О мгновенных проклятиях

      – Точно не хочешь поговорить? – уточнил Лесли после обеда, внимательно взглянув на Эштона.       Последний покачал головой, уже настроившись на подготовку к экзаменам. В конце концов, через пяток дней ему будут звонить с работы, а сдача уже намечалась на следующей неделе, так что имевшееся время следовало использовать для подготовки. Всё остальное могло подождать.       – Ты уверен, что не хочешь поговорить? – с нажимом переспросил Лесли после ужина.       – Да что такое-то? – непонимающе изрёк он. – Ты же сам говорил «давай отложим», мы отложили.       Тот диковато глянул на него, сразу спрятав глаза.       – Ты... не раздражён из-за того, что я ошибочно предположил? Не обижен на меня?       Какой подбор слов, отметил Эштон. С обеда ещё думал, что ли...       – Нет, конечно. Зачем и как?       – Ну... – Лесли немного смутился. – Так-то получается, что я мнительный.       – Как и все мы иной раз, – отозвался он, не отрицая, и потянулся через стол к руке того; его собственную тут же накрыли свободной ладонью, отчего ему опять сделалось немного щекотно. Надо же, стоило Лесли не трогать его всего небольшой промежуток времени, и он, уже привыкший к касаниям к рукам, тянулся восполнить...       – Как ты смотришь на то, чтобы засесть под телик? – мягко поинтересовался тот, без стеснения поглаживая его кисть. Щекотно было ужасно, что коже, что внутри, но Эштон не возражал, прекрасно зная, что это – показатель бережного отношения. К тому же, он уже почти утратил желание избегать конкретно этого касания от непривычки. – Я бы отдохнул от конспектов.       – А что, не планируешь сдавать всё на высший балл? – поинтересовался Эштон с некоторой долей беззлобного ехидства. – Я тут краем уха слышал, что у тебя обычно так заведено... м?       Лесли слегка наклонил голову, однако во взгляде у того блеснула задорная искорка.       – Интересовался тем, как у меня заведено? А как смотрел на меня, когда я признался, что о тебе спрашивал... – ему в шутку поцокали языком.       – Нет, мне на тебя жаловались. В принудительном порядке, – парировал он с усмешкой.       – Ай-яй-яй, на меня и жаловаться...       Эштон хихикнул; его немного отпустило после сегодняшнего разговора с приезжим психологом, но осадок небольшой остался, не особо, впрочем, мешавший жить.       На выходе из кухни его немного придержали, и Лесли, шагнувший вместе с ним в дверной проём, где сразу стало тесно, сделался тихим. До Эштона дошло, в чём дело, когда его столь же тихонько и нежно поцеловали в уголок губ; он поцелуй вернул, но в щёку, давая понять, что сейчас не лучший момент куда-то развивать взаимоотношения, учитывая грядущие экзамены, где желательно иметь чистый и ясный рассудок. Лесли почему-то всё равно остался довольным, а он ещё с минуту следил за руками, чтобы не взяться за поспешившее куда-то сердце.       Ощущение на коже оставалось с ним дольше, чем он привык испытывать.       Когда он проснулся, его уже привычно обнимали сзади... но чувствовал он себя довольно странно.       Усевшись, он задумчиво потёр грудь, где всё было как-то не на месте. Вроде и не снилось ничего такого... может быть, просто оттого, что на этот раз между ними с Лесли не было прослойки в два одеяла. Не то чтобы его излишне что-то волновало или будоражило, но его могли неосознанно прижимать к себе во сне, ёрзать, жаться – а организм в автономном режиме обычно себе на уме касательно таких вещей.       В любом случае, проснулся и проснулся, подумал Эштон, всё ещё побаивавшийся проспать в удобной и приятной постели, и оглянулся на будильник. Раненько, вообще-то... почти шесть утра.       Решив отлучиться по такому случаю, он по возвращению присмотрелся к не сдвинувшемуся с места Лесли, из-под руки которого пришлось выползать, но так ничего и не понял; тот то ли разобрался со своей проблемой уснуть в одиночестве, то ли просто притворился спящим. Хорошо бы первое, конечно. А ещё лучше – чтобы сразу было понятно, вползать ли обратно старательно тихо, или можно просто улечься.       Днём Лесли опять подошёл к нему со своей этой атмосферой напряжения, пока он делал себе чай, но только погладил по спине, ни на что больше не замахиваясь. Он же с этим не торопился вовсе, наконец взявшись в промежутках между подготовкой обдумывать всё то, что происходило в том странном месте, куда их призвали; делать это постфактум, возможно, имело мало смысла, но этого требовал рассудок, а он любил эту составляющую спокойной.       В среду Эштон проснулся с мокротой в трусах. И сразу стыдливо шастнул в ванную по школьной привычке – застирать, обтереться... а потом понял, что девать их особо некуда: ни повесить, ни бросить в корзину, которой у Лесли не имелось. Тумба, на которую обычно сбрасывались грязные вещи, была пустой – всё исправно выстирали вчера. Не то чтобы никто тут не понимал, конечно – оба мужского пола, в конце концов, – но вот другая возможная причина действительно могла устыдить.       В итоге пришлось так и бросить на тумбу, махнув на всё рукой. В крайнем случае так и скажет, что сны красочные снились, если спросят (а Лесли вряд ли хотел нарываться на ответный вопрос про интерес к чужому нательному белью).       А вот в четверг он проснулся немногим ранее предыдущего раза. Правда, он не сразу и сообразил, что проснулся, сперва подумав, что видел пресловутый красочный сон, потому как по ощущению время как раз соответствовало тому, в которое организм заботливо (и дотошно) гонял кровь в нижние регионы, радея о сохранении половой функции – проще говоря, примерно время утренних волнений, периодически выливавшихся в утренний же стояк. Но что-то... что-то не слишком красочно, а слишком реалистично...       До него медленно начало доходить, что Лесли, тихо и почти спокойно дышавший ему сзади в шею, оглаживал его живот уже неприлично низко вовсе не во сне, а вполне себе наяву. Грудь слегка ныла, словно её только что тоже касались. Эштон сперва опешил; чувство сна, только уже не особенно хорошего, опять на него навалилось, отчего он невольно задался вопросом, действительно ли всё-таки он не спал, и действительно ли Лесли хватило то ли ума, то ли совести потянуть к нему лапы при действовавшем обещании этого не делать.       Рука того тем временем добралась до его паха, и ему в голову стрельнула мысль, практически гениальная для кого-то едва проснувшегося, физически возбуждённого и отвлекаемого касаниями ниже пояса: в его сне Лесли трогал бы его нормально. Сейчас его член гладили кончиками пальцев, тихонько... чтобы, похоже, не разбудить.       Затем на него мягко положили ладонь, и тут Лесли, видимо, слегка забывшись, медленно и осторожно прижался губами к его шее – прямо под линией роста волос. Самое беззащитное место.       Эштон так вздрогнул, что его чуть не подбросило, и, испуганно зашипев, дёрнулся от Лесли, впопыхах выпутываясь из-под одеяла; тот не успел убрать руку, и он неприятно проехался по ней членом, ещё более неприятно, почти болезненно содрогнувшимся и тут же съёжившимся.       – Эш!..       Не слушая, Эштон стремительно унёсся в ванную, где сразу заперся. И опёрся ладонью об дверной наличник, пытаясь отдышаться и как-то объять рассудком произошедшее. Эмоции тоже далеко не сразу поддались обработке: в нём всплыла столь дикая их смесь, что ему захотелось сползти на пол, свернуться в клубочек и не выходить целый день.       В дверь поскреблись.       – Эш?       – Ты ещё что-то от меня хочешь? – изумился он гневно.       – Я... открой, я тебе сменку принёс...       Прозвучало жалко. Особенно учитывая, что у Эштона осталось разве что маленькое пятнышко из-за поглаживаний, которых он ещё не регистрировал сознательно – сугубо смазка, столь крохотное, что не стоило даже утруждаться менять что-то прямо сейчас.       – Спасибо, я не закончил, – процедил он. – Унеси.       Из-за той стороны двери ничего не ответили, и он закусил губу, всё так же пытаясь прийти в чувство.       Было бы гораздо проще, будь это просто злость и возмущение. Но ему было ещё и обидно, и, что самое сложное, он сделался неприятен сам себе от двойственной реакции: через, скажем, парочку недель ему было бы приятно притереться к Лесли настолько, чтобы вот так трогать друг друга. Только по согласию обеих сторон. И с куда более однозначными чувствами и ощущениями. А так... что хорошего сделано? Зачем нужно было это делать? Чтобы он теперь чувствовал себя омерзительно от того, что где-то краешком ему оказались приятны аккуратные, боязливые касания?..       Успокоиться-то он в итоге успокоился, хватило с полдесятка минут. Только вернулся гнев из-за осознания ответственности: получалось, что он как человек, лимитировавший темпы развития отношений, ответственен за исход ситуации, и он сейчас мог либо взбрыкнуть, собрать вещи и уйти, либо остаться. А при последнем крайне аккуратно следовало себя вести, чтобы не выдавать самим этим поступком разрешения так поступать с собой и впредь. И это была его ответственность. Лесли на собственную уже наплевал и теперь решать что-либо не мог.       Он так и вышел на взводе, ничего из этого не решив; первым делом сходил в спальню, хоть на кухне уже горел свет, отмечавший присутствие кое-кого уже там, влез в тапки, чтобы не студить ноги, и только потом появился на пороге кухни.       Сбледнувший Лесли стоял спиной к кухонной тумбе, словно и сесть отчего-то опасался, и не опереться не мог. Взгляд ему отправили виноватый, и он чуть не обозлился: раз ощущал вину, значит, изначально понимал, как поступать не следовало.       – Доволен собой? – с немалой долей яда высказал он. Вышло тихо, и тот почему-то вздрогнул от его тона. – Доволен?       Он тяжело вдохнул, растерявший все нужные и должные слова, когда почувствовал, что его трясло, и, покачав головой, включил чайник.       – Эш...       – Потерпят, – резко гавкнул он в ответ на – предположительно – замечание о раннем часе. – Мы их звуки снизу терпим, и они разок потерпят.       Лесли крепенько взял самого себя за запястье, но ничего не ответил, кажется, поняв, что разговора не будет, пока он не успокоится.       Некоторое время Эштон, попивавший разбавленный чай, уговаривал себя успокоиться: его продолжало трясти. Затем Лесли попробовал потянуться к нему обниматься, и он, вспыхнув, отпрянул.       – Не трогай меня! – зашипел он, едва не расплескав чай. Ложка, и прежде позвякивавшая – и, видимо, внимание на себя и обратившая, – зазвенела ещё сильнее. – Ты уже потрогал, дружок. Ты уже потрогал! Понравилось?       Тот съёжился, неуютно поведя плечами.       – ...Нет. Ты всё ещё довольно худенький.       – Да ты что?! – взвыл Эштон в притворном удивлении, чуть ли не грохнув кружкой об стол – он собирался просто её отставить, но у него дрожали руки. – Правда? То есть это ты нащупал, но всё равно продолжал? Ты ведь ещё и вчера это делал, насколько я теперь понимаю. Ты, вообще, как, понимаешь, что на это уходят ресурсы? Мне на работу на днях выходить, ещё и сессия на носу; ты хочешь, чтобы я к концу вечера в обморок начинал падать?       – Нет, – тихо отозвался Лесли.       – Нет? – с тем же удивлением переспросил он. – Значит, ты думаешь, что вот так вот можно? Вот так вот! Ты меня к себе привёл в прошлый вторник, – он поднял палец, собираясь сосчитать наглядно. – Среда, четверг, пятница, выходные, понедельник, опять вторник, среда и сегодня четверг! Десять дней! Неполных! Я живу у тебя десятый день, и ты уже полез мне в штаны!       Стиснувший зубы Лесли отрешённо закрыл глаза.       – Прости. Я хотел не... прости.       – Он хотел, – эхом повторил выдохшийся Эштон (его-то всё ещё трясло), бессильно хлопнув себя по бёдрам. И, ощутив, что пока что нормально разговор вести не мог, тяжело опёрся на тумбу. Повисла тишина, нарушенная затем тоже им: – Знаешь, я хотел построить с тобой отношения. Правда. Но...       Он пространно повёл рукой, ссылаясь на текущее состояние вещей, и опять воцарилось молчание. Лесли отчего-то уронил лицо в ладони, словно пострадал сам, и он отвернулся, уставившись в кружку.       – Хотел, – тихо произнёс тот, зацепившись за прошедшее время глагола. – Я... Я всё сломал, – всё столь же тихо, с толикой растерянности прошелестел Лесли, с несмелым оттенком вопроса, словно боялся последний задать, чтобы не нарваться на встречный – а то и на безапелляционное подтверждение. Ещё Эштон отчётливо услышал невысказанное, почти детское «как мне быть?», скользившее в тоне: тот наверняка и сам понимал, что теперь мало что мог решить касательно их взаимоотношений. Это принесло ему некоторое облегчение. Хуже было бы, бросься Лесли сразу же просить прощения... Вообще, парочка нюансов, по его ощущениям, указывала на какую-то мотивацию помимо взыгравшей хотелки, и ему, допустим, хотелось бы, чтобы ему объяснили, в чём было дело.       – Мог, – отозвался он, немного пораздумав. – Ты попытался, во всяком случае. А теперь сядь, пожалуйста, я хочу с тобой поговорить.       – Будешь ещё отчитывать? – печально вопросили его, не поднимая головы. Ступив ближе, он взял Лесли за локоть и с весьма прозрачным намёком потянул в сторону стула, на котором тот обычно сидел.       – Просто сядь. Я хочу разобраться.       Его послушали, тут же опустившись на стул, но глаз всё ещё бледный Лесли так и не поднимал, даже когда он, забрав кружку, опустился напротив.       – Говори, – велел Эштон, отпив из кружки. Взгляд того коснулся зазвеневшей ложки, и он придержал последнюю, когда опустил кружку на стол. – Ты сказал, что ты хотел не это. Что ты хотел? Объяснись.       Лесли послушно приоткрыл рот... и замялся.       – Ты... это не... не то, что ты решил. В смысле... – тот нервно похрустел костяшками. – Ты с понедельника, с вызова этого, будь он неладен, постоянно отстранён. Постоянно зажат. Я... немного побоялся, что это... Ты ведь всегда со мной открыт, я почти всегда понимаю, что к чему, а тут тебя как отрезало от коммуникации...       – Я с тобой общался! – возмутился Эштон.       – Нет, не словесной, именно... по ощущениям. По тем ощущениям, которые... когда ты рядом находишься, – косноязычно растолковали ему. Следом Лесли решительно вдохнул. – Я боюсь касаться этой темы, потому что я видел, как людей в стрессовом состоянии добивает малейшая неурядица. Капелька, хватает просто капельки...       – И ты решил меня добить.       – Нет, Эш, пожалуйста, я не об этом! – взмолился наконец-то разговорившийся Лесли, прося дослушать. – Я думал о способе снятия стресса, но... говорить ты со мной отказался, сменить обстановку – явно не твоё, я вижу, что ты буквально не хочешь из ракушки вылезать, от подарков ты наотрез откажешься – ты вообще любой вариант отметёшь, в котором я бы на тебя ещё потратился... из физических способов – разве что ещё массаж годится, но ты упрёшься всеми четырьмя. Да и какой массаж-то в такой холод, боже, это же раздеваться...       – И ты... – медленно выговорил он, пытаясь как-то впустить совершенно абсурдную мысль в своё сознание. – Решил... снять мне стресс. Стресс. Снять. Мне. Ты... как думаешь? Дурак? За кодом пересидел? Можно ко мне не машинную логику применять?       – Видимо, дурак, – тихо, удручённо согласился тот. – Я говорил тогда, что, возможно, идиот. А ты... ты вправду хотел?.. Отношения построить?       – Ты дурак? – ошеломлённо переспросил Эштон. – Зачем бы мне тебя за руку брать? И в щёку чмокать? Обнимать?       – Ну... ты говорил насчёт благодарности; я просто хочу знать, определился ли ты точно, – сконфуженно пояснил Лесли.       Эштон вынужденно поставил кружку обратно из-за звона: до него начал добираться ещё и холод.       – Я тебе уже сказал. У тебя есть успокоительные в аптечке? – угрюмо поинтересовался он; тот отрицательно покачал головой.       – Ты... ты так разозлился?       – Ты меня испугал, – столь же угрюмо и доходчиво выговорил Эштон, обхватив кружку обеими руками и прижав к столу. Лесли вдруг словно засуетился, потянулся к его кистям, осторожно дотронулся, и ему показалось, что руки задрожали и у того.       – Я не хотел, – пробормотал Лесли, кончиками пальцев ощупывая его кисти, а следом и предплечья, словно слепец. – Я не хотел, правда; почему ты испугался, если я никогда не пытался причинить тебе вред?.. – задался тот вслух вопросом, через весь стол дотянувшись до его локтей и выше них. – Давай-ка пойдём обратно, ты и замёрз, тебе под одеялом станет легче.       – Так у тебя есть?       – Нет, извини, пожалуйста, мы можем утром по дороге купить, – опять взялся уговаривать его Лесли, уже поднявшись на ноги и мягко потянув его за локоть со стула. – Пойдём, я тебя под одеяло суну; слышишь?       Как будто панацея у тебя это одеяло, мрачно подумал Эштон, упрямо схватившись за кружку.       – Ну, не для этого же, я просто тебя погрею, – уже с ноткой отчаяния пообещали ему, словно Лесли испугался не меньше него, когда услышал фразу об испуге. – Эш, пожалуйста, я не совсем идиот, я не буду к тебе лезть... Да оставь же ты эту кружку, просто пойдём, я завтра тебе её помою.       – Допить-то дай! – возмутился он.       Его никто не остановил, и в тишине ещё раз зазвенела ложка. Потом Лесли, настойчиво взяв его чуть выше талии, увёл его в спальню, где всунул-таки его под одеяло, забрался под последнее и сам... и замер под взглядом Эштона, не торопившегося привычно отворачиваться спиной.       – Я тебя просто обниму, – прошелестел тот, осторожно, нежно коснувшись его щеки, и у него ёкнуло сердце. – Я не хотел ничего плохого. Можно?       – Благими намерениями – сам знаешь чего куда, – отозвался он, придвинувшись ближе. Не то чтобы он хотел обниматься, но Лесли явно был не в себе.       Последний осторожно устроился около него, ощущавшего себя примерно как осина – таким же деревянным и трясшимся, – а потом, с облегчением выдохнув, мягко и признательно прижал его к себе, и он передумал насчёт нежелания обниматься.       – Дрожишь весь, – растерянно пробормотал тот, заглаживая его по спине.       – Эй... полегче, пожалуйста. Оно... не успокаивает.       Ойкнувший Лесли сменил поглаживания на неторопливые, и он попытался расслабиться; следом волос что-то странно несколько раз коснулось, отчего он рефлекторно приподнял голову, чтобы взглянуть, и следующим касанием губы Лесли ткнулись ему в лоб. Эштон едва успел подумать, что после этого его определённо начнёт отпускать – но когда его щёку и ухо бережно накрыла ладонь того, ещё несколько раз поцеловавшего его под линией роста волос, его тряхнуло уже успокоительно, почти полностью расслабив, и он уткнулся Лесли в ключицы лицом, неосознанно пытаясь укрыться вообще от всего вокруг.       – Я не хотел тебя пугать, правда, – прошелестел тот, теперь гладя его по затылку, и он непроизвольно задумался о том, как сложились бы у них отношения, не случись всей той кутерьмы с призывом. Было бы всё так же? Или с ним вели бы себя не столь нежно и бережно?       – Лесли? Когда ты видел меня в коридорах раньше – что ты со мной хотел? – глухо спросил он, не удержав тревожное любопытство в узде.       – Ну... знаешь... всё, что полагается?.. – озадаченно ответил тот, а потом, кажется, догадался. – Если ты спрашиваешь в смысле «как», то я никогда не хотел ничего дурного. Я не знаю, как бы у нас с тобой вышло – спокойно, бурно, ещё как-нибудь, – но я не хотел негатива. Я не хотел ничего, что кому-то из нас не нравилось бы. Эш, я, правда, хотел просто тебя расслабить. Ты и дышал так... – осёкшийся Лесли сглотнул, и Эштон не сразу разобрался в том, хотелось ли ему уточнить (договаривай, мол, раз начал) или ничего не слышать; тот, однако, продолжил: – Легко. Не зажато, как днём. Чуть ли не довольно. По мне самому мурашки шли, когда я слышал. Тебе... в лучших условиях и при знакомстве дольше тебе наверное, было бы приятно, разбуди я тебя с этим поутру... чёрт, звучит очень плохо, я знаю. Я просто... я действительно дольше на тебя смотрел в этом смысле, вот и лезет в голову то, что тебе пока что неприемлемо, – закончил Лесли мрачно, кажется, наконец-то приняв озвученное последним. Ещё бы угомонился немного...       – Я с самого начала говорил, что у нас перекос, – напомнил Эштон.       – Да, но... это не особо легко. Прости. Я ведь... я не лез насильно, я даже не в своё удовольствие...       – Да ну?       – Ну... аудиально разве что... и запах, – стыдливо признался Лесли. – Но и это-то потом выяснилось!       – Ну, всё, всё, не шуми, – пробормотал пригревшийся Эштон; его отпустило, и теперь сильно клонило в сон, и он понятия не имел, осталось ли ещё время поспать. – Мы не проспим, если я отключусь? Потому что я сейчас отключусь...       – Спи, я тебя разбужу.       Его и впрямь отключило, словно по щелчку.       Утром он едва воздел себя в сидячее положение. Хлопотавший рядом Лесли подняться не особенно помогал, потому что ему от этого хотелось только утащить того, тёплого, обратно в постель и никуда не ходить ещё целую пару. Но у него была своя, и на неё ему пришлось идти.       Когда они вышли за дверь, снаружи обнаружился неспешно куривший Гейл, прислонившийся спиной к перилам с не особенно мирным видом.       – Извини, если мы вчера вас разбудили, – сразу заговорил Эштон, памятуя, что чайником вчера шумел он.       – Я не по этому поводу, – коротко ответил Гейл, внимательно ощупывая взглядом его лицо; такой же, только не столь долгий достался и остальному организму. – Если понадобится – у нас диван в гостиной свободный, примем.       Следом тот отправил сложночитаемый взгляд Лесли и, отвалившись от перил, спустился вниз первым; Майк, ожидавший у почтового ящика, помахал им рукой, и они с Лесли ответили тем же. Затем соседи куда-то направились пешком.       – А ты что будешь делать? – сонно спросил Эштон уже в машине, не давая самому себе дремать. – Тебе к третьей...       – Заеду в аптеку, – отозвался Лесли, о чем-то старательно раздумывавший с завтрака. – Аптечку и впрямь пора подновить, у меня там и просроченное уже валяется. Потом приеду, засяду что-нибудь читать или работать.       – Работать?       – Ага... я уже с полгода мелкие сайты пописываю, – поделился Лесли. – Мне нужны деньги... ну...       Тот искоса глянул на него.       – Что? – не выдержал Эштон.       Лесли усмехнулся.       – Ну что «что»? Знакомишься, начинаешь ухаживать, водишь туда, водишь сюда, даришь всякое...       – Даже не думай, – предупредил он, почувствовав, что если начнёт об этом задумываться или представлять – начнёт краснеть. Он совершенно не привык, чтобы за ним ухаживали. И ему сейчас хватало осмысления того, что он так и проснулся в объятиях Лесли, не пытавшегося его ссадить с затёкшего плеча. – Это уже будет излишне. И так уже как будто живём вместе.       – Почему как будто? Мы живём вместе, – невозмутимо отозвался тот.       – Ну ты и бесстыжий... Короче, никаких подарков, пока я не смогу подарить что-то в ответ. Договорились?       Лесли угукнул так, словно не особо-то будет договорённость соблюдать, и он только вздохнул.       – Нет, ну... куда вообще делся этот кусок? – вопросили у него.       – Тебе виднее, куда, ты меня тащил к себе в постель спать, – вернул он тот же невозмутимый тон. – И вообще, можно спокойно без этого обойтись.       – Без этого далеко не пойдёшь.       – О-о, поверь мне, без этого ещё как можно дойти куда надо...       Ему отправили ещё один взгляд искоса, немного потемневший, и он поспешно заткнулся, чтобы не провоцировать.       – Я запомню, – только и сказал Лесли, когда сворачивал на парковку, закрывая этим тему, и Эштон понадеялся, что она действительно закрылась, несмотря на то, что у него закрались некоторые подозрения.       Уже на перемене между следующими парами он вспомнил, что тот ревнив и сам в этом признавался. Вряд ли в этом дело, конечно...       После третьей он, едва выйдя из аудитории, наткнулся взглядом на Лесли, стоявшего у окна.       – Что-то случилось? – спросил он, приблизившись.       – Нет. Просто заглянул, – негромко ответили ему. – Повидаться.       Так, это ещё что, нервновато подумал Эштон, устроившись рядом и поставив пока что сумку на подоконник. В прошлый раз тот спокойно заходил к нему прямо в аудиторию.       – Обновил всякое нужное, докупил седативных мягоньких – нам, может быть, обоим пропить немного не мешает, – поведал ему Лесли, будто просто заполняя время, потому что его всё пресловутое время беззастенчиво разглядывали, словно впервые. – Потом заглянул в магазин, купил кое-чего лично тебе.       – Мы же только что договаривались! – ахнул он возмущённо. – Ты...       – Ничего такого, – прервали его. – Просто угоститься. Съедобное. Сладкое. Поделишься со мной, если захочешь.       Эштон заворчал бы, что непременно поделится – иначе кем он будет? – однако взгляд Лесли уже чуть ли не физически ощутимо скользил по его лицу, и его это изрядно настораживало. Поэтому для начала он почти непринужденно повёл собственным по коридору, проверяя, никто ли не заметил или и вовсе не наблюдал (мало ли, вдруг он ещё кому-то нравился, а Лесли сегодня оказался в курсе и разыгрывал представление), но ничего странного он не заметил. Так что у него оформилось другое подозрение.       – Это что такое? – почти ласково спросил он, слегка прищурившись.       – Угощаю, – вкрадчиво ответил Лесли, коснувшись взглядом его губ, и он ощутил на себе внимания ещё больше прежнего.       – Я не про сладкое. Я про вот это.       – Ах, это? Видишь ли, ты меня натолкнул на мысль... если тебе нельзя дарить, я буду замещать. На то, что можно.       Кажется, я попал, подумал он, сообразив, что в ближайшее время ему будет либо неудобно, либо неловко. Но за что?..       – Ладно, я понял, я ни слова тебе больше не скажу о своих предыдущих отношениях, – забросил он пробный крючочек. – Сбавь обороты.       – Отчего же? – любезно вопросил Лесли. – Говори, если тебе хочется, пожалуйста.       Точно попал, определил возмущённо прищурившийся Эштон и без того же стеснения ретировался:       – Мне уже пора на пару, извини.       И был таков. И что только на того нашло...       Когда у него закончились последние на сегодня занятия, он, к счастью, тесно знакомых лиц в коридоре не обнаружил. Да и внизу пришлось пару минут подождать, пока Лесли не спустился, немного словно усталый, но довольный. Эштон, однако, повременил с вопросами до машины.       – Хм? Да... закрыли сегодня один из курсов, – дружелюбно отозвался Лесли, выруливая с парковки. – Преподавателю нужно было куда-то уехать, так что нас предупреждали, что экзамен пройдёт раньше.       – И ты мне не сказал? Ты ещё и не выспался...       – Что полностью моя вина. Не надо меня жалеть, я уже сам себя утром пожалел.       Эштон тихонько вздохнул, понадеявшись, что на той перемене Лесли просто был слегка не в себе из-за преждевременно начавшейся сессии. Пришёл, может, просто так с ним побыть и немного переключиться, пусть и с шутками перегнул...       Оказалось, что Лесли всего лишь сосредоточился на дороге. По приезду ему любезно открыли дверцу, чего не делалось уже давненько, и тот оказался почти неприлично вплотную к нему на несколько мгновений, отчего сердце у него слегка сбилось с ритма. А ведь это уже не первые выкрутасы его сердечка, между прочим...       Затем с него сняли расстёгнутую куртку; он, торопливо переобувшись, юркнул на кухню вымыть руки, и Лесли немногим позже притёрся к нему плечом, сразу потянувшись поцеловать в щёку. Последнюю он с определённым удовольствием подставил, не уклоняясь, однако затем шастнул переодеваться быстро как, пожалуй, никогда раньше: не хватало ещё, чтобы там к нему приставали. К счастью, границы всё-таки соблюдались, и ему дали спокойно сменить одежду. Зато на кухне, куда он привычно притопал за уже гревшимся обедом, Лесли подошел интимно близко – снова! – и поднял между ними шоколадку, ненавязчиво коснувшись её концом груди Эштона.       – Держи, – мурлыкнул тот. – Это тебе. Говорят, снимает стресс.       – Ты всё ещё об этом? – осведомился он; собирался строго, вышло с изрядной долей неловкости, и смесь, судя по улыбке Лесли, последнего немного позабавила.       – Я всё ещё об этом, – подтвердил тот, немного вытянув шею и коснувшись губами его щеки около носа. – Будешь ёрничать?       – Э... нет. Спасибо. Но я с тобой поделюсь, и ты не будешь отказываться, – просто поставил он Лесли перед фактом. Тот протяжно угукнул... и между ними опять создалось напряжение.       К нему потянулись опять, и ему в этот момент так захотелось этого тоже, что он без возражений приподнял голову, открыто встречая губы Лесли; инициативу он перехватывать не стал, давая и тому сделать именно то, что хотелось, но охотно ответил, возвращая медленную, очень нежную ласку. Внутри у него щекотно свернулся трепет, и собственный, и воспринимаемый, и этого оказалось столь много, что он тихонько отложил шоколадку на тумбу и, поддавшись желанию ненадолго в этом всём забыться, ласково взялся за лицо Лесли, скользнув кончиками пальцев в волосы. В этот же момент он почувствовал, как его столь же тихонько взяли за талию, и не сумел сдержать улыбки. Приятно, так волнительно приятно...       Лесли немного грустно вздохнул, когда отстранился, кажется, пожалев, что сперва ставил греться суп.       – Приятно. Очень, – озвучил Эштон первым, и теперь улыбку не сумел удержать в узде Лесли. – Ты теперь закончил на сегодня с избыточным вниманием?       – Нет.       – Серьёзно?.. А ты сегодня хорошо экзамен сдал?       – А ты собрался систему поощрений ввести? – заинтересовался тот, немного склонив голову. – Хорошо подумай, потому что я всегда всё хорошо сдаю; будешь должен мне и должен...       Его ещё раз коротко поцеловали, и в низу живота у него образовалось натяжение, предвосхищавшее обычно возбуждение, такое плотное, что внутри всё ненадолго приятно занемело, как при потягивании поутру происходило со всем телом. Ух...       – Об этом мы с тобой ещё чуть позже поговорим, – пообещал он затем. – Так хорошо сдал? Я понимаю, что оценок ещё нет, но по ощущениям как?       – Отлично, – отозвался Лесли, коротко коснувшись взглядом его губ. – Так, давай-ка за стол садиться, а то такими темпами всё остынет...       Вообще, Эштона немного обеспокоило, что этот вот поток внимания не прекратится. И что преждевременное начало сессии не имело к этому никакого отношения.       После обеда он завёл разговор первым, не дожидаясь, пока мечтательно улыбавшийся Лесли отыщет особо смущающую тему:       – А скажи мне такую вещь, моя прелесть... – он, немного помедливший для подбора слов, пронаблюдал загоревшиеся кончики ушей того, старательно делавшего вид, что так-то ничем не взволнован и вовсе не доволен. – Почему тебе, такому умному, не пришло в голову, что стресс я мог сбрасывать самостоятельно?       – У тебя не было возможности, – не задумываясь ответили ему. – Мы с тобой редко порознь, в душе для этого слишком холодно, на перемене – неприлично, у меня – ты не настолько отчаянный, чтобы совать руку в штаны, как только я куда-то выйду...       У Эштона слегка застрял воздух в горле, и он негромко кашлянул, прочищая последнее. От этого звука Лесли, кажется, сообразив, что чего-то не того всё-таки наговорил, притих, высматривая у него на лице реакцию. А как открыто начал...       – То есть ты... следил за этим, – слабо выговорил он. Взгляд у того отправился гулять по столу.       – Я не... Есть у меня привычка всё анализировать, Эш... иногда даже безотчётно...       – Ты что, прикидывал, сколько мне нужно? – строго, с подозрением осведомился он.       Лесли вдруг вспыхнул, сразу спрятав лицо в ладонях, отчего ему снова захотелось прокашляться.       – Ты сегодня прямо-таки в ударе, я погляжу, – добавил Эштон не без удовольствия: он не отказался бы вогнать того в краску ещё больше, раз уж с ним собрались так же. – Об этом через недельку вполне можно было спросить у меня прямо, я бы прямо и сказал. Но чтобы ты не переживал... у меня есть аппетит. Мне только бы отъесться немного, и я буду весьма активным.       – Эш, я...       – Мне мяса нагулять – и я сам тебя по постели буду валять, если у нас до этого дойдёт, – мстительно продолжил он, пронаблюдав, как лицо Лесли ещё сильнее втиснулось в ладони. – Только запасись терпением, потому что это будет не завтра и не послезавтра. Окей?       Тот тонко, стыдливо угукнул.       – Вот и славно.       Эштон почти спокойно взялся расправляться с оставшимся в кружке чаем. Лесли всё не поднимал головы.       Когда он, в конце концов, уже подумал, что следовало изначально засечь время (было бы потом чем кое-кого одёрнуть, а то он прямо чувствовал, что понадобится), на него решились взглянуть; Лесли всё ещё был розовеньким, но уже, видимо, не столь насыщенно, как раньше.       – Давай всё-таки поговорим, Эш, – вдруг предложили ему.       – Об аппетитах?       Вообще, некоторая решительность в тоне того намекала на что-то иное... если, конечно, у Лесли совсем в паху не пережало. Последнее он вопросом и проверял.       – Нет. О стрессе. Я помню, я говорил, что я не хочу тебя насиловать с этими разговорами, но давай поговорим хотя бы о чём-нибудь, – уже серьёзно заговорил тот. – Что-нибудь другое, что тебя беспокоит, что-нибудь, что ты хочешь и готов выдать наружу, а потом, может быть, и выбросить. Давай?       – Я что, всё ещё закрыт? – поинтересовался Эштон, немного сдвинув брови.       – М-м... отчасти? Местами да, местами нет...       – Ты не думаешь, что мне нужно дать немного больше времени? И всё само собой уладится? Или ты хочешь опять мне сделать хорошо в принудительном порядке? Или ты себе придумал, что я закрыт? Я не могу всё время быть открытым, у меня должна быть возможность побыть наедине с собой, а это штука личная, я, естественно, буду закрыт в такие моменты. Что из этого, Лесли? Говори.       – Я просто хочу помочь, – заупрямился тот.       – Ты уже очень много помог. Этого хватает. Притормози, – мягко и рассудительно произнёс Эштон, пытаясь достучаться.       На него слегка пугающе блеснули глазами. Однако тон Лесли выбрал такой же, как и он.       – Я хочу делать для тебя вещи, Эш. Я хочу знать, что тебя беспокоит. Может быть, поговорим о том, куда нас тогда забросило? Оно уже немного улеглось. Я... я не постеснялся тогда вслух говорить о всяком, хоть тебя это могло изрядно напрячь. Будет честно, если ты выбросишь из головы то, что тебя беспокоит.       Эштон немного пораздумал, внимательно глядя именно на то самое перед собой, что его беспокоило. У него была одна тема, вообще-то, причём напрямую связанная с ними двумя, но... Обидится, подумал он, расправившись с остатками чая. Как пить дать обидится. Но всё же, с другой стороны, вот это отношение к чувствам... если он после возвращения хотел взять время на подумать и во всём разобраться, а потом без спешки продолжать отношения, то Лесли с радостью увяз во всём, только бы осязать его рядом без какого-либо перерыва. И ведь дело не просто в проблеме со сном, иначе с ним просто оформили бы нехитрую договорённость. Насколько эти чувства принадлежали непосредственно Лесли? И насколько его собственные чувства принадлежали ему после производимого между ними теплообмена – и, соответственно, жизнеобмена?       Не то чтобы у него по поводу себя имелись очень уж серьёзные сомнения (хоть почву это могло подготовить), но вот подспудные по поводу Лесли... немного мешали.       Нелегко вздохнув, он всё же изложил первую часть собственных соображений.       – И? – коротко спросил слегка побледневший Лесли, отведя взгляд. Эштон пока что не понял, что именно это значило, и последующие выводы ненадолго придержал.       – Для начала, мне немного любопытно, почему ты об этом не подумал. Ты так до всего стремился докопаться, но это обошёл стороной, хоть оно буквально лежало на поверхности. Даже я, будучи в откровенно плохом состоянии, тут призадумался.       – Давай-ка мы с тобой ещё раз на чай наляжем, – предложил вдруг Лесли, забрав обе опустевшие кружки, и поднялся к тумбе. – Не помешает. Ты говори, я тебя слушаю.       Эштон поднял брови, обдумывая: обычно тот предпочитал говорить лицом к лицу. Затем он немного помедлил, но на него не обернулись взглянуть, в чём дело. Вместо этого Лесли снова заговорил:       – Продолжай, пожалуйста. Я тебя на это вызвал, так что продолжай.       – То есть тебе не нравится, – констатировал он. – Ты уже успел сделать выводы.       – Я послушаю твои.       Он, нахмурившись, снова промедлил, уже ненарочно, наблюдая за тем, сколь медленно и неторопливо тот занимался чаем, и тему принудительно потащили дальше:       – Ты, вероятно, хочешь сказать, что мои чувства к тебе изрядно... составляют некоторые внешние факторы. Вроде того, что нам пришлось друг на друга полагаться, потому что других нормальных людей под боком не оказалось. Ещё ты, вероятно, хочешь сказать, что твои чувства, о которых ты обмолвился, изрядно составляют мои собственные, которые к тебе каким-то образом натекли. Через весь этот... обмен. Будут дополнения?       Тихий, бесцветный голос Лесли его немного насторожил, и он тихонько поднялся на ноги, надеясь, что сейчас не последует никаких резких жестов.       – Вообще, меня больше беспокоила магия в том месте, – произнёс он, собравшись добивать тему, раз уж открыл. И раз уж просили поделиться тем, что его беспокоило, иначе через некоторое время начнут пилить снова. – Нет никакой гарантии, что Проклятие не накрутило тебе ничего дополнительно, раз уж ты хорошо ко мне относился. Определённая власть-то у него над свитой была, раз вы отойти не могли, так что...       Тот довольно громко приложил донце сахарницы об стол.       – Ты мне нравишься, – тихо, упрямо сказали ему затем, и он осторожно ступил ближе. Но в том, зачем именно он приблизился, он пока и сам не слишком был уверен. Успокоить? Никто и не буянил. – Ты забыл? Я подошёл к тебе изначально, потому что ты мне нравишься. Это теперь ничего не значит?       Голос у Лесли так дрогнул, что Эштон просто нутром почувствовал, что что-то не так, и, не раздумывая, ухватил того в охапку. Вышло немного неловко, но искренне; Лесли в объятии даже немного обмяк.       – Пусти, – прошелестел тот с едва уловимым оттенком угрозы.       – Не-а.       – Пусти, я тоже хочу тебя обнять.       Он беспрекословно ослабил хватку, и развернувшийся Лесли ухватил его сам, только уже более складно; он только прижал того к себе поуютнее, поглаживая по спине.       – Извини, но... нам следовало об этом поговорить, – тихо проронил он. – Меня это немного тревожило. У тебя, наверное, тоже что-то такое есть...       Лесли рвано вздохнул, потёршись об него виском, а потом поцеловал его возле уха.       – Я думал об этом, Эш... И я прекрасно понимаю, чем ты обеспокоен. Но я ведь сам достаточно трезво мыслящий человек... в большинстве случаев, ладно. И я понимаю, что сложно было на тот момент говорить что-то о любви... но меня ведь спасло, – припомнил ему тот, немного отодвинувшись и ласково коснувшись его щеки. – На тот момент, видимо, в сумме вышло, что кто-то кого-то любит. Но время идёт, Эш, и никто из нас не отказался дальше всё это развивать. Есть ли смысл тревожиться тем моментом, если на текущий мы определённо имеем больше, чем было?       – Ах, так «никто не отказался» и «имеем больше, чем было» – это «я утащил тебя к себе в логово и приставал», – съехидничал Эштон, щекотно ухватив Лесли за бок, и тот, сперва нахмурившийся, коротко закряхтел, дёрнувшись, но не попытался поймать его за руку, просто стерпев щекотку.       – Да не так уж и приставал-то...       Лесли сообразил, что сегодняшний день проходил прямо противоположно этим словам, ещё до того как договорил их, отчего голос к концу фразы планомерно затих; потом тот просто опять схватил его в охапку и почти застыл, только поглаживая его по спине.       – Ладно, ладно, я просто пошутил, – заверил он Лесли, раздумывая между тем, что он вообще мог дать взамен. Он не любил эту мысль. Ужасно не любил. Только это не останавливало её от посещений. – Я не хотел тебя задеть.       – Да, знаю, я хотел поговорить о том, что тебя беспокоит, я получил, – пробубнил тот угрюмо. – Я не злюсь. На самом деле... на самом деле, если подумать, довольно... приятно, что ты беспокоишься об искренности обеих сторон. Эх... хорошо, что ты поделился. Мне тоже с этим немного сложно, но я точно знал, что ты мне нравишься. И знаю сейчас. Кстати... – Лесли снова немного отодвинулся и поймал его взгляд. – Ты что-то знаешь сейчас?       – Отпусти, и скажу. Ты сейчас целоваться полезешь, я уже уловил.       Глубоко вдохнув, тот воздел взгляд к потолку, а затем едва слышно цыкнул; Эштон, не удержавшись, тихо рассмеялся, опустив лоб на плечо Лесли.       – Я знаю, что ты мне нравишься, конечно. Без посторонних штук.       Его прижали к себе теснее.       Немногим позже они всё-таки бахнули ещё чаю, разделив за последним забавную пятнистую молочно-белую шоколадку, и в самом деле сладкую, и разговор этот остался позади; на осторожно высказанное предположение о том, что на сердце у него лежало что-то ещё, Эштон выложил и то, что изрядно ощущал себя в долгу.       – Даже не думай, – мягко сказали ему. Поэтому он предложил простенькое умственное упражнение – представить себя на его месте, – уже всерьёз предложил, не риторически, и Лесли, принявший же всё столь же серьёзно, взял время на обдумывание. Так что до ужина они мысленно забрались каждый в свой угол, один – на одной стороне кровати с ноутбуком, второй – на другой стороне с чистым листом бумаги, карандашом и обдумыванием представленного ему списка тем от Эйлин.       Вот после ужина Лесли, подняв на него взгляд, просто сказал:       – Тяжело.       – Представить?       – Оказаться. Просто... считай, что одежда и аренда безвозмездно, ладно? И еда, если у тебя не будет оставаться после выплат студзайма... Я очень хочу, чтобы у нас всё было ровно, – сообщили ему, потирая ложку между пальцев и опустив глаза. – Совсем разные ощущения, когда ты обнимаешь меня, потому что должен, и когда ты обнимаешь меня просто потому, что так хочется. Это... – тот мечтательно вздохнул. – Совсем иначе.       Эштон покивал, ощущая разницу, и ему улыбнулись.       – Эш? – заговорил Лесли немногим позже, когда они сполоснули кружки и оба замялись на кухне, один имея какое-то дело, а второй последнее ощущая.       – М-м?       – Можешь меня поцеловать?       Он приподнял брови.       – Слушай, я серьёзно говорил, когда просил притормозить, – напомнил он.       – Пожалуйста? Ты так... подстроился тогда; я теперь хочу знать, как целуешься ты. Я иначе буду об этом думать и думать.       – Так ты и потом будешь думать, только о другом! – приподнятым тоном обрадовал того Эштон, прекрасно знавший это и сам. Лесли немного помялся, что-то взвешивая.       – Пожалуйста, – всё же нажал тот. – Неизвестность хуже того, что точно знаешь.       – Давай тогда прямо здесь разложимся и потрахаемся, – предложил он логически проистекавший из произнесённого результат. – Ну, чтобы вообще не мучиться незнанием. Тормози, Лесли.       На несколько мгновений у последнего на лице крайне отчётливо показалось возмущение, однако не обошлось и без замешательства: логику оценили, против неё Лесли попереть не мог.       – Грубо, Эштон, – укорили его.       – Не говори так, – вырвалось у него ещё прежде, чем он сам сообразил, по какому именно поводу.       – Это не было грубо, по-твоему?       – Я о... не важно. Давай-ка тему прикроем, – пошел он на попятную, намереваясь разобраться в себе позже.       – Нет, не прикроем, – обыденно запретили ему. – Эштона нельзя называть «Эштон»?       – Можно. Меня так зовут, – парировал упомянутый. – Просто немного... воздержись.       – Почему?       Прозвучало так требовательно, что он, отведший взгляд, ощутил себя обязанным объясниться: со стороны, кажется, походило на то, что ему неприятно.       – Неприятно, – честно признался он, уже имевший понимание, что у него будет время объясниться дальше. – Немного. Звучит так... холодно. В смысле, я не против, если захочешь, просто не такой интонацией, если можно.       Вместо ответа Лесли первым делом потянул его к себе, обхватив за талию – то ли давал понять, что не обижен, то ли настаивал дальше.       – Приятно слышать, что ты не прочь на самом деле, когда я тебя Эшем всё время, – мурлыкнул тот. – Это не привычка, чтобы ты знал; я никогда имени Эшли не сокращал и не собираюсь, так что с семьёй это никак не связано. Я так только к тебе.       Тут у Эштона ничего ёкать не должно было, но ёкнуло.       – Я и не думал, – отозвался он. – Но... спасибо?       – Ага... А теперь поцелуй меня, – беззастенчиво потребовали у него, и он сперва не понял, куда девать взгляд. – Ну-у? Не хочешь меня целовать?       А вот тут он едва не вспыхнул: Лесли прекрасно понимал, что ему неудобно станет после этого и дальше отпираться. Всё равно что признавать, что не хотел. А он, естественно, хотел, только он знал, что спешка ни к чему хорошему не приводила; в спешке крайне легко наворотить неприятностей, которых можно было избежать позже, когда некоторые вещи выносились на обсуждение, а некоторые потихоньку познавались на практике.       – Ах вот ты как, – констатировал он, слегка прищурившись. – А я-то всё думал, когда же вылезет вещь, о которой я беспокоился ещё там. Я-то всё ждал, когда ты и в мою сторону задействуешь особые социальные навыки, как с теми двумя. Вот оно где будет, значит...       – О чём ты? Я просто...       – Просто решил взять меня на «слабо».       – Нет, я... – Лесли нервновато закусил губу. – Я не делаю этого в рамках отношений, это другое. Я... чувствую себя примерно так, будто обнял тебя, но ты не обнял в ответ.       – Так, вот не надо! Я не стоял бревном, я тебя целовал в ответ!       – Но в ответ! – упёрся тот. – Тебе... ты если не хочешь, так и скажи.       Эштон мог бы посоветовать скорчить ещё обиженный вид (интонацией, естественно, передавая прямо противоположное), но упомянутый проступил на лице у помрачневшего Лесли сквозь нежелание показывать собственное расстройство, и он вместо раздражения испытал весьма смешанные чувства, состоявшие из прежнего желания взять-таки и поцеловать, некоторого умиления – тот сейчас был похож на большое ласковое провинившееся животное, – нелогичного сожаления о том, что поймал человека на манипуляции (хоть обычно он был доволен собой, когда замечал), и некоторой... тоски. Последняя заставила его легонько поворошить волосы Лесли, и на него подняли взгляд.       – Во-первых, ты больше так не делаешь, – уведомил он того. – Иначе я найду на это управу. Вплоть до прекращения общения. Меня и то, как ты тех двоих рассорил, напрягло.       Лесли покивал, не возражая.       – Во-вторых, ты потом уберёшь лапы, и мы пойдём заниматься каждый своими делами безо всяких продолжений, – закончил Эштон, и тот, вздохнув, всё же снова покивал. – Понимаешь же сам, что встречайся мы нормально – мы бы после этого разошлись по домам и не наворотили бы глупостей.       – Договорились...       Приподняв Лесли голову, он осторожно коснулся губ того собственными, сперва проверяя реакцию, и Лесли податливо приоткрыл рот, столь же осторожно, слабо и нежно поймав его – оставлял пространство для действий. И Эштон, сперва полагавший, что ещё какое-то время будет вспоминать, как это вообще делалось – он не целовал никого уже больше года, – с Лесли моментально вспомнил, что он хотел и как. И, охотно прихватив верхнюю губу того, остановился, медленно-медленно увеличивая нажим; по боку Лесли, придерживаемому им, прошла короткая мелкая дрожь. Затем он расслабился и прихватил того ещё раз, даже с большим вкусом, не постеснявшись передать желание этого поцелуя, копившееся уже парочку дней, и тут Лесли чуть ли не взвыл возмущённо. Эштон тут же отпрянул, благо, его отпустили, и поднял брови, безмолвно вопрошая, что не так.       Рвано вздохнувший Лесли отступил, схватившись за выступавший край кухонной тумбы.       – Пугливый невинный мальчик, а так сладко целуется! – отчего-то обвиняюще выдохнул тот. – Какого?..       – Пугливый-то пугливый, – повторно согласился Эштон, довольно облизнувшись. – Но о невинности речи не шло.       Лесли задержал взгляд на его губах.       – Знаешь, ты прав, мы сейчас пойдём заниматься каждый своими делами, – вынужденно заявили ему. – Я буду в ванной. Если тебе нужно на минутку – иди, я займу дольше.       Взглянули при этом на него так, словно ему следовало бы уйти из кухни первым, и он ответным взглядом сообщил, что всё прекрасно понял.       – Я пойду рисовать, – просто сообщил он, следом направившись в спальню, пока ему не намекнули топать первым уже прямо, и там, поёжившись от утихавшего желания, забрался под одеяло всё с тем же листом бумаги и карандашом, ластиком последнего бездумно стуча по подбородку.       Немного не хватало компании рядом. Кажется, Лесли, не больно-то управившийся с тем, чтобы снять ему стресс, умудрился завести ему привычку...       Кое-какие чувства, в общем-то, тоже умудрился завести.       Примерно через полчаса вернулся Лесли, то ли долго с собой игравшийся, то ли старательно отмывавшийся, чтобы не осталось и нотки запаха, и устроился на другой стороне кровати досушиваться, тоже упрятав ноги по одеяло. Потом, улёгшись на бок, подпёр голову ладонью, бесстыже его рассматривая.       – Ты что-то хочешь? – поинтересовался Эштон, не выдержав наблюдения.       – Если ты не очень занят...       – Да?       Лесли немного помедлил, глядя ему в глаза.       – Есть разговор насчёт... снятия стресса.       – Ой, прекрати, организм в любом случае всё сбрасывает сам, – фыркнул Эштон. – Ты будто вчера созрел, ей-богу.       – Я не об этом, – проворчал уязвлённо засопевший Лесли. – Лично я не хочу просыпаться в мокрых трусах, поэтому я предпочёл бы сразу сбросить.       – Не проси меня помогать, – отозвался он, вернувшись к созерцанию кучки маленьких пробных эскизов, с которыми ему проще работалось. – Может быть, через какое-то время.       – Эш. Дослушивай. Я достану старый брелок с зеркала, он всё равно был здоровый и раздражающий, и найду ему место где-то... на видном месте, – заворчал Лесли, и он, непонимающе нахмурившись, снова повернул голову, ощутив себя так, словно утратил нить разговора. На него внимательно смотрели. – И когда кому-то понадобится где-то побыть с собой наедине, точно зная, что можно сделать это спокойно – вешать его на ручку двери. Только, пожалуйста, не делай этого, когда просто обидишься на что-то, чтобы не видеть меня днями, ладно?       – Тогда не обижай меня, – отозвался Эштон, смешливо сощурившись; его легонько ткнули в бок. – Ладно-ладно, договорились. Вполне разумно.       Следующим днём он – естественно – проверил, ненадолго повесив плюшевые игральные кости, похоже, некогда висевшие в машине на зеркале заднего вида, на ручку двери гостиной. Его никто не побеспокоил, хоть шаги Лесли, ведомого губительным любопытством, послышались снаружи, затихли у двери, у которой он стоял, просто слушая, и через минутку кое-кто ретировался. Только на этом не закончилось: немногим позже к нему, заглянувшему на кухню попить, прилепились с объятиями сзади, и Лесли незамедлительно ткнулся носом ему в волосы.       – Ты меня проверял, – пробормотали оттуда, ничего не учуяв.       – А твои телодвижения как называются? – со смешком осведомился Эштон.       – ...Наблюдаю за твоими уровнями стресса.       У Эштона сложилось впечатление, будто кое-кто хлопнул успокоительных недавно. Лесли очень спокойно реагировал; даже слишком спокойно. Об этом он и поинтересовался.       – Ну, да, – согласился тот не раздумывая, но затем немного помолчал. – Я не бужу тебя ночью?       – А что ты там возле меня делаешь ночью?       – Просыпаюсь, – серьёзно ответил Лесли, немного сильнее сжав его в объятиях. – Иногда я просыпаюсь. Ты, наверное, всё же крепче меня... ты только... – тот вздохнул. – Не важно.       – Что?       – Ничего, солнце.       По Эштону прошлись мурашки. Неторопливо так, особенно задержавшись на спине.       – Повтори.       – Солнце, – пробормотал Лесли, кажется, потёршись об него виском, и он на несколько мгновений прикрыл глаза, окунувшись в исходившее от того тепло; затем потянул руку назад, чтобы ласково взъерошить Лесли волосы. Последний без возражений позволил, и он задержал там пальцы, легонько почёсывая того. Вообще, у него оформилось некоторое впечатление, что Лесли тактично умолчал о какой-то вещи, которую ему неплохо бы знать.       – А что я по ночам делаю? – поинтересовался он как бы между делом. Вздохнув, Лесли поймал его руку, и следом он ощутил на костяшках пальцев тёплое, немного влажное касание губ, отчего, взволновавшись, вздрогнул, непроизвольно попытавшись развернуться; ему не позволили, крепче к себе прижав, и он притих. Что там ночью вообще происходило?.. – Лесли?       – Ты иногда... всхлипываешь, – поведали ему. – Но, кажется, не просыпаешься.       – А откуда ты знаешь? – спросил он, не разобравшись сходу, что вообще испытывать по поводу услышанного помимо смятения.       – Потому что сам просыпаюсь. Я поэтому и говорю, что ты, наверное, покрепче меня...       – Послушай, я не... Ты не можешь сравнивать; я-то не всё видел, я ближе к концу просто перестал смотреть на это всё. У меня меньше запечатлелось. И... я всхлипываю как... плачу? – осторожно спросил он, не совсем уверенный, что хотел точно знать.       – Нет, как будто тебя что-то испугало, – слегка угрюмо отозвался Лесли. – Знаешь, возникает очень естественное желание тебя обнять. Ты поэтому и просыпаешься у меня в руках, а не потому, что я лез тебя лапать, пока ты спишь.       – Ты сказал «иногда», – уличил того Эштон.       – ...У меня есть другие естественные желания тебя обнять.       Он беззлобно усмехнулся.       – Я тоже хочу тебя обнять.       Руки вокруг него не слишком охотно ослабили хватку, чтобы он мог повернуться; тогда он наткнулся на спокойный, немного сонный взгляд Лесли.       – Ты не переборщил с дозой? – обеспокоенно спросил Эштон, взяв того за голову и заглянув в глаза. Как бы не подсел на это дело...       – Нет, по инструкции бахнул. Наверное, нужно было таки расслабиться.       Вздохнув, он завёл руки дальше, за шею Лесли, чтобы обнять последнего как следует, и его плотно, уютно прижали к себе.       Тискал его Лесли вот так все выходные, сообразив, что он не против и очень даже за, столь долго и упрямо, что едва отпустил ответить на звонок; он был уже близок к тому, чтобы щёлкнуть кое-кого по уху, потому что тот изрядно начал походить на крупное игривое животное, тянувшее к себе любимую вещицу. Не то чтобы он хотел такое регулировать... но не всё время же!       Щёлкнуть он, конечно, не щёлкнул, но прикрикнул, и расстроившийся Лесли расстроился ещё сильнее, когда услышал, что ему во вторник на работу. И даже дал спокойно дорисовать два эскиза, которые Эштон в понедельник уже взялся отправлять.       – Я буду за тобой заезжать, – услышал он по дороге с пар. Оттенок у фразы был ревнивый, потому что только что ещё раз обсуждали питание, и он упёрся, что будет по-прежнему обедать в кафе, потому что это выходило вовсе бесплатно; Лесли, обычно здраво рассуждавший, взялся бухтеть и обижаться. Спасибо, что не громко.       – Очень хочешь в десять срываться, одеваться и куда-то ехать? – с сомнением вопросил Эштон. Ему, в общем-то, тоже не улыбалось топать немногим больше получаса уже набегавшемуся, но и гонять Лесли становилось откровенно нехорошо. Почему тот пытался сам подписаться – загадка.       – Очень хочешь в темноте шариться тут по околицам? – почти сердито вопросили его в ответ. – Давай ты не будешь упираться, а я не буду нервничать?       – Я тогда буду вкидываться тебе на бензин.       Лесли протяжно вздохнул, но на компромисс согласился.