тот выветривался. Потому что впервые за долгое время ему не больно дышать.       Омега проводит пальцами по запястью, которое только что сжимал Чонгук. Кожа горит. Чимин трёт её и машинально подносит к лицу, вдыхает, сам не понимая зачем. Лжец. Всё он прекрасно понимает. Ненавистный альфа, пробравшийся под кожу одним прикосновением, поселился там окончательно, заполонив собой всё. Вот она — точка невозврата, и Чимин добровольно сделал последний шаг к пропасти. А дальше — падение, и вопрос лишь в том, разобьётся он, или Чонгук будет ждать его внизу, чтобы поймать.       После того, что произошло под трибунами всё остальное кажется неважным. Чимин не помнит, как привёл себя в порядок, как пережил остаток дня, как добрался до трибуны после их выступления и оказался среди привычного гула толпы. Словно не он проживает эту жизнь, а смотрит на себя со стороны — до того самого момента, когда мяч после броска Чонгука врезается в сетку ворот, и стадион взрывается криками.       Чон не празднует с командой. Он вырывается из объятий сокомандников, отмахивается от тех, кто пытается его обнять, и бежит вдоль поля. Глаза сканируют трибуны, ищут одно лицо. Болельщики, затаив дыхание, следят за траекторией альфы, ожидая, к кому же он подбежит. Кому посвятит свой победный гол. И вот он находит того, кого искал. Останавливается напротив, смотрит прямо на Чимина, тяжело дыша после забега и улыбаясь, как дурак. Несколько омег восторженно взвизгивают, решив, что Чонгук смотрит на кого-то из них. Наивные идиоты. Альфа на самом деле никого не видит, кроме своей бестии, одними губами произносящего:       — Поздравляю.       Матч заканчивается победой. Черлидеры выходят на поле поздравить команду, и Чонгук терпеливо ждёт, пока от него отлипнут все, кому не терпится обнять героя матча. Отбивается от поздравлений, обходит толпу и идёт к Чимину. Останавливается в шаге, смотрит сверху вниз, а на лице снова эта самодовольная улыбка.       — Традицию нужно соблюдать.       Чимин поднимает голову, усмехается, пряча за усмешкой то, что творится внутри.       — Я не твой омега.       Чонгук хватает его за руку и неожиданно целует тыльную сторону ладони. На глазах у всей команды, и тех, кто ещё не покинул трибуны. Смотрит при этом прямо в глаза, и Чимин видит, как шевелятся губы альфы, но из-за шума стадиона не слышит, как они произносят: «Пока что».       Не отпуская руки, он притягивает Пака к себе, и в этот же момент сокомандники хватают его со всех сторон, отрывая от омеги, подхватывают и начинают подкидывать в воздух. Чимина оттесняют в сторону, но он не отводит взгляда от Чонгука. Наблюдает, как того подбрасывают вверх, как он смеётся, радостный, счастливый, как будто только что не перевернул чей-то внутренний мир с ног на голову. Их глаза снова встречаются, и Чимин понимает: Чонгук видел тот комментарий, видел, как его поливали грязью, но всё равно выбрал его. Посвятил гол ему. Снова. А этим поцелуем руки на глазах у всех он не просто поставил на место бывшего омегу, а утёр нос самому Сплетнику, публично показал, чью сторону принимает. Чимин не знает, что с этим делать. Но в груди, в самой глубокой, запретной части души, разгорается огонь, который уже не погасить.

Если гореть, то вместе?