О мгновенных проклятиях

      Проснулся Эштон всё так же: он скромно на краешке кровати, Лесли, подобравшийся ночью ближе, словно около него всё ещё было безопасно, упирал тыльную сторону кисти ему между лопаток. Интересно, спал ли он беспокойно...       Об этом он и спросил, едва тот собрался вставать.       – М-м... не заметил, – отозвался Лесли, потирая глаза. – Доброе утро.       – Доброе...       Эштон протёр глаза и сам, но всё вокруг не перестало казаться сном, и он спустил ноги с кровати, нащупывая тапки. Вставать не особо хотелось: он сильно соскучился по нормальной кровати.       Рядом вдруг приземлился уже поднявшийся Лесли и немного наклонил голову, чтобы заглянуть ему в глаза.       – Хочешь о чём-то поговорить? – предложили ему.       – Ну, сейчас самое время, конечно...       – Значит, есть о чём?       – Что?.. – переспросил Эштон, этого вовсе не подразумевавший. – Нет, я этого не говорил. Я про то, что нам надо собираться.       – Надо. Но если есть что-то, о чём нужно поговорить безотлагательно, я всё отодвину и поговорю с тобой, – пообещал ему Лесли, положив тёплую ладонь ему на предплечье и задержав там. – Услышал?       – Да, но... я не буду тебя чем-то беспокоить в неудобный для тебя момент.       – Эш, я именно поэтому и говорю. Чтобы не было вот этих вот «не хочу беспокоить, не хочу стеснять» и прочее. Просто подходи и говори, если тебя что-то беспокоит. Договорились?       – Ага...       – Ну, что ты, не проснулся ещё? – вопросил его тот, скользнув по предплечью ладонью к кисти.       Эштон замер, переживая почти что новое для него впечатление: обычно это он первым брал кого-то за руку – вне зависимости от пола – а теперь... теперь за руку взяли его, и это оказалось щекотно, непривычно вплоть до неудобства и приятно.       – Не совсем, – запоздало озвучил он, отчётливо ощущая на себе взгляд. Поднять глаза от рук он пока не решился, не в силах предугадать, что увидит.       Потянувшись к нему, Лесли коснулся губами его щеки, едва прижав их, и щекотки внутри у него изрядно прибавилось. О чём тот сейчас думал, интересно...       – Ну, давай, пойдём потихоньку собираться, – поторопили его, ласково потрепав по плечу. – Пойдём.       Позже, на выходе, взглянувший на себя в зеркало Эштон отчасти себя не узнал. Хорошо, что ботинки вчера протёр, чтобы общий вид не портили. Так приятно в новой плотной одежде...       – Ты как будто не в себе, – пространно заметил Лесли в машине, выводя его на разговор.       – Хм-м... может быть. Немного. А что ты будешь делать всё это время? – сменил он тему беседы: на этот раз занятия начинались раньше у него, и его крайне любезно повезли, потому что пешком идти было минут сорок, и он уже не успел бы.       – Да поболтаюсь где-нибудь, час несложно скоротать, – отмахнулся Лесли. – Может, поеду, посмотрю, сколько там твои материалы стоят...       – Даже не думай, – встрепенулся Эштон, окончательно проснувшись. – Мне одежды хватило.       Тот испытующе взглянул на него, однако ничего больше не сказал. Спасибо, что высадил, как он попросил, немного в отдалении от корпуса, чтобы местные сороки не взялись судачить: одно дело – подбросить с собой, немного другое – завезти и поехать дальше по своим делам.       Занятия проскользнули как будто мимо него, все три пары. Может быть, потому, что он всё ещё не мог прийти в себя, буквально помещённый в другие условия. И о дороге обратно он вспомнил уже когда вышел на улицу, где у входа ждал Лесли, слегка встрёпанный, словно нёсся вниз по лестнице. Довольно мило выглядело, вообще-то...       – Пойдём, – поторопили его оживлённо, и он направился следом, надеясь, что никаких сюрпризов его не ждало.       Они ещё не успели дойти до машины, когда кого-то окликнули, и Лесли на этот оклик притормозил.       – Эй, красавчик, за продуктами подбросишь?       Эштон вынужденно повернулся вместе с Лесли, чтобы увидеть трусцой приближавшегося старшекурсника. Где-то он этого видел... похож на того, который всё поглядывал с первого этажа из-за шторки. За тем шел ещё один, помахавший им с Лесли рукой, но не особенно торопившийся.       – Мы с вами пакетами поделимся, – заговорщически добавил первый.       – С нами? – переспросил Лесли, следом присоветовав: – Полегче, Майк. Я вас не афиширую.       – Эй, эй, спокойно... а что, есть что?       Лесли закатил глаза; второй сосед, приблизившись, аккуратно, но крепенько взял Майка за плечо:       – Сейчас договоришься – будешь сам всё тащить...       – Да ладно, у нас всё в порядке, – отмахнулся тот, вообще не обеспокоенный тоном нависавшего рядом товарища – Майк этому примерно по подбородок был. – Так что, поехали?       – Да поехали, поехали, – заворчал Лесли. – Я надеюсь, у вас там действительно пакеты с собой.       – Да-да...       В итоге в машину втиснулись все четверо; второй сосед, придержав Майку дверцу, между делом протянул Эштону ладонь:       – Гейл.       – Эштон, – ответил он, с сочувствием пожав тому руку: наверняка многие переспрашивали насчёт первой буквы, путая с именем «Кейл». Следом издалека отперший машину Лесли открыл переднюю дверцу ему самому, так мимолётно, словно имелась устоявшаяся привычка, и он, сообразив, что кое у кого внезапно подпортилось настроение, юркнул на сиденье; за ним моментально закрыли, и Лесли пошёл садиться сам.       – Эш? – заинтересовался Майк, облокотившись об спинку его сиденья.       – «Эштон», – донеслось от заведшего машину Лесли ещё прежде, чем он успел открыть рот за себя сам. – И пристегнись, будь добр.       – Бу-бу-бу, – беззлобно передразнил того Майк, послушно застёгивая на себе ремень безопасности. – Если тебе он Эштон...       – То всем остальным тоже Эштон, – отозвался упомянутый. Он к этому моменту вспомнил слова о том, что двое снизу жили вместе как пара, и понял, что дразнили Лесли целиком незлобиво. – На каком вы, ребята, курсе?       – Четвёртый, – хором ответили оба.       – О-о-о... младшеньких прессуем, значит?       – Никогда, – неожиданно серьёзно отозвался Майк. – Всё обоюдно, уверяю тебя.       – Он так считает, – громко шепнул Лесли, мимолётно улыбнувшись Эштону; Гейл хихикнул.       – А ну цыц! А ты, малыш, какой?..       Лесли легонько дал по тормозам, и Майк, кажется, прикусил язык.       – Никаких, – почти по слогам выговорил Лесли. – Ищите себе третьего где-нибудь ещё, нечего его в свои игрища вовлекать. Никаких «малышей» в его адрес.       Майк цыкнул.       – А ты застолбил?       – Я тебе сейчас что-нибудь застолблю, – спокойно отозвался Лесли, заворачивая на парковку у супермаркета. – Как высажу сейчас вас обоих – и уеду.       Несмотря на то, что пригрозил вполне серьёзно, тот всё же взялся выходить из машины и сам, так что Эштон поступил так же, не дожидаясь, пока поторопят. Затем на всякий случай подхватил Лесли под руку, чтобы не потеряться; на него взглянули несколько озадаченно, и он запоздало осознал, что взялся по привычке. Так что внутри пришлось отпустить, когда Лесли взялся за тележку, чтобы не мешать; другую покатил Гейл, почти сразу исчезнув из обозрения, и тут он сообразил, что Майк никуда не делся, собравшись, по всей видимости, топтаться по супермаркету вместе с ними двумя. Лесли на это вообще никак не отреагировал, так что Эштон поступил тем же образом, стараясь, однако, держаться ближе к самому Лесли, флегматично отправлявшему продукты с полок в тележку.       – Так какой курс, малышня? – потормошил его Майк снова; Лесли отправил соседу взгляд искоса, но ничего не сказал.       – Второй.       – Хм... а специальность?       – Изобразительное искусство, – коротко ответил Эштон, не собираясь особенно распространяться.       – О-о-о, – почти умилённо проворковал Майк, и у него сложилось смешанное впечатление того, что с ним то ли флиртовали, то ли дразнились. – У нас под крышей растёт маленький Да Винчи...       Лесли умудрился вклиниться между ними, чтобы потянуться за банкой фасоли на полке.       – Да Винчи был изобретателем, – напомнил Эштон. – Хотите, чтобы я двадцать четыре на семь стучал, гремел и сверлил?       – Э... нет, чувак. Не надо, пожалуйста.       Майк затем негромко хохотнул, показывая, что распознал шутку, и Эштон от греха подальше (его молчаливая реакция нахмурившегося Лесли немного настораживала) перевёл тему с себя на старших учащихся; у Майка ожидаемо развязался язык, и ему осталось только слушать да задавать наводящие вопросы.       Лицо у Лесли с какого-то момента начало светлеть и становиться всё более довольным, и к тому моменту как их в очереди нашёл Гейл, уже с полной тележкой, Лесли уже чуточку улыбался.       – А у вас, ребята, есть какие-то договоренности? – поинтересовался Майк почти шаловливо. Особенно на последнем слове. Видимо, у самих были, раз Гейл сам всё нужное собирал, оставив этого развлекаться... ну и сорока, надо же.       – Пока не устоялись, – отозвался Лесли.       – Пока не настоялись, – шутливо поддакнул Эштон, на некоторое время ощутив себя частью компании.       – Всё-то у вас стоять должно, – не менее шутливо ввернул Майк, оскалившись.       – Так ведь молодые ещё!       Соседи дружно хохотнули; Лесли, уже подошедший к кассе, только весело улыбнулся ему и переключил внимание на кассира.       – Кстати, мне показалось, или он на что-то намекал? – поинтересовался Гейл, когда они распихали всё купленное по пакетам. Соседи нагрузились аж по два полных, Эштон с Лесли несли по одному и не столь тяжёлому. – Мы, мол, не шибко молодые уже, да?       – Да боже упаси, что там за год-два случится? – ушёл Эштон в защиту, усмехнувшись.       – Что-то да случится, – ответил Лесли; оттенок улыбки того ненадолго сделался предостерегающим. – Особенно если долго и громко резвиться.       Оба соседа слегка притихли, разобрав в сказанном намёк приличнее себя вести (или хотя бы потише), и тихонько загрузили продукты в багажник, а потом сами погрузились на заднее сиденье.       Лесли всю дорогу домой явно сдерживал улыбку, а потом, когда они занесли свои продукты на кухню – и вовсе перестал скрывать.       – А ты чего такой довольный? – осторожно спросил Эштон, пока подавал вещички из пакета Лесли, сразу находившему им место на кухне.       – А почему бы мне не быть довольным? – отозвался тот, приняв у него консервы с фасолью. – Такой красивый мальчик.       – Кто, кассир?       Лесли, ставивший банку к ещё таким же трём на полку, сперва повернулся обратно, чтобы пристально на него взглянуть, а уже потом ответил:       – Нет. Ты.       Он только приподнял брови, осматривая это изречение.       – Я ничего тебе на это не скажу, – наконец ответил он. – Загнул. Я, может, симпатичный, но не больше.       – Ты в кафе официантом работаешь? – поинтересовались у него.       – Да, и что?       Лесли повёл ладонью у лица, однако спрашивать о размере чаевых благоразумно не стал.       – Не будь симпатичным, взяли бы на кухню. А на мой вкус – красивый, – пожал тот плечами.       Он непроизвольно повторил последний жест.       – Думай как знаешь. Мне... нечего на это ответить.       – Почему?       В голосе у Лесли – искреннее недоумение.       – Потом объясню.       Вздохнув, тот подступил ближе, сразу придержав его за кармашек джинсов.       – С трудом верю, что ты не знаешь, что отвечать на комплименты, – пожурили его, придвинувшись ещё немного, и у него щекотно свернулось что-то за ключицами; он наконец сообразил, что это – трепет, просто большей частью не его: он чувствовал настрой Лесли.       – Притормози, – посоветовал он, упёршись в того предплечьем поперёк груди – чтобы подоходчивее, без толкований. – Спасибо, конечно, что ты так считаешь, но...       – Считать я мог молча.       Эштон вежливо, отработанно улыбнулся, собираясь официально поблагодарить за то, что ему дали знать, и Лесли вдруг, поморщившись, отстранился, словно растерял любое желание что-либо делать – будто загодя сообразил, что произойдёт.       – Зря я работу упомянул... Я тебя обидел этим, что ли? Или собственными соображениями по поводу внешности?       – Нет, что ты.       Разговор прервала трель мобильника, и Эштон направился к своей сумке, чтобы принять вызов: ему редко кто-то звонил, так что это, должно быть, что-то важное.       Оказалось, что с работы. Его уведомили, что заведение точно будет закрыто последующие десять дней, а там дальше уже видно будет; он поблагодарил за известие, невольно помрачнев затем.       – Только не говори, что тебя попросили уволиться, – заподозрил возникнувший рядом Лесли.       – Не слишком много фильмов смотришь? – незлобиво поинтересовался он в ответ. – Сказали, что как минимум десять дней можно ни на что и не рассчитывать. Ремонт.       – В жизни тоже бывает, что сразу всё наваливается, – проворчал Лесли, хмурясь; дальнейшие слова подбирались осторожно: – Если ты рассчитывал на зарплату за это время, я могу дать тебе в долг на неопределённый срок; я, в отличие от некоторых, процентов не начисляю. И... ну, ты можешь выделить это время на себя. На отдых. Может быть, тебе хотелось бы... не знаю... нарисовать что-то сугубо для себя? Или тебе всё это успело разонравиться за два курса?       – Прекрати, – угрюмо произнёс Эштон.       – Почему? У тебя что, какая-то антипатия к заботе?       – Слушай, у меня антипатия к событиям, – не выдержал он. – Я хочу стабильности, я хочу отдохнуть, я хочу, чтоб хоть пару дней мне не приходилось сталкиваться с чем-то новым и непривычным! Понимаешь?       – Ну так и отдыхай, – посоветовали ему, придвинувшись ближе. – Я тебе всё сделал. Расслабься и отдыхай.       Следом Лесли попытался потянуться к нему целоваться, и он, упёршись в того предплечьем, нажал, вынудив отступить к стене коридора.       – А теперь послушай меня, – негромко произнёс он. – У нас с тобой изрядный перекос во взаимоотношениях. Это ты ходил, смотрел, что-то себе думал, может, даже что-то себе представлял; я только начинаю рассматривать тебя как возможного партнёра. Начинаю, понимаешь? И я ещё не готов касаться тебя с этим умыслом, как и принимать такие касания, пусть даже ты мне симпатичен и приятен. Сам бы что сказал, полезь к тебе малознакомый человек целоваться?       – Не знаю, я сейчас не могу представить себе малознакомого человека, – угрюмо ответил Лесли, скользнув взглядом по его губам. – Не способен.       Эштон отпрянул, вдруг отчётливо осознав, что человек перед ним втрескался и не стеснялся опосредованно об этом сообщать.       – Что? – всё столь же угрюмо вопросили у него. – На словах я тебе приятен, обнимать меня ты обнимаешь, а это – уже неприятно. Где у тебя эта грань проходит?       – Вот тут и проходит. Ты не понимаешь, что обнимал я тебя благодарно, а не вот это? – огрызнулся Эштон. – Я бы тебе разницу показал, не будь я гостем.       – Ты думаешь, хозяину пристало? Я... – Лесли запнулся. – Не важно. Ничего я тебе другого не покажу, не провоцируй меня. Лучше идём, разложим всё и пообедаем, оба на сытый желудок будем потерпеливее.       И направился обратно на кухню, не дожидаясь реакции и, кажется, просто уходя от разговора. Эштон, сунув мобильник в задний карман, осторожно направился следом.       – А зачем тебе столько фасоли? – спросил он, когда на глаза опять попалась полка с уже четырьмя банками упомянутых бобовых.       – Съедим, – отозвался Лесли, не поднимая на него взгляда. – Незачем. Я просто приревновал и влез.       – Ты ещё и ревнивый? – бессильно осведомился Эштон.       – Я держу себя в руках.       Тебе ещё ничего не принадлежит, а ты уже, подумал он, хмурясь.       – А эти двое действительно третьего ищут? – увёл он тему в сторону, заодно рассчитывая узнать, как себя лучше вести с соседями снизу. Лесли поднял взгляд, в котором отчётливо можно было прочесть вопрос о том, желал ли он туда присоединиться.       – Да. Ищут. Поэтому, пожалуйста, не ходи к ним лишний раз. Я и поэтому не сказал, кто ты мне конкретно, чтобы не подкатывали. Тебе... тебе меня-то, наверное, хватает, – мрачно закончил тот, выравнивая опустевшие пакеты.       – Эй. Мне-то оно не надо.       – Вдруг соблазнишься в итоге... это я чувствую, что ты с ними сугубо вежливо, а они могут и спутать.       – Я умею чётко и конкретно говорить «нет».       – Я знаю, Эш... Пойду, отнесу им, – Лесли красноречиво пошуршал пакетами. – Ты пока накладывай себе, не стесняйся, я быстро.       Эштон так и поступил, оставшись в некотором смятении: неприятно было знать, что кто-то думал, будто его так просто куда-то привлечь, банально поманив или что-нибудь посулив. Обед поэтому проходил в молчании, пока Лесли, когда они уже взялись за чай, не поинтересовался, обиделся ли он.       – Знаешь... пытаюсь понять, какое мнение ты обо мне составил, – честно ответил он. – То ты утверждаешь, что я не стану тебе лгать, то ты полагаешь, что я пойду в групповуху, если мне поурчать чего-то на ухо, то ты не пойми что думал о моём положении... Что ты там обо мне вообще думаешь?       – Ничего такого, – суховато ответили ему. – Я насчёт них просто предупреждаю, чтобы нам обоим впоследствии не было неприятно.       – Ага... продолжай... – протянул Эштон, пока что придержавший при себе вопрос о том, имелись ли кое у кого на него более чем определённые планы.       – Хм? – Лесли, подняв взгляд от кружки, некоторое время изучал его лицо. – Насчёт положения – даже не начинай себя накручивать; я предполагал примерно то, что и происходит. Иногда люди бывают... странными. Как родители, в смысле. А об искренности могу поговорить, без проблем. Это тоже как-нибудь всплывёт, так что не вижу смысла утаивать; всё равно хотел тебе сказать насчёт этого пару слов. Включая... благодарность, наверное. Мне было бы куда тяжелее, не будь ты со мной искренен.       – Да с чего ты взял?       Тот усмехнулся.       – Эш, я давно научился различать фальшь. Я это имел в виду, когда говорил о том, как ко мне относятся мои родители. И каждый обычно немного фальшивит, кто больше, кто меньше; мне это неприятно. Но ты... ты другое дело. Да, ты занервничал, когда я к тебе подошёл, но ты не пытался изобразить что-то ещё. Смешно, но пугливый мальчик, оказывается, самый искренний. Мне потребовалось некоторое время, чтобы переварить эту мысль.       – И тебе не показалось, что ты мне неприятен?       – Нет. Бога ради, Эш, ты меня рассматривал. Пусть недолго, с минуту, но всё же так обычно не делают, когда люди неприятны.       Он недоверчиво нахмурился.       – Я обычно себе на уме. И не раз слышал эту характеристику.       – Молчать не равно фальшивить. Совсем не равно. И... хм... а ты мне что-нибудь скажешь в ответ? Хочу обмен информацией, – прямолинейно высказался Лесли.       Эштон откинулся на спинку стула, кое о чём подумывая, а затем, решившись, придвинулся обратно.       – Давай-ка поговорим о моих взаимоотношениях с миром. Я вижу, тебя они несколько задевают.       Тот оживлённо поёрзал, гоняя кровь, и бросил взгляд на столешницу перед ним, словно потянулся бы к его руке, будь одна из них в свободном доступе. Однако он не повёлся, так и продолжив держаться за кружку и опираться локтем об стол.       – Говори тогда...       Он задумчиво хмыкнул, гадая, какая последует реакция. Насколько он успел узнать Лесли – либо придёт в некоторый упадок, либо разозлится. Либо всё вместе.       – Видишь ли, Лесли... – начал он; тот слегка наклонил голову, пристальнее взглянув ему в глаза, словно отдельным образом реагировал на собственное имя из его уст. – У меня по жизни так складывается, что меня все подвигают. Все кому не лень. Даже буквально, если мы говорим о животных. А вот когда кто-то хочет обратить на меня внимание – это обычно значит, что от меня или за мой счёт что-то надо. Это же отразилось на отношениях. Я просто не доверяю тем, кто ко мне лезет. А вот те, кому я индифферентен, обычно ничего от меня не хотят, и лично мне тогда строить отношения безопаснее. В двух словах – я привык настороженно относиться к тем, кто ко мне лезет, и привык ходить за отношениями за кем-то.       Терпеливо выслушавший его Лесли в итоге помрачнел.       – И что мне делать? – вопросили его затем; Эштон пожал бы плечами, если бы не был готов к вопросу.       – Пока что немного притормозить? Дай мне привыкнуть к мысли.       – Но...       – Лесли, – предостерегающе произнёс он.       – Я хочу компромисс.       Нет, ты бескомпромиссно хочешь, чтобы я шёл навстречу, подумал Эштон, нахмурившись.       – Объятия, – предложил он. – Я готов и хочу тебя обнимать.       Лесли моментально посветлел обратно и вытянул руку по столу, просительно развернув кверху ладонь; рассудив, что не прочь был и это, Эштон положил сверху свою, тут же оказавшуюся в обеих руках. Тепло... щекотно. Очень щекотно внутри.       – А целовать тебя можно? – негромко, интимно поинтересовался тот.       – А давай ты пока коней придержишь? Вот это вот... – он кивнул на их руки. – Уже в каком-то роде новое для меня взаимодействие.       – Аналогично. Обычно мне не хочется настолько. Можно хотя бы в щёку? – незамедлительно попытались с ним сторговаться, пока тема не закрылась.       – Допустим. Можно мне пообещать, что тебе этого пока что хватит?       Лесли с досадой поджал губы, но положительный ответ из себя вымучил:       – Мне пока что хватит.       – Спасибо, – отозвался Эштон, погладив того большим пальцем по кисти. – А теперь скажи мне одну вещь... ты почему у прачечной не притормозил?       Последующие полминуты взгляд Лесли был где угодно, но только не на его глазах.       – Послушай... – начал тот, всё ещё не глядя на него. – Ты, мне кажется, очень крепкий... и очень стойкий... но мне... я побаиваюсь оставаться один ночью. Я не могу спать. Я тогда почти сразу проснулся, когда ты в шесть с лишним на кухню ушёл. Сделай мне одолжение, Эш. Пожалуйста. Или это много, чтобы просить?       – Вовсе немного, – согласился он. – Я буду рад помочь, но я хочу знать, что ты будешь держать себя в руках.       – Я буду, – неохотно отозвался Лесли.       – Спасибо. А теперь выдай мне, пожалуйста, тряпку.       – Тряпку? – недоуменно переспросил тот.       – Тряпку, – повторил он терпеливо, надеясь, что не понадобится прямо говорить, что дом её давненько не видывал. – Мыть. Лучше две. И таз.       Его попытались было отговорить, однако хватило спросить, желал ли кое-кто жить с кем-то просто так – и Лесли, крепенько призадумавшийся над словосочетанием «жить с кем-то», без возражений выдал ему запрошенное.       – Но потом мы посмотрим фильм? – с надеждой задался вопросом тот, опять скользя взглядом по его лицу.       – Уже после ужина, скорее всего, – ответил Эштон, планировавший занять потом душ и дать им обоим время всё обдумать без отвлекающего присутствия друг друга. – И если я соберусь с мыслями, я засяду кое-что делать, раз пока не работаю.       – А что это?       – Проект. По учёбе. У тебя разве таких нет?       – А... Ну, да, есть...       На этом разговор естественным образом заглох, и он отправился перемывать квартиру. Не то чтобы ему сразу удалось отмыть всё как следовало... но у него имелось для этого ещё несколько дней впереди.       За полугодичный проект он уселся со смешанными чувствами и мыслями, совершенно не обращая внимания на тихонько шумевший фильм и взгляд Лесли, прилипший к нему с того момента, как он после душа натянул на себя светлую мягкую спортивную униформу. Раньше он подумывал сотворить что-нибудь от балды – лишь бы красиво, – потому что не особенно располагал временем и силами, а предложенные темы сильно опирались на эмоциональную основу... однако теперь у него неуютно ворочалось что-то внутри, требуя выхода наружу. Поэтому он задумчиво черкал карандашом по уложенному на книгу листу бумаги, вороша память на предмет подходящего, но не заезженного или банального образа, и пока что не находил.       Спустя полчаса картинка пришла к нему сама, и он, потянув из принесённой к дивану сумки чистый лист, в наконец-то явившейся вспышке вдохновения набросал куколку-марионетку, сидевшую на полу с ручками между колен, словно у неё подломились ноги, и с отрешённым и отчасти непонимающим видом, чуточку настороженным, словно не успела отреагировать. И с обрезками ниточек. Затем, ненадолго задумавшись об освещении (ему казалось, что личико не должно оставаться в тени, иначе ничего толком не рассмотришь), Эштон наметил достаточно яркую полосу света, как от приоткрытой двери, и парой жёстких штрихов обозначил одно из лезвий ножниц сверху.       Несколько минут он просто смотрел на картинку, ощущая себя несколько... опустошённым.       – Эш? – беспокойно позвали его. – Всё в порядке?       – Ага...       Лесли опустил ладонь на его ступни, подобранные вместе на диване, и его чуточку бросило в жар; опомнившись полностью, он бережно спрятал лист в сумку, отложил книгу и наконец-то расслабил поджатые пальцы ног.       – Мёрзнешь? – негромко спросил Лесли.       – Нет. Просто задумался.       Его погладили той же ладонью, и по нему опять прокатилась лёгонькая волна жара. А потом тот, немного развернувшись, приобнял его колени и придвинулся ещё немного, заглянув в глаза.       – Всё хорошо?       – Ну... да? – неуверенно ответил Эштон, не понимая, к чему его настойчиво спрашивали, и почему он пришёл в некоторое смятение, не связанное с человеком рядом. – М-м... а дай-ка я кое-что посмотрю...       – Хм?       Он пока что не ответил, нащупал оставленный на столик мобильный телефон, чтобы взглянуть, не пришло ли ему что-нибудь, пока он тут был целиком отключён от внешнего мира, и оказалось, что предчувствие его не обмануло. Ему и впрямь пришло сообщение: рассылка по курсу, напоминание о том, что к концу недели следовало подать проекты на рассмотрение и предварительную оценку – ещё могли и заставить переделать...       Осознав, что у него – к пятнице – не было даже что переделывать, он крупно вздрогнул, почти что подскочив: совершенно забыл о крайних сроках! Ещё принимали в понедельник и вторник, конечно, но раз сейчас поторапливали – всё сдвинулось.       Лесли, встревожившись, перегнулся через его колени и взял за плечо, ещё раз позвав его, а потом беспокойно охватил ладонью угол челюсти, прося поднять глаза.       – Сядь, – первым делом попросил Эштон, испытав некоторое неудобство от того, что над ним почти нависли, и, погладив того по предплечью, уселся удобнее, сложив колени калачиком. – Всё хорошо. Хотелось бы надеяться, конечно. У тебя завтра сколько пар?       – Вторая, третья, четвёртая, – перечислил настороженно усевшийся Лесли, потянувшись к его руке, и он приподнял её, сразу поймав тёплые пальцы на полпути. – А что?       – Сможешь потом немного меня подождать? У меня вторая и третья, но мне нужно закончить одну вещь завтра. Срочно. Я думаю, я успею часа за полтора-два... тебе не будет сложно? Пожалуйста.       – Эш, – произнёс тот почти предостерегающе. – Подождать часок – сущая мелочь. Как раз притащу чего-нибудь перекусить.       – Не надо, я вряд ли...       – Эш. Это крайне простая вещь. Я для тебя сделаю.       У него слегка стиснуло горло. Так вот как это ощущается, подумал он, проморгавшись, чтобы согнать лишнюю влагу с глаз, и, приподнявшись, порывисто обнял Лесли; последний покачнулся, но заваливаться на спину благоразумно не стал, предпочтя просто обнять его в ответ. Он от души чмокнул того в висок, прежде чем отстраниться, и Лесли порозовел от удовольствия.       – Более... верибельно, да? – вопросили у него следом, и он приподнял брови. – Ну, более мелкая помощь.       Эштон, сразу почувствовав себя неловко, неуютно переплёл пальцы – правда ведь, – и на них тут же легла ладонь, словно Лесли машинально пытался чинить всё на свете касаниями.       – Да, – не стал он отказывать в откровенности. – Да и другое дело, когда сам просил. Чётко знаешь, что тебе это надо.       – А остальное не надо? – тихо произнёс тот.       – Иногда люди не знают или не полагают, что им надо, – отметил Эштон, высвободив одну руку, чтобы накрыть кисть Лесли тоже. – Ты был прав насчёт того, что у меня вещи износились. Я очень тебе благодарен.       Взгляд Лесли снова, прямо как после обеда, забегал по всему вокруг, кроме его глаз.       – Ха... забавно, но как-то проще было, пока ты отпирался, – выдавил тот.       – Видишь? Неловко иногда принимать.       Лесли немного пораздумал.       – Всё равно, – сказали ему затем, и он с любопытством склонил набок голову. – Я иначе разучусь делать что-то для кого-то. А ты разучишься дать о себе позаботиться. А потом у обоих отпадёт даже малейшая потребность. Понимаешь?       – Вроде того... хоть я уже разучился.       – Ты быстро учишься обратно, – сообщили ему, и он невесело усмехнулся. – Дедлайн?       – Хм?.. да, дедлайн. Я дооткладывался, а потом у меня из головы вылетело с этим всем... что случилось.       – Тогда тем более подожду. Мне не сложно, – Лесли улыбнулся ему, огладив взглядом его плечи. – А ты не будешь начинать сейчас?       – Я уже набросал. А всерьёз... у меня всё там, у нас есть возможность оставить на хранение. Знаешь как – оно всё и место занимает, и краски часто грязные, и свежее с собой не потащишь – размажется...       – Тогда давай досматриваем – и баиньки. Может, тебя ещё на первую завезти, чтобы у тебя ещё час был?       – Нет, я должен успеть всё потом. Это лучше плотно садиться, иначе можно и не садиться вовсе, – поведал Эштон. – Настроиться надо, потом не проворонить начало пары, ещё всё поотмывать...       – Понял.       Едва начались титры – и его безапелляционно согнали с дивана идти ложиться спать; он не стал спорить, ощутив, что Лесли просто слегка занесло с заботой.       Улёгся он удобно, и вроде подустал за день от новых впечатлений, людей и наброска, в который вложил часть ресурсов... однако уже загодя почувствовал, что сон не шёл.       – Вот чёрт... – прошептал он в темноте.       – М-м-м? – сонно заворчал Лесли, кажется, уже успевший начать проваливаться в сон. – Не можешь таки?       Эштон похрустел костяшками под одеялом.       – Можно тебя попросить? – нерешительно заговорил он, не зная, что ему ответят: тот сегодня устроился на своей половине подальше, собираясь не лезть к нему и дать выспаться (или делал вид пока что).       – Ага, только у меня руки мёрзнут...       Лесли, тем не менее, заворочался и подобрался ближе, утыкая в него его же одеяло, а потом улёгся вплотную, насколько это было возможно.       Ему сразу сделалось спокойнее, и он благополучно уснул.       Следующим днём он подхватил Лесли сам у аудитории, из которой последний выходил, и довёл до той, где собирался рисовать, чтобы знал, куда потом приходить, если решит отправиться на часок гулять после собственных занятий.       – Я потом с тобой посижу, если можно, – отклонил идею Лесли. – Холодновато гулять-то. Я постараюсь не мешать, у меня самого работа есть.       Пришлось согласиться. Эштон, естественно, надеялся, что к нему и впрямь не вздумают подкатить с телесными взаимодействиями.       – Вас уже подпускают к маслу? – заинтересовался Лесли, наблюдавший за тем, как он готовил себе место.       – Ага, – отозвался он, мысленно заканчивая с подбором цветов. – У нас стараются давать практику параллельно с теорией, чтобы не было скучно, иначе половина разойдётся. А это поступления в бюджет, сам понимаешь. И так каждый семестр как минимум один отваливается... извини, я иду за холстом, оставлю тебя ненадолго.       – Ничего, я уже ухожу. Потом приду тихонько. Увидимся...       У двери Лесли придержал его за руку, словно хотел бы ещё что-то сказать или чмокнуть в щёку, но благоразумно не стал, только улыбнувшись; Эштон незамедлительно улыбку вернул и понёсся за небольшим предварительно загрунтованным холстом, пока из него не выветрился настрой творить или удерживаемая в представлении картина уже в цветном варианте. Преимущественно это были холодные тона, и он, вернувшись за мольберт и подняв палитру, поёжился, однако взялся выбирать нужные ему тюбики, не тратя времени... и призадумался затем, не торопясь смешивать. Он хотел закончить всё сегодня... нужен был сухой фон тогда...       Отложив всё, он направился в подсобку, где среди редко используемых мнительными студентами инструментов взял обыкновеннейший шпатель, и вернулся. Он видел, как этой вещью пользовались более умелые мастера, видел, как ею буквально рисовали (в частности – восхитительно узнаваемые деревья), и очень быстро, и сейчас для него скорость эта составляла приоритет. Разумеется, рисовать он этим не умел; ему нужно было только растушевать.       Повертев шпатель в пальцах, он, припоминая, как такое видел, пока ещё неуверенно замешал краски между собой; затем, поудобнее перехватив всё, что держал, уже более сноровисто перемешал, знакомясь с инструментом; затем зачерпнул немного и осторожно повёл по холсту, рассчитывая на то, что с самым задним фоном простительнее напортачить...       Последнего, в общем-то, не случилось. Для начала он обнаружил, что придавливать нужно капельку сильнее, а немногим позже – что ему понравился нехарактерный для масла получившийся гладкий слой, сквозь который всё ещё немного проступал холст. И край мазка ему тоже отчего-то понравился, настолько, что не хватило духу закрыть холст до краёв, хоть такое обычно порицалось, особенно когда учёба только начиналась. Пусть, подумал он, несмело свернув на куда менее разведанную тропинку самостоятельности, и ещё немного поправил края получившегося облака, словно бы вынутого прямиком из памяти. Это... он это и подразумевал, так какой смысл скрывать посыл...       Дальше последовал пол; на полу – входной коврик, только сейчас оформившийся у него в сознании, когда он всё больше видел всё в цвете – и это оказалась весьма подходившая по смыслу деталь, крайне чётко подтверждавшая контекст. Ему даже сделалось на несколько мгновений неуютно... однако затем он, отогнав от себя всё лишнее, продолжил. Следом – полоса света из входной двери, немного утеплявшая изображение, но тем холоднее делавшая окружение вне себя. Тут пришлось повозиться немного дольше, подбирая уже три новых цвета, а потом он снова ненадолго остановился, смешивая краски уже для марионетки, и ещё разок осмотрел фон. Наверное, последний он ещё никогда не делал столь быстро.       Дальше, конечно, пришлось переключиться на кисть. Уже ею он взялся за куда более кропотливую работу: если уж с фоном он поступил своевольно, то в остальном ошибок с перспективой и освещением ему не простят.       Он взялся уже дорисовывать более мелкие детали, когда явился Лесли и, не дёргая его, увлечённого приданием главному персонажу сюжета жизни, присмотрел себе стол на некотором отдалении от него, чтобы не мешать более близким присутствием; у него что-то глухо ёкнуло внутри, и он вынужденно развернул мольберт почти боком к тому, чтобы ему не смотрели под руки. Сейчас был не тот момент, чтобы выяснять, как он на это реагировал.       Затем он сообразил, что не хотел показывать.       – Мне нельзя видеть? – тихо спросили у него.       – Не смотри под руки, пожалуйста, – выдал он половину правды, не желая и обижать.       – А... хорошо. Я нам по булке взял, будешь?       – Потом. Не хочу отрываться, я взял темп.       – Так тебя ещё и кормить придётся, – едва слышно проворчал Лесли, зашуршав своей упаковкой. Сказанное повисло в памяти, обрабатываясь медленно из-за более активного параллельного процесса, и дошло до него не сразу, что звучало немного странно.       – Что? – переспросил он немного позже, и получил отповедь «ничего». – Слушай, мне тут ещё надо... э... надо.       – Не торопись. Сходить тебе за кофе?       – Нет. Можешь сходить себе; мне только время.       Лесли только угукнул, взявшись раскладываться с ноутбуком, немного поглядел на него, пока включал, словно любовался, а потом повисла тишина, заполняемая только щёлканьем клавиш и шуршанием упаковки булочки; последнее тоже вскоре стихло.       Закончив с марионеткой, которой он вовремя вспомнил дорисовать ниточки, Эштон выдавил буквально комочек белой краски на почти полностью вымазанные остатки смеси для фона (ему приходилось пользоваться всем прижимисто, так что он поднаторел и на глаз прикинуть количество, и точно такой же цвет смешать повторно), перемешал, перенёс на остатки ковровые, и получил почти приличный для металла грязновато-серый цвет. Последним он решительно мазнул вверху, отмечая лезвие ножниц, таким же мазком влепил и отблеск, соблюдая динамику, и...       По идее, он должен был остаться доволен собой. По факту же он смотрел на жёсткий, чёткий край металла, выделявшийся рядом с плавно растворявшимся в холсте фоном, и думал, что он немного идиот. Растереть край уже не слишком помогло, и он, занервничав – теперь будто всё никуда не годилось, – взялся пинать мозг на предмет решения сложившейся незадачи. К счастью, таковое пришло, и Эштон с горестным вздохом выдавил ещё больше белой краски из истощавшего тюбика (одна из наиболее расходуемых), чтобы домешать в неё самую капельку серого, взял шпатель, и всё-таки закрасил оставшееся место на холсте, не оставляя пустого и заодно смягчая краешек ножниц.       Вот теперь готово, подумал он, оглядев конечный результат, и подписал холст.       – Лесли? Мне нужно ещё минут десять, чтобы прибраться, – уведомил он того.       – Понял, сворачиваюсь.       Пока этого не было проделано, Эштон быстренько уволок холст на хранение, а потом уже взялся за всё остальное. Закончив, он подошёл к уже собравшемуся Лесли; последний повёл носом, учуяв от него запах растворителя, и он воздержался от каких-либо взаимодействий, просто поблагодарив ещё раз.       – Всё в порядке, – отозвался тот, кажется, капельку задетый тем, что он ничего не показал, и предложил ему куртку. – Полезай и пойдём.       Эштон осторожно развернулся, впервые вообще производя такой жест, и на него не менее осторожно посадили куртку, перед этим учтиво дождавшись, когда он найдёт рукава.       – Ты с этой штукой действительно всё? – уточнили у него затем, коротко приобняв в процессе.       – Мне нужно, чтобы её одобрили. Надо бы преподу написать, кстати, что я там её оставил...       – А... а одобрят?       – Понятия не имею, – честно отозвался Эштон, на несколько мгновений ощутив веяние почти пьянящей лёгкости, словно ссадил с себя какую-то проблему. Технически, так оно и было... однако дело как будто состояло и не только в учёбе. – Надеюсь, конечно, что да... должны бы. Иной раз какую только мазню не хвалят...       Усмехнувшийся Лесли потрепал его по плечу и потянулся за своей сумкой.       – Эй, давай-ка ты на этот раз у прачечной всё-таки притормозишь, а? – напомнил Эштон. – А то у тебя скоро платное хранение начнётся. Да и... мало ли.       – Да, да, заберём всё... Правда, заберём, – заверили его. – Действительно, нехорошо, когда сменить не на что в случае чего.       И они действительно остановились у прачечной, что вызвало у Эштона, голодно вертевшего булочку в пальцах, некоторое облегчение: кое-кто всё-таки способен был здраво рассуждать и не упираться.       Булочку он умял уже после обеда, за чаем, пока его разглядывал уже привычно сидевший напротив Лесли; он, не выдержав, предложил тому оторвать половину булки себе, однако тот помотал головой, и он остался в некоторой озадаченности. И чего так наблюдать...       – Ты потом захочешь перебираться в большой город? – внезапно спросили у него.       – Хм? Почему?       – Там куда больше людей, которые готовы покупать картины, скажем... или ты не собираешься работать по специальности?       Эштон призадумался касательно раскрытия планов на будущее, которые пока что были весьма туманными: у него имелся общий курс на словах, однако реализацию ему придётся нащупывать по обстоятельствам.       – Меня больше интересует цифровое искусство, – осторожно сказал он, на ходу взвешивая то, сколько возможно было сказать (он всё ещё не знал человека напротив настолько, чтобы понимать, какие темы могли невольно что-то задеть); Лесли коснулся его пальцев на ручке кружки, ласково и ободрительно поглаживая, и его посетило редкое желание поделиться. Да и, с другой стороны, не годилось, чтобы из него вытаскивали как клещами каждое словечко. – Помнишь, я говорил о том, что меня обычно все подвигают? Я на сто процентов уверен, что на какой-нибудь физической выборке обязательно найдётся кто-то, кто продаст свою работу лучше, или что-нибудь попортит лично мне. Вот цифровая изобразительность... во всём мире найдётся кто-нибудь, кому моё будет по душе. Поэтому нет разницы, в каком городе. Единственное что – я оценю тишину, пожалуй, в тихих местах всегда проще сосредоточиться. Но и просто хорошая звукоизоляция сойдёт. Я не привередливый.       Он умолк, сообразив, что у него развязался язык, и его погладили уже благодарно.       – Значит, планируешь работать дистанционно? – подвёл итог Лесли, улыбнувшись ему; он непроизвольно улыбнулся в ответ. – Мне нравится. Я тоже, в общем-то, могу, если не подвернётся что-то солидное, где нужно вот это вот ходить, соблюдать график, дресс-код... но за такое обычно платят больше. Хм-м... к этому разговору, наверное, нужно подходить позже. А сейчас давай...       – Я пока займусь уборкой, – отклонил предложений Эштон, едва не вздрогнувший от осознания того, что с ним уже собирались говорить о весьма отдалённом будущем. – Давай фильмы потом, хорошо? Это же никуда не убежит.       Лесли только вздохнул, но уговаривать не стал, вместо этого собравшись затевать стирку, и он спешно улизнул набирать таз, чувствуя, что у него начинало гореть лицо от стеснения – и не в самом хорошем ключе: ни одному из них не следовало ничего загадывать наперёд, пока они оба не отошли от всего случившегося и не устаканили между собой отношения, всё ещё остававшиеся с изрядным перекосом. Лесли ему нравился, конечно, настолько, что он на текущий момент знал, что через недельку не прочь был бы подойти целоваться – однако он не мог, чётко зная, что инициативу у него быстренько отберут, дабы продлевать контакт туда, куда он ещё не собирался. Такое... несколько отбивало желание. И при этом загадывать что-то о жизни через пару лет? Лесли, вестимо, оставалось на год меньше, раз тот на курс старше, однако даже так времени впереди оставалось ещё предостаточно для возможности крупных изменений. Вот бы кое-кто не ставил телегу вперёд лошади и дал спокойно колею нащупать...       Ужин, к счастью, прошёл без попыток продолжить разговор и выдавить из него уточнения... а потом он, устроивший голову на подушке у подлокотника дивана, задремал за ленивым просмотром фильма.       – Иди, укладывайся, – мягко посоветовал ему Лесли, разбудивший его и теперь легонько ворошивший ему волосы. – Давай, я всё тут выключу.       – М-м... а почему так холодно? Я и в душе замёрзнуть успел перед ужином, – заворчал Эштон, испытывая и желание влезть под одеяло и согреться, и нежелание подниматься с более-менее тёплого места под собой.       – Температура падает, – ответили ему со вздохом. – Теперь кутаться придётся.       – А... а отопление вы не поддаёте? – осторожно поинтересовался он; Лесли опять вздохнул, и заранее стало понятно, что нет.       – Я бы да... но чем теплее, тем больше платишь, а ребята внизу... ты понимаешь, – поведали ему. – У них способы погреться есть, и они выбирают экономию. Да и котёл дёргать себе дороже. Я обычно просто бросаю сверху ещё одеяло ночью.       – Э... то, которым я укрываюсь, я правильно понимаю? – угадал он; Лесли покивал. – А плед, который ты из прачечной забрал?       – От него там мало толку. Я в него кутаюсь, когда за компом надолго зависаю, но я плотно одет тогда. В постель одеваться в три слоя...       Тот поморщился так, что сразу стало понятно: это даже не обсуждалось. Что же, не считаться с этим не выйдет, он тут на птичьих правах...       – И ты хочешь под одно одеяло? – со вздохом вопросил Эштон.       – Удобнее всего. Да и... ну... холодно, не полезу я к тебе. Обидишься, придётся потом мёрзнуть каждому порознь.       – Ну-ну...       Несмотря на его скептицизм, в постели Лесли просто отвернулся к нему спиной, которой прижался плотнее к его собственной, заложил одеяло за загривок, закрывая выход теплу, и замечательно пригревшийся Эштон уснул, вообще ни о чём не думая.       Откровенно говоря, Эштон ожидал проснуться как угодно, особенно в неудобном положении – в обоих смыслах. Однако он и не думал, что будет разбужен возгласами и хохотом снизу.       – Так, я не понял, а куда мои огненные шары делись? – возмутился кто-то незнакомый ему с первого этажа.       – Может, ты их лекарю занёс, чтобы перестали гореть? – второй. Затем непродолжительные посмеивания.       – Нет, ну это не смешно уже становится; ГМ, я кому шары передавал?       – Я вашим шарам учёт вести не обязан, – заявили голосом Майка. – Вспоминай, кому ты их сложил.       И опять хохот. Эштон протяжно выдохнул, немного раздосадованный (в субботу-то и поспать можно было подольше), и перевернулся на спину, собираясь хотя бы попробовать урвать ещё немного сна. Рядом на животе лежал Лесли, и он едва не вздрогнул, заметив, что глаз у того, почти уткнувшегося лбом в подушку, приоткрыт.       – Разбудили-таки они тебя, – проворчал Лесли. – Извини.       – Да... что тут сделаешь-то? Даже не извиняйся.       Усмехнувшись, тот повернул голову целиком и зашевелился, под одеялом нащупал его плечо, а затем уложил тяжелую, тёплую ладонь ему на грудь, то ли по-собственнически, то ли лишний раз удостовериться в том, что он рядом. И... касание оказалось ему отчего-то приятно, и он положил сверху и свою; Лесли отозвался вздохом, словно бы просто вырвавшимся наружу.       – Не замёрз сегодня? – заботливо поинтересовались у него.       – Не-а.       – Хорошо... Не страшно?       Эштон повернул голову. Во взгляде у Лесли заплясали смешливые искорки, и ему немного захотелось того ущипнуть, но он не стал.       – Что они там делают? – сменил он тему вместо этого.       – Настольные игры... собираются каждые две-три недели в субботу, иной раз могут весь день отсидеть, – поведали ему. – Иногда действительно забавное можно услышать... иногда ссорятся. Но это уже потом, когда разыграются. Ты... сможешь привыкнуть? – слегка виновато спросил Лесли затем.       – Конечно, – моментально отозвался Эштон: грех жаловаться, пока не орали до головной боли. Не в его положении, как говорится.       – Хорошо...       Тот немного помолчал.       – Знаешь, я, наверное, немного идиот, – услышал Эштон затем и от неожиданности прыснул, следом неловко зажмурившись, потому что из него всё ещё вырвалось несколько мелких смешков. Лесли ничего не сказал, только ненадолго и мягко прижал к его груди середину ладони, прежде расслабленно его не касавшуюся.       – Прости, просто... внезапная самокритика на ровном месте... немного забавно.       – Я понимаю. Так вот, я, во-первых, не спросил, любишь ли ты эти батончики вообще, потому что теперь я вижу, как ты их либо складываешь, либо делишь со мной за чаем...       – Может, пока не будешь их мне покупать? – с надеждой поинтересовался Эштон, которому становилось всё более неловко принимать ещё и сладости, пока его кормили полным меню. – Мне хватает еды, я теперь на них не полагаюсь...       Он осёкся, поняв, что спорол лишнего; почувствовал на себе пристальный взгляд Лесли, однако смотреть в ответ не решился, чтобы не видеть реакцию. Жалости он точно не хотел.       – Но ты привык, – нерешительно произнёс тот после паузы. – Я привык.       – А ты от привычек быстро не отказываешься, да?       В ответ угукнули.       – А во-вторых... – продолжил Лесли, не заботясь вынесением каких-либо выводов по предыдущей теме. – Во-вторых – я не спросил у тебя... м-м... по мальчикам ли ты вообще.       Вот тут уж Эштон не постеснялся рассмеяться, потому что подумать об этом настолько задним числом было и впрямь... мягко говоря, недальновидно. Лесли приподнялся на локте, глядя на него, однако он, не сумев остановиться, просто зажмурился, чтобы не видеть укора во взгляде.       – Ну, будет тебе, – мягко проронил тот, когда на него напала вторая волна хихонек; первую ему честно дали отсмеяться. Как, впрочем, и вторую. – Всё?       Его щекотно поскребли кончиком пальца по груди, и он перехватил сразу все, чтобы кое-кто не чудил. Контакт, однако, был ему приятен.       – Я думаю, ты уже сам мог определить, – ответил он, усмехнувшись. Ему улыбнулись в ответ... отчасти ласково, но с хитринкой.       – А что насчёт девочек?       – А что насчёт них? Девочки – это хорошо.       Взгляд у Лесли ревниво потемнел. Не слишком сильно, однако Эштон едва не поёжился.       – Сам-то по кому? – с долей вызова справился он.       – По всем.       – Ах, по всем... Мы с тобой насчёт батончиков так и не договорили, кстати.       – Злопамятный, – констатировал Лесли с наигранным удивлением. – А ты так и не сказал, нравятся ли они тебе, или брать другие.       Эштон закатил глаза; тот тихонько прыснул, но больше ничего не добавил, не сходя со своего.       – Слушай, давай я буду кидать один в тележку в супермаркете, когда мы будем затариваться, и мы на этом оба успокоимся и удовлетворимся.       – Сомневаюсь, что можно удовлетвориться шоколадом, – отозвался Лесли, игриво оскалившись. – Но если у тебя выйдет...       – Язык у тебя без костей, – укоризненно цокнул он собственным.       – Не говори, пока не проверил точно, – промурлыкал тот. – Ладно, давай-ка выползать завтракать, а то я уже проголодался.       Заметно, подумал Эштон, благоразумно ничего по этому поводу не сказавший вслух.       Завтрак, впрочем, прошёл без лишних выпадов в этом направлении, и Эштон, немного воспрянувши духом, снова взялся за тряпку, пока Лесли опять застрял на кухне с готовкой, потому что от последнего поступил запрос весь вечер после обеда смотреть фильмы и болтать, и он не собирался отказываться: он соскучился по домашнему уюту. После уборки он опрометчиво полез в душ, о чём впоследствии, замёрзнувший прямо во время мытья, жалел, пока ждал закипавшего чайника, чтобы согреться хотя бы питьём.       Во время ожидания его и поймали на кухне, без вопросов и предупреждений завернув в плед, следом сзади же обняв. Наверное, Лесли заметил, что он ёжился.       – Спасибо... А ты говорил, укрываться больше нечем, – припомнил он.       – Да этим и не накроешься толком. У него в длину метр шестьдесят пять или что-то около того, – сообщили ему. Значит, это тот, который из прачечной забрали. – Хоть завернуться, пока холодно. Бери себе, не стесняйся, я не претендую.       Немного сдвинувшись, Эштон извернулся и благодарно чмокнул Лесли в щёку; последний, довольно зажмурившись, прижался теснее и так и стоял вместе с ним, пока докипал чайник и пока он делал себе чай. Потом они, пообедав, засели в гостиной под проигрывателем и действительно целый вечер смотрели старые кассеты, лениво болтая о всяком. Эштон, конечно, ощутил, что его расспрашивали в большей мере, чем рассказывали о себе, так что он терпеливо задавал дополнительные вопросы о всяких нюансах, со своей стороны тоже дополняя для себя картину.       В целом, вечер ему понравился.       Утром воскресенья он уже отоспался вдоволь, никем не потревоженный; Лесли пришёл выковыривать его из постели уже к часу, уговаривая хоть что-нибудь закинуть в желудок, и тогда он неохотно выполз из нагретой норы, чтобы уже сразу и пообедать. А вот чем заниматься дальше – он понятия не имел. Дом он уже отмыл, старые фильмы показались сегодня вещью сомнительной (да и Лесли наверняка вчера приелось), а нарисовать что-нибудь для себя, как ему вчера советовали... он не горел большим желанием, особенно после пятничного ресурсоёмкого рисунка. К счастью, Лесли достал откуда-то парочку настольных игр, за которыми они скоротали время до ужина, и за последним он выбрал время поинтересоваться, не накладно ли тому заниматься готовкой самому: некоторая домашняя пища выходила дороже.       – Ну... – протянул Лесли, нахмурившись. – Есть немного, конечно. Я надеюсь, что ты не прочь иногда перебиться чем-нибудь из готового...       – Конечно. Слушай, как только я выйду на работу – сразу вкину в долю.       – Ага...       – Ты это чего?       Лесли словно бы встряхнулся.       – Нет, ничего. Ты, получается, на каникулах тоже будешь работать?       – Естественно.       Он уже не стал спрашивать, были ли у Лесли на него планы – очевидно, что были, раз вообще вопросом задался, и на этом разговор иссяк.       А вот после ужина ему предложили посмотреть что-то из более свежего кино на телевизоре в спальне, и у него естественным образом оформились некоторые сомнения, особенно когда последовал ещё и совет сделать всё сопутствующее сну. Однако он умудрился уснуть ещё до начала титров, и очнулся уже утром без тени ощущения, что ночь вообще существовала. Зато выспавшимся.       Лесли рядом забавно хмурился во сне, и ему пришлось того разбудить, потому что уже подходило время собираться на занятия.       – Я вчера ещё два отсмотрел, – сообщили ему с зевком. – Уснуть не мог никак.       – А что так?       Тот просто пожал плечами, и он не стал развивать тему.       Пока они ехали на занятия, у Эштона завибрировал мобильник, извещая о новом сообщении, тут же им и проверенном; писал преподаватель, рассматривавший поданные проекты, и просил после окончания занятий остаться на разговор. Он сообщил и Лесли, потому что они освобождались сегодня в одно и то же время, и его любезно согласились подождать.       – Там что-то не в порядке? – после некоторого колебания спросил тот. – Обычно так не вызывают.       – Не знаю, – отозвался Эштон. – Подробностей не выдали...       Его немного беспокоила вероятность того, что у него могли начать что-то спрашивать лично о нём, беспокоиться его состоянием и предлагать помощь. Этого он не хотел. У него и обычно-то вызывали отторжение люди, совавшие нос не в свои дела, а теперь, когда его приютили, и подавно.       Вот когда Лесли суёт нос не в своё дело, тебе вполне так ничего, да, Эш, спросил он у самого себя на перемене, когда упомянутый заявился к нему в аудиторию на пару минуток поинтересоваться что да как. К счастью, тот хорошо разграничивал личное со всем остальным и не пытался его касаться, хоть он по взгляду видел, что хотелось. И сильно. Он и сам, между прочим, не отказался бы от парочки объятий именно сейчас, когда утреннее сообщение его немного нервировало, но он мог себя сдержать. Взглядом он, впрочем, сообщил, выразительно прошедшись им по плечам Лесли, и ему несмело улыбнулись в ответ; кажется, кое у кого тоже появились переживания (возможно, не совсем рациональные).       Затем подошло время узнать самому, и Эштон, заранее сообщивший Лесли, в какой кабинет пойдёт, чтобы потом не названивать друг другу, выясняя, кто где, направился к вызвавшему его преподавателю.       Последний перехватил его ещё в коридоре, взял под локоток, заворачивая к нужному кабинету, и очень тихо зашептал; Эштон, не успевший возмутиться, вынужден был смолчать и прислушаться, но всё, что он успел вынести из торопливого шипения – что к ним приехала какая-то большая шишка на проверку (вот почему их просили поторопиться и сдать проекты в пятницу, а не крайние понедельник-вторник), да ещё из какого-то там департамента, связанного с исследованиями в области психологии; тут он вообще мало что разобрал, потому что его уже заталкивали в кабинет.       – Вот, миссис Эйлин, это наш Эштон.       Последний, едва не поморщившись от словца «наш», глянул на молоденькую ещё девушку, которая явно ещё не «миссис», и остановил взгляд на другой женщине, постарше. Ответный ощупал его лицо, коснувшись уголка губ, затем околоносовой складки и, наконец, бровей с глазами. Эштон такой взгляд знал (сам так порой смотрел): не разглядывание, а оценка наличествовавшей на лице мимики и накладываемых последней отпечатков. У женщины перед ним таковые говорили о не самом лёгком жизненном опыте.       Сообразив, что собственный взгляд затягивался, он поздоровался.       – Здравствуйте, Эштон. Затягивать не буду, сразу к делу, – мягко, но деловито произнесла Эйлин, направившись от окна к столу, и жестом пригласила его приблизиться; он повиновался, начиная догадываться, что дело это какое-то довольно... занятное. Не отрицательного толка. В руках эта высокая, эффектная женщина держала несколько листов, и один из них лёг на стол: распечатанная фотография его собственного рисунка. Похоже, и впрямь уже вывесили. Хорошо бы Лесли не пошёл от скуки посмотреть или, на крайний случай, не разобрал подпись...       На последнее, разумеется, надеяться было бы глупо. Их всех учили отчётливо подписывать своё.       – Ага, это мой проект, сдал его в пятницу. С ним есть какие-то проблемы? – дружелюбно и вежливо прокомментировал он, всем своим видом давая понять, что очень хотел бы помочь – только было бы чем.       – Вовсе нет, – заверила его заинтересованно сощурившаяся Эйлин, и он сообразил, что его превосходно поняли. Кажется, мадам-то по весьма прикладной части психологии... – Скажите, почему вы выбрали более простой концепт? На выставке можно увидеть довольно сложные и трудоёмкие для исполнения вещи.        «Выделяетесь», – без труда расшифровал Эштон подтекст.       – В рисунке должен быть сюжет. Посыл. Без посыла – красиво, но... недолго, – в той же манере ответил он.       – Пусто?       – Этого я не говорил.       Эйлин удовлетворённо похмыкала.       – Это заняло у вас много времени? – прозвучал следующий вопрос.       – ...У меня ещё есть работа, мне нужно себя обеспечивать, – уклончиво ответил он, давая понять, что сроки краткие, но не очерчивая конкретно. Преподаватель-то никуда не ушёл, уселся за тот же стол.       – Вот как... скажите, что-то надоумило вас на выбор сюжета? – подтолкнули его ближе к причине приглашения на разговор. – Что это было?       – Мозг? – совсем коротко откликнулся Эштон, пожав плечами.       – Это всё-таки слишком распространённый образ, – произнесла молодая женщина – видимо, помощник или секретарь Эйлин. – Сомнительный, к тому же. Марионетка...       – Он знает, что он нарисовал, – загадочно проронила Эйлин, прямо взглянув Эштону в глаза. – Дадите подсказку? А то вас собираются обвинить в том, что вы нарисовали что-то от балды.       – Например? – попытался отклонить предложение Эштон, не собиравшийся ещё и объяснять свои ощущения, и без того висевшие ныне где-то в коридоре.       – Обычно, когда подразумевают контроль, марионетки либо продолжают висеть, либо, оторвавшись, крепко стоят на ножках.       Тон Эйлин слегка потерял мягкость, словно его подталкивали, и он и сам слегка сощурился: он не был школьником, и просто заставить его отвечать вряд ли возможно.       – Речь идет о сделке, Эштон, – подтолкнули его иным образом, и он непроизвольно поднял брови; Эйлин взялась за локоть, изящно подняв предплечье вверх, как человек, уже мысленно видевший себя на перекуре. – Мне нужно знать, что вы понимаете, что вы нарисовали.       Прикладная психология, снова подумал Эштон, не совсем, впрочем, уверенный, что это правильный термин. Слово «сделка» его заинтриговало.       – Ладно. Я вкладывал более приземлённое значение, – решился он. – Вне... сомнительных плакатиков они обычно обитаются в компании. Знаете, такая штука – кукольный театр.       На лицо молодой женщины, ещё раз взглянувшей на распечатку, начало вползать понимание.       – Вот так вот, – заключила Эйлин. – Это точно его собственная работа.       – У меня есть набросок, если вопрос был только в авторстве, – со вздохом поведал Эштон, уперев сумку в стол, чтобы достать лист бумаги, над которым он колдовал в четверг вечером.       Его никто не остановил. Эйлин приняла у него набросок осторожно, словно эта вещь была хрупкой.       – Скетч немного выразительнее, – вынесла она вердикт, немного поразглядывав нарисованное. – Как обычно, скетч немного выразительнее... Сколько вы за него хотите?       Эштон растерялся. Однако сказать ничего не успел; в разговор опять вклинилась женщина помоложе:       – А он потянет ещё делать?       – Сейчас проверим.       На этом Эйлин выдала ему в руки другой лист из тех, что держала, и он застыл, рассматривая изображение: фотография другой картины, автор которой во главу угла вынес обыкновенный мячик (с совершенно восхитительно прорисованной текстурой, надо заметить), только вывалявшийся в грязи и уже не столь упругий. Поверх травы, в которой мяч лежал, виднелась детская площадка, дети, однако всё это смазанное, призванное лишь очертить, что площадка не столь уж далеко...       Ему незамедлительно сделалось грустно.       – Забытая игрушка... – пробормотал он, глянув на подпись. Он не знал эту тихую, молчаливую девушку помимо имени; набор дисциплин у них немного отличался, и он не всегда её замечал на занятиях. – Или заброшенная...       – Видишь? Он читает контекст. Значит, и написать может. Да и по лицу понятно.       Сообразив, что не держал это самое лицо, Эштон торопливо вернул распечатку.       – Сколько вы хотите за скетч? – повторила Эйлин, всё ещё не возвращая ему упомянутый.       – Я не... я не знаю. А я обязан его отдать? – оторопело спросил Эштон.       – Ну, я вас прошу отдать его за некоторую сумму. Вам ведь несложно? – ответили ему так, что он понял: он отсюда выйдет с купюрой и без бумажки при любом раскладе. – А то, что вы не знаете расценок – это плохо; вы обязаны знать, сколько стоит ваша работа.       Эштон только хлопнул ресницами, не зная, что и ответить: он полагал, что ему до знакомства с этой вещью ещё далеко. Кстати, а... вообще, нормально покупать у него набросок при его же преподавателе?..       – Десять баксов, – наконец сжалилась над ним Эйлин, немного отступив к стоявшей на стуле сумочки, откуда извлекла кошелёк. Купюра из последнего вместе с ещё одним листом из её рук легла на стол перед ним. – Это – наш физический адрес; в дальнейшем мы будем пользоваться почтой для удобства, пока вам доступны только традиционные изобразительные методы. И список тем, по которым мы хотели бы получить дальнейшие иллюстрации. Иные, разумеется, тоже подойдут, если они придут вам в голову. Но качество обязано быть то же. Время – любое; об окончании занятости я извещу сразу.       – А... можно спросить, для чего это? – заинтересовался Эштон, вроде бы начавший соображать, что к чему.       – М-м... скажем так, под нужды специалистов, занимающихся анкетированием, – объяснили доступно для него. – Иногда изображение работает лучше слов. Иногда человек банально не может сказать. Иногда... наблюдают за выражением лица. Есть ещё... сложные случаи. Словом, база таких изображений не помешает, а имеющаяся безнадежно устарела. Поэтому я и обращаюсь к молодым людям.       – О, – только и сказал Эштон. – А... хм... другой автор? – осторожно спросил он, не выказывая знания деталей.       Эйлин покачала головой.       – Там мы сотрудничества не заключим. Человек закрыт. Не готов ни выдать от себя помимо этого, ни воспринять. У вас всё в порядке с этим. Вы можете понять. Мне стоит ждать от вас рисунков?       – Я всё ещё работаю, – нерешительно напомнил Эштон. – Мне придётся... заниматься этим некоторое время. Настроиться, подобрать...       – Важно качество, – категорически отрезала Эйлин. – Ну?       – Хорошо.       Ему без дальнейших расспросов протянули ладонь для рукопожатия, и потом он забрал денежку с листом. На последнем он заметил ещё телефонные номера горячих линий для оказания помощи попавшим в тяжёлое положение людям, написанные от руки, и у него застрял небольшой комок в горле, несмотря на то, что и не думал одним из таких воспользоваться.       Попрощавшись, он вылетел в коридор и едва не влетел в Лесли, просто схватившего его в охапку, хоть он уже почти затормозил.       – Что там? – напряжённо вопросил тот, отчего-то мрачно заглянув ему в глаза.       – Всё хорошо. Давай-ка мы с тобой потом поговорим, без возможных ушей поблизости...       По дороге к машине он рассмотрел, что Лесли и впрямь мрачный, даже немного угрюмый, словно случилось что-то, доставившее тому пищу для раздумий. Он надеялся, что это не по его поводу. Однако Лесли немного задержал пальцы на ключе зажигания, и Эштон почуял, что надежда его напрасна. Надо же, и ведь не столь долго общались, а он уже начинал потихоньку понимать, что к чему...       – Я сходил глянуть на выставку, – честно сообщили ему. – Нашёл твой... проект.       Машина сдвинулась с места. Эштон пытался предположить, что именно сейчас вертелось в голове у Лесли, раз так обеспокоило.       – Ты поэтому не хотел показывать? – продолжил тот. – Чтобы я ни с чем себе не проассоциировал? Чтобы я не обиделся?       – Ты?.. – переспросил Эштон удивлённо. – Почему ты? Ты плохо рассмотрел?       – Ну... – Лесли неопределённо повёл плечами. – Я просто не представляю, чтобы ты, по большей части закрытый для остальных, вот так просто дал повесить на общее обозрение что-то о себе.       – Во-первых, я понятия не имел о том, что они это вытворят. Во-вторых, тебя годилось бы изобразить уходящим. Стоящим на ножках как минимум.       Тут Эштон замолчал, нахохлившись и не имея никакого желания дальше обсуждать эту тему. Через десяток секунд по стеклу мазнули дворники, и он покосился на Лесли, не понимая, к чему это в совершенно сухую погоду; тогда он успел увидеть, как тот, чуточку отвернувшись, мазнул по глазам рукавом.       – Не хочешь заехать за батончиком? – предложили ему. Голос у Лесли слегка дрогнул.       – Нет. Я... пожалуй, просто съем тот, который остался. И ты бы себе взял.       Затем он, ощутив некоторое желание сбить Лесли с мысли, которая, очевидно, доставляла некий дискомфорт, раз последовала такая реакция, сменил тему на то, для чего его вызывали – всё равно ведь будет спрашивать, так что лучше было сразу закрыть эту.       – Здорово, – глухо отозвался Лесли, ненадолго прижавший после этого костяшки пальцев к губам, но удержать что-то внутри всё же не сумел. – Мне жаль. Мне так жаль...       – Меня? – угрюмо поинтересовался Эштон.       – И тебя тоже. Извини... мне жаль, что всё так.       – А ты уверен, что мы бы столковались, будь у меня всё нормально? Я бы вряд ли тогда бродил, куда глаза глядят.       Лесли столь же угрюмо шмыгнул носом.       – Всё равно бы подошёл. Пусть парой недель позже, но подошёл.       – Может, я не был бы пугливым, как ты любишь говорить, – буркнул он.       – Не важно. Подошёл бы.       Упрямец, подумал Эштон со вздохом.       – Мне жаль, Эш. Правда. Я... впервые подумал не о том, как оно, когда ты уже как-то привык, а...       Последовала долгая пауза.       – Извини. Знаешь... давай пока что переключимся на экзамены? – предложили ему. – Таким темам лучше дать немного настояться, чем свежее теребить. Если ты, конечно, не хочешь поговорить; если хочешь – я тебя выслушаю. Я всегда тебя выслушаю.       Эштон ненадолго застыл, не зная, как переварить услышанное – и как вообще уложить. И куда. Он почувствовал себя человеком, которому вручили что-то, для чего у него не имелось ни единого подходящего места для хранения. И на этот раз не всучишь обратно...       Он даже и не хотел. Пусть колко, пусть непривычно... для тёплого он найдёт место, даже если не сразу.       – Эш?       Эштон накрыл ладонью кисть того на рычаге коробки передач, аккуратно выбирая ответ.       – Ты прав. Полезно будет переключиться, а у этого разговора крайнего срока нет. Экзамены, к тому же, тревога, которую проще с себя снять.       – Правда? – поинтересовался Лесли. – В смысле, целиком правда, или это у тебя дипломатия?       – Ну, раз ты усомнился, уже сообразил, что дипломатия...       Невесело усмехнувшийся Лесли осторожно переключил передачу, явно не желая, чтобы он убирал руку, и он и не стал.