Мужик в шляпе

Артемий остался там. Всё ещё на том самом столе, прикованный кожаными ремнями, что натирали запястья до красных следов. Его грудь судорожно поднималась и опускалась — остатки дыхания отдавались сухим шепотом, слезы запеклись на щеках, а пересохшие губы дрожали в немом зове о помощи, которую он уже не ждал. Он медленно повернул голову, будто проверяя: а не сон ли всё это. Доски под ним скрипели, неприятно давили в спину, лампа над головой качнулась — будто от сквозняка, хотя окна в комнате не было. И тогда он заметил: ремень на правой руке ослаблен. Артемий напрягся, дернулся… Ещё. Сильнее. И — о чудо — он освободился. Свободная рука тут же метнулась к другой, дрожащими пальцами он расстегнул пряжку, сбросил с себя путы. Встал… Точнее, попытался. Как только его ноги коснулись пола, он тут же рухнул. Его пронзила оглушительная боль — от ступней до бедер. Он вспомнил, как они были проткнуты ножом. Недавняя «игра»... или пытка. Он вжимался в пол, хватаясь за воздух, будто тот мог утешить. Зубы стиснулись, глаза увлажнились снова, сердце билось в горле. Он тяжело дышал, заставляя себя ползти. Пол холодный. Сыро. Запах металла и крови. Он на ощупь двигался к столу, единственному хоть какому-то укрытию в этом месте. И вдруг он услышал это. Шорох. Он не был похож на шаги. Он напоминал… будто что-то… тащили. Вдоль стены. Протяжно, хлюпающе, с липким звуком мяса, прилипшего к камню. Ритмично. То замирая, то снова продолжаясь. Как дыхание чего-то большого. Нечеловеческого. Артемий затаился. Он хотел окликнуть кого-то. Закричать. Но не смог. В горле застыл ком, голос предал его. Он ощутил, как сзади по коже пробежал холод. Шепот. Он был нечетким. Он не знал слов. Он был похож на жужжание сотен мух, но тише, противнее. Он услышал его за спиной. Быстро обернулся. Никого. Но внутри всё замерло. Он ощущал, как кто-то наблюдает. Прямо сейчас. Не издалека. Рядом. Он прищурился. Присмотрелся в темноту — и понял, что совершил ошибку. Он увидел… То, что невозможно описать словами. Его мозг пытался отвергнуть увиденное, но тело уже знало — смерть рядом. Перед ним стояла тварь. Бледная кожа, отливавшая синевой. Будто она когда-то была человеком, но её утопили. Дважды. И каждый раз подольше. Из глазниц торчали чёрные пустоты — без зрачков, без яблок. Вокруг них сочилась слизь, густая, чёрная, будто мазут. Лицо без губ. Без выражения. Только расплывшийся, болезненный намёк на челюсть. Из рта — капала кровь. Не её. Чужая. На нижней челюсти болталась чья-то кожа. Уши… как у человека, но облезлые, как у мертвеца. Тело худое, ребра вылазили из груди, из-под них сочилась красная жидкость — и было ощущение, что её туда кто-то вкачал совсем недавно. На этих ребрах — следы когтей, будто и она была чьей-то жертвой, но осталась живой. Пальцы… длинные, нелепые, изогнутые, не меньше чем по 40 сантиметров каждый. С когтями, которые не блестели — наоборот, они выглядели мертвенно-серыми, как кость. Они волочились по полу, царапая камень, оставляя за собой слизистый след. Ноги такие же. Колени выгнуты в другую сторону. Кожа везде натянута, как пергамент. Гнилые шрамы покрывали бока. И всё это — в движении. Жутком. Она не шла. Она ползла. Медленно. На всех четырех. Как паук. Но не так уверенно. Как… будто и сама только что воскресла. Артемий замер. Тварь его не видела. Она была слепой. Это было очевидно. Но она чуяла. Она вынюхивала. Подтягивалась, останавливалась. Снова шла. И вот… она приблизилась. Артемий сделал вдох. Едва слышный, но… Тварь резко повернулась к нему. Прямо к нему. Замерла. Ориентировалась. Парень перестал дышать. Она поползла. Медленно. Очень медленно. На свет. Как только из тьмы показалась её грудь — Артемий взвыл. Вскрикнул от страха, боли, паники. Всё в нём взорвалось. Он вскочил, несмотря на ножевые раны, и… побежал. Ноги подкашивались, боль пронизывала тело, но он бежал. Дверь была открыта. Настежь. Кто её открыл — не важно. Он выскочил наружу. И — столкнулся. С кем-то. Падение было болезненным, но не страшным. Он поднял взгляд — и в глазах снова появился ужас. Перед ним стоял Мужчина в шляпе. Кареглазка упал, чуть не захлебнувшись в крике. Сзади, медленно, как нарочно, выползала тварь. Не спеша. Чтобы продлить момент. Она как будто знала — время у неё есть. Она любит тянуть. Миф в шляпе схватил Артемия за шкирку. Поднял его, как щенка. Безжалостно, холодно. — Либо умрешь в мучениях от моих рук, либо эта тварь сожрёт тебя живьём, — с ухмылкой сказал тень в шляпе. Парень дрожал, хрипел, пытался сказать хоть что-то. — Что ж, я выбираю тварь. И, не давая шанса, миф воткнул нож прямо в лодыжку парня. Мясо хрустнуло, и раздался оглушительный вопль. Под ним тут же появилась лужица крови. Алое пятно быстро расползалось по снегу. Тень кинула парня к ногам твари. Он упал, снова взвыл. Слёзы, кровь, сопли — всё смешалось на его лице. Существо приблизилось. Встало перед ним. Наклонилось. И… вгрызлось в раненую ногу. Оторвало кусок плоти. Артемий вскрикнул — хрипло, глухо. Он уже не мог говорить. Голос был сорван. Тварь не спешила. Она делала всё нарочно медленно. Смаковала. Каждую мышцу. Каждый крик. Каждый кусок. Кареглазый хрипел, потом стонал, потом пытался уползти. Но его всё время возвращали. В сознание. Тварь не давала потерять разум. Она хотела, чтобы он чувствовал. До конца. Миф в шляпе стоял рядом. Молча. Его взгляд был стеклянным. Он смотрел, не мигая. Не вмешивался. Не отворачивался. А когда от Артемия ничего не осталось, кроме кучи костей, слизи и красного пятна на снегу, он слегка улыбнулся. И ушёл. А тварь осталась. Жить дальше. В этом мире.

***

...Когда Гриша и, видимо, тот самый паренёк, которого я нашёл в комнате Гриши, ушли, наступила странная тишина. Ни шагов, ни слов — будто их и не было вовсе. Лишь лёгкий скрип половиц напоследок, будто бы подтверждение того, что они действительно ушли… куда-то... (Pov Говард) Голубоглазка и сероглазка шли по лесу. Тонкая тропинка терялась среди чёрных деревьев, и лишь слабый хруст снега под ногами сопровождал их в этом молчаливом пути. Воздух был тяжёлым, неподвижным. Снежинки медленно опускались с неба, ложась на плечи, ресницы, волосы. Лес казался бесконечным. — Куда мы идём? — спросил Илья, в который раз озираясь по сторонам. Ветви деревьев будто тянулись к ним, в небе не было солнца, а белизна снега отражала только серость. — Потом узнаешь, — ответил Гриша, не оборачиваясь. Его голос был ровным, бесстрастным. Шаги продолжались. Минуты растягивались, казалось, что сама реальность здесь куда-то съезжала, как сломанная плёнка. Наконец, они вышли на поляну. Поляна была просторной. Снег покрывал её гладко, словно никто не касался этой земли столетиями. Ни следа, ни малейшего намёка на присутствие чего-либо живого. Снег падал крупными, медленными хлопьями. Он кружился, завораживал. Всё было слишком тихо. Даже ветер будто перестал дышать. — Хочешь вернуться в свой мир, в реальность? — спросил Гриша, ухмыляясь. Его глаза сузились, голос звучал странно спокойно. — Ты знаешь как? — неуверенно спросил темноволосый, глядя на него с надеждой. Его голос дрожал. — Я знаю как, — уверенно сказал Гриша. — Вставай на середину поляны. Илья подчинился. Он сделал несколько шагов вперёд, в центр белого круга. Снег под его кроссовками тихо скрипел. Ветер усилился — всего на мгновение. И стих. — Мы будем проводить ритуал? — не успокаивался Илья, озираясь. — Да, — коротко и немного раздражённо бросил Гриша. — И надень повязку, которую я тебе дал. — Хорошо, — обрадовался голубоглазый, послушно надев повязку и замерев в ожидании. Он глубоко вдохнул морозный воздух. Всё будет хорошо. Всё наконец закончится. Он поверит Грише. Он хотел вернуться… Но через секунду раздалось то, чего Илья никак не ожидал: глухой хруст. Ломающиеся кости. Словно позвоночник выворачивало наружу. Звук, от которого кожа покрывается мурашками, а сердце замирает. Он напрягся. — Гриша?.. — неуверенно произнёс Илья, чувствуя, как его ладони вспотели под натиском снега. Он не видел ничего — лишь мрак под тканью повязки. Но ответа не было. Позади него происходило превращение. Гриша стремительно и беззвучно преобразовывался во что-то нечеловеческое. Его кожа почернела, словно сгорела изнутри. Она вспучивалась, лопалась, растягивалась, превращаясь в нечто тягучее, как смола. Мех, тёмный и плотный, будто у громадного паука, покрывал каждый сантиметр тела. Он шевелился — как живой. Гриша стал выше, метра на два, его позвоночник вытянулся, ноги выгнулись назад, превратившись в нечто копытообразное. Из спины с громким чавканьем вырвались несколько щупальцеобразных конечностей. Они извивались, будто бы искали что-то, будто были слепыми и голодными. Глаза — исчезли. На их месте остались две чёрные дыры, настолько глубокие, что в них будто можно было упасть. И внутри этих пустот — магически светились крошечные белые точки. Они бешено метались туда-сюда, как частицы разума, сорвавшегося с цепи. Но как только взгляд сущности упал на Илью — точки замерли, как будто выровнялись в прицел. Из головы — взмыли вверх два длинных изогнутых рога, как у козла. Но не симметричных — один был сломан на кончике, а другой весь в зазубринах, будто его кто-то грыз. Они тянулись ввысь, как антенны, как символ неотвратимости. Под ними — расплывалась мертвая пасть, полная кривых острых зубов. Пальцы — вытянулись. Они были слишком длинными, неестественно тонкими. На концах — чёрные когти, настолько острые, что можно было порезаться просто глядя на них. Они слегка вибрировали, дрожали, и капали чем-то прозрачным. Снег под лапами существа хрустел. Илья снова напрягся. — Гриша?.. — повторил он. Тварь молчала. Она только медленно шла вперёд. Каждое движение было точным, безошибочным. Словно она уже знала, где находится жертва. Словно всё было предопределено. Он хотел снять повязку. Руки дрожали, но тянулись к ткани. Однако в этот момент что-то сжалось, что-то рвануло — резко, мгновенно. Хлопок, хруст, и тишина. Рука — исчезла. Оторвана. Как лист бумаги. Без лишней суеты. Без эмоций. Илья выронил крик. Но крик не вышел. Воздух был холодным, обжигающе мёртвым. Тело уже не чувствовало боли — замёрзшее, замученное, оно просто рухнуло на колени. И тогда тварь заговорила. Голос не принадлежал человеку. Он был глухим, сухим, искажённым, будто лился через поломанный динамик. — Прости. Ты хотел уйти. Это — выход. Короткая пауза. Затем: — Суицид — смерть. Смерть от твари — выход. Повязка соскользнула с глаз. Илья, обездвиженный, взглянул вперёд. И увидел его. Существо — тёмное, как провал, стояло перед ним. Его лапы вспарывали снег, когти шевелились, рога мерцали странным светом. Из груди вырывались дыхания — пар, но внутри него будто мелькали сгустки света. Щупальца на спине извивались, как змеи в гнезде. В тех глазах, в тех чёрных безднах — не было пощады. Только наблюдение. Последнее, что увидел Илья — своё собственное тело, располосованное, беспомощное, лежащее в крови на белоснежном снегу. И то, как тварь снова становится Гришей. Сероглазым, спокойным, холодным. Он последний раз взглянул на Илью. Глубоко вдохнул. Потом — темнота.