Два желания

Насколько сильны желания?  Способны ли они изменить суровое и неуловимое богами неизбежное?  Подарить покой и мнимое счастье? Избавить раз и навсегда одним словом, точно заострённым клинком, горе и сжирающую изнутри тоску?  Он не знал и слепо верил в чудо. Столь недосягаемое и прекрасное, словно яркая звезда среди миллиона других на мрачном небе. Надеялся, пересчитывая заточки на стене, и смотрел вдаль, ожидая неизвестности и медленно умирая в незримой пустоте.  Желание… или чудо?..  Обезличивающие, ничего не значащее слово, за которым скрываются разрушенные жизни и муки.  Парень то зачёсывал назад, то перекидывал на один бок, то на другой отросшую чёлку, завязал потуже небрежный пучок красной лентой, поправил ворот грязно-лиловой рубашки, похлопал ладонями по щекам до слабого румянца и скорчил рожицу. Монотонный голос отца в телефоне играл на фоне, заученная до дыр информация пролетала мимо ушей. Он пытался найти через зеркало в собственных глазах малейшую искру чего-то забытого, чего не знает сам. Тягу к вечной жизни или желание встретиться с вечностью…  — Ты всё понял, Люциус? — Спросил по ту сторону мужчина и перебрал ворох бумаг на рабочем столе.  — Ты мне повторял это с десяток раз, конечно, я всё понял.  Парень накинул на плечи чёрное пальто, прижал телефон к уху, последний раз кинул взгляд к зеркалу и, подобрав с тумбочки ключи, вышел в леденящее душу утро. Редкие чисто-белые хлопья снега медленно опадали на землю и смешивались с хлюпающей под ногами грязью. Он сбросил звонок, убрал телефон в карман, открыл гараж, лениво прошёл внутрь и с мнимым восхищением и гордостью осмотрел глянцевый, цвета его души мотоцикл.  Он всегда любил скорость. Когда бушующий в венах адреналин разрывал на части, голова выбрасывала ворох мыслей на волю, кончики пальцев жгло током, а внутри всё скручивалось в тугой узел от больной неизвестности и риска. Когда дрожащая стрелка спидометра переваливала за сто пятьдесят, а рёв мотора оглушал. На грани смерти и реальности он чувствовал себя по-настоящему живым. Срывал с кожи маску наигранного высокомерия и падал в бездну небытия.  Люциус тихо хмыкнул и слабо улыбнулся. Поправил хвост, взял стоящий на заваленном верстаке шлем, надел его и сел с затаённым дыханием на мотоцикл. Вставил и повернул ключ зажигания, вдохнул полной грудью и выехал навстречу пурпурно-розовому с переливами в золотой рассвету, оставляя позади чужой дом с воспоминаниями детства, автоматически закрывающийся гараж и такую же пустую, как его душа и глаза, комнату с бесчисленными плакатами, ноутбуком и личным дневником умершей матери.    С самого детства он купался в роскоши и чужой крови, медленно засыхающей на коврах, стенах и его кончиках пальцев. С самого детства он готовился встретится с тем, что так ненавидел, но терпел, закусив нижнюю губу, так же, как и женщина, полюбившая беспощадного монстра и ставшая их матерью. Столь нежная и искренняя, точно распустившаяся лилия, погрязшая ненароком во лжи и сгущающейся над головой ненависти. Живой и отвратительной, напоминающей огромный и необъятный мир, в котором он выживал, выполняя мелкие поручения и из раза в раз проигрывая брату в драках.   Люциус осторожно припарковался, снял шлем, слез с мотоцикла и поставил сигнализацию. Оставил защиту на сиденье и, тяжело вздохнув, бездумно стал рассматривать широкий фасад детского дома. Обновленный и ухоженный, он возвышался над ним, словно великан из сказки, и излучал незнакомые свет и уют. Поблескивающие на утреннем солнце окна сияли, каждый кирпич был аккуратно сложен друг на другу и укрывал от погрязшего в небытие и лжи мира жизнь, полную смеха и юных мечтаний, где дети нашли спасенье и семью не по крови. Бескрайнее небо, затянутое сизыми облаками, медленно опускалось на землю и приносило редкий снегопад. Снежинки, как хрупкие перышки, кружили в воздухе, играясь в молчаливом танце и вскоре теряясь среди слякоти, заполнившей улицы. Холодный воздух, пронизанный свежестью, и влажная земля, покрытая мешаниной из расползшегося снега и бензина раздражали и дарили покой одновременно.  Он ненавидел зиму. Ненавидел праздники, пушистый и колкий снег, оглушающие хлопушки и искрящиеся миллионами искр бенгальские огни; ненавидел ледяной декабрь, ставшим последним напоминанием о ней в его запятнанной душе…  Парень, пройдя через забор и убрав руки в карманы, шёл по грунтовой дороге. С обочины наползали корни и сорняки, промерзшие насквозь и хрустящие, как сахарная вата, рытвины были засыпаны камнями. С губ сорвался облаком пара судорожный выдох, в носу засвербело, тело пробила крупная дрожь.  Он поймал себя на разрывающей на части мысли, что хочет сбежать, — далеко-далеко, туда, где никто не додумается его искать; где сможет забыться и вернуться в желанные её объятия, — но вмиг одёрнул себя, подняв голову и остановившись напротив входной двери. Выцветшей и однотонной, с редкими, скрытыми под слоем лака вмятинами и заточками от ножа.  «Не хочу ничего…»  Не успел он дотянуться до ручки, как дверь распахнулась с противным скрипом, а перед лицом застыла мутная голубизна чужих глаз. Сердце сжалось до щемящей боли, дрожь усилилась, а взгляд невозможно было отвести от незнакомца, о котором он знал только имя. Внушительный шрам завораживал и пугал одновременно, цвет глаз напоминал грязную аквамариновую краску из детства, приоткрытые губы были покрыты мелкими ранами. Он пах замершими цветами, почти выветренным дымом от сигарет, шкурками мандаринов и свободой, незнакомой и желанной.  — Здравствуйте, — хриплый, с нотками мягко ощутимой бодрости голос сплёл вокруг Люциуса липкий кокон, из которого не было выхода. — Вы, должно быть, новый сотрудник, верно? Заходите, не стойте на пороге…  Ноги превратились в вату, тело обмякло, а мир стал медленно плыть перед глазами. Горло слабо стянули обугленными тисками, из лёгких вышибли воздух. Он хотел зайти, быстро расправиться с заданием и уйти, как ни в чём не бывало, но не мог. В один короткий и столь жалкий миг потерял контроль и обжёгся о чужой слабый огонь.  — Извините, мистер… — парень бегло глянул во включённый телефон, после убирал его в задний карман, подошёл ближе и осторожно положил руку на плечо. — Мистер Грейс, вам плохо? Принести воды?..  Люциус стиснул зубы, сжал губы в тонкую линию, отрицательно качнул и опустил голову вниз. Переступил через порог, оставив в замешательстве Дейвисона, остановился у небольшой тумбочки и облокотился на неё, стараясь справиться с головокружением. Слишком близко, непозволительно близко, слишком ощутимый аромат цитрусов и свободы, слишком много незнакомых, нахлынувших огромной волной эмоций для первого дня…  — П-просите, видимо, желудок решил устроить с-сюрприз, — чуть нахмурившись, с нервным смехом и наигранной иронией стал оправдываться Люциус, развернувшись в пол-оборота и почёсывая затылок. Руки до сих пор подрагивали, а сердце начало бить по рёбрам отточенными движениями.  — Ничего, я понимаю. Если вдруг станет хуже, говорите мне, я найду что-нибудь в нашей аптечке, — с деланным спокойствием ответил парень, закрыл входную дверь, поправил рубашку фисташкового цвета, подошёл ближе и протянул руку с серебряным кольцом на указательном пальце. — Лололошка Уильям Дейвисон, приятно познакомиться. Надеюсь, что вы останетесь с нами на более длительный срок или продолжите поддерживать наш дом финансово после ухода.  — Люциус Уолер Грейс, тоже приятно познакомиться, — с толикой неловкости и растерянности, скрытыми за стальной маской холода отчеканил Люциус, пожал руку и внутренне восхитился чужой организованностью и уверенностью. — Что ж, не будем медлить. Пройдемте тогда на второй этаж, к детским комнатам. Нужно ли рассказывать больше информации или же вы успели ознакомиться со всем в письме?  Лололошка проводил парня в длинный коридор, увешанный редкими фотографиями в потрёпанных временем и детьми рамках и доской объявлений в самом конце, и медленно направился к выходу на лестницу, убрав руки в карманы потёртых джинс и изредка оборачиваясь.  — Хотелось бы услышать необходимые правила поведения от живого человека, нежели от электронки, — прокашлялся Люциус, выровнялся с парнем и чуть не врезался в дверь, стоило взгляду задержаться на на чужом шраме, вьющихся, таких же непослушных, но мастерски уложенных волосах или слегка расстёгнутой рубашке, из-под которой виднелись ключицы. Ло тихо хмыкнул, первым прошёл на лестничную клетку, приглашая в немом жесте за собой, прочистил горло и начал рассказывать всё, что знает, изредка приводя в пример собственного наставника или других. Люциус слушал вполуха, с интересом рассматривал разрисованные криво стены, развешенные плакаты и его.  До банальности загадочный и совершенно обычный одновременно, с грузом на понурых плечах и затуманенными, слабо искрящимися глазами. Дейвисон привлекал неизвестностью, чем-то недосягаемым и живым, что незнакомо Люциусу; к чему он не мог притронуться, ощутить сполна; что он хотел изучить от и до…  — Мы пришли. Ло открыл тонированную, однотонную дверь, прошёл внутрь первым, незаметно поманив за собой пальцами, хлопнул в ладоши, привлекая внимание детей в обширной комнате с игрушками, слегка улыбнулся и прочистил горло.  — Ребята, знакомьтесь, это наш новый воспитатель, — повернулся к Люциусу, прикусил нижнюю губу и, почесав неловко затылок, спросил: — Как к вам можно обращаться?  — Люциус. Просто Люциус, — сглотнув вставший поперёк горла жгучий ком, ответил парень, убирал руки в карманы джинс и подошёл чуть ближе, с неподдельным любопытством, хлещущем через край, и громко бьющимся сердцем разглядывая детей. Каждый был чуднее другого. И у каждого была своя история, навеки похороненная на территории детского дома. Они разглядывали его так же, как и он сам, пристально, без тени стеснения. Старались найти чистое серебро в светлых волосах, осколки рубина в пустых глазах и заглянуть в самую гущу пустоты. Хотели нащупать то, что он так трепетно и крепко держал под семью амбарными замками, залезть под кожу, вспороть брюхо и разодрать грудь, лишь бы докопаться до слепой истины…  Каждый из них — будущий художник, писатель или ученый, готовый покорить мир, заразив окружающих собственной верой в лучшее и мнимой надеждой на незримое будущее, которого они лишились.  — Сегодня мы как раз хотели начать наряжать ёлку, поэтому вы очень вовремя пришли…  — Давайте перейдём на «ты», — перебил Люциус, пробежался взглядом по скудно украшенной комнате вновь и зациклился невольно на голой ёлке в дальнем углу, рядом с телевизором и шкафом для одежды.  — Да, конечно, — Лололошка улыбнулся и, развернувшись, указал на нижние ящики шкафа. — Игрушки вон там, мишуру и гирлянду я сейчас принесу. Пока можешь проследить, чтобы они ничего не сломали, и помочь достать без жертв игрушки.  Хмыкнув, парень развернулся, слабо кивнул и ушёл в другой конец комнаты, пока Люциус с мелкой искрой незнакомого очарования в глазах смотрел ему в след.  Вдруг дети столпились вокруг его ног и во все глаза разглядывали, боясь дёрнуть за рубашку или коснуться жёстких на первый взгляд волос. Хотели завалить бесчисленными вопросами, залезть под кожу, но никто не решался сделать первый шаг. Боялись и восхищались одновременно.  — Так, мелкотня, значит, — придя в себя, Люциус запустил пятерню в волосы, развернулся и замер под пристальными взглядами.  — Вы такой красивый, — зашептала вдруг девочка и крепче сжала плюшевого медведя, пока мальчик рядом пихнул её в бок.  — Спасибо, — с нотками привычных холода и самовлюблённости ответил Люциус, подошёл к шкафу, присел на пол, открыл нижние ящики и, достав один стеклянный шарик, повернулся к детям снова: — Давайте побыстрее справимся с этой ёлкой, а потом, обещаю, отвечу на все вами вопросы.  Переглянувшись меж собой, ребята загорелись, точно спички, побросали игрушки и кинулись к нему, весело что-то крича. Смутный, едва различимый силуэт ждал его вдалеке. На границе мира, там, где бутоны распускались с приходом ясного солнца. Где колючий, пропитанный холодом снег таял, растекаясь по траве лужой. Он махал рукой, звал, шептал о запретной любви и раскрывал руки в объятиях. Ветер игрался с отдающими грязным серебром волосами и подталкивал в спину. Размеренные шаги переросли в бег. Медленный и неуверенный сначала, но быстрый и лёгкий в конце. Километры сокращались, а больное желание разрасталось, словно пожар. Беспокойное сердце то безудержно сжималось, то с оставшейся силой било по рёбрам, ломая их, стирая в порошок. По пунцовым щекам стекали водопадом ледяные слёзы, а с губ срывался бессвязный крик.  Последний километр, последние метры, жалкие шаги…  Вдруг ноги подкосились, сердце замерло. Он упал и потерялся в выросшей за мгновение траве, увяз в склизкой грязи, испачкался и, точно раненный зверь в клетке, стал судорожно искать луну. Яркую и безликую.  Тьма поглощала его, забирала последние крупицы сознания, разрывала на части…  «Мы встретимся с тобой, клетчатый! Обещаю тебе, встретимся…»  Окно вдруг распахнулось задев шторы и чуть не уронив пустую вазу от внезапно усилившегося морозного ветра. Лололошка пришёл в себя, мотнув головой и потерев переносицу, и судорожно огляделся, словно в бреду. Привычные равнодушие и лёгкость уступили место тревоге, необоснованной и тягучей, точно мёд. Он закрыл с трудом окно, опустил бездумный взгляд вниз, устало вздохнул и вернулся к рабочему столу. Открыл нижний ящик, вытащил серебристый контейнер, поставил рядом на полу, сел на стул. Вывел компьютер из спящего режима и, открыв браузер, вбил в поиск «Люциус Уолер Грейс это», чувствуя, как сердце сжимается до щемящей боли в песчинку.  Он никогда не доверял тем, кто появлялся так внезапно, словно гром среди ясного неба. Или снег в середине июля. Не доверял, но надевал прилипшую к лицу маску вежливости, заинтересованности, дабы не обжечь ядовитым холодом и тупым безразличием, оставив вечный шрам. Незаживающий и неприятный.  Поиск не нашёл ничего, кроме незнакомцев с размытыми лицами и другими именами. Лололошка нервно закусил губу, набрал только фамилию, потом имя, но потерпел очередную волну неудач. Вскоре откинулся назад, уставившись в потолок, и стал думать. Недолго, но интенсивно, напрягая все существующие извилины и строя дальнейший план действий на ближайшие месяц, словно дом.  Сначала найти общий язык, узнать хотя бы минимум о том, какой он человек, проводить перерывы вместе и так медленно, постепенно, без нажима и резких действий начать залезать под кожу. «Лишь бы не обжечься самому…» Вскоре Дейвисон выключил компьютер, решив засесть за поисками и мозговым штурмом дома, в укрывающей тонкой вуалью покоя немой тишине и кружкой дымящегося кофе рядом, подобрал контейнер и вышел из кабинета. Зашёл в общую комнату и не успел сказать и слова, как застыл на пороге, поправив по инерции очки. — Да твою ж налево, — тихо ругался Люциус, борясь с облепившей его с голову до ног гирляндой изо всех сил. Ребята, окружив его, еле как сдерживали подступающий смех и одновременно боялись протянуть руки, чтобы помочь. — Вот и надо было вам доставать эту… гирлянду со шкафа! — Одёрнув себя от мата, продолжал Де Рос и с укором смотрел на детей. — Умники, блин, непризнанные! Помогли бы лучше, вместо того, чтобы стоять как истуканы!  — Я сейчас помогу, — вклинился вдруг Ло, подавляя внезапный смех, поставил контейнер вниз, подошёл ближе и, чувствуя приятный аромат ментола и едва ощутимый смородины, стал аккуратно распутывать парня, пока дыхание перехватило от непозволительной близости, касаний и случайных взглядов, а сердце сжалось до боли.  Веселье сменила новая волна напряжения, заметная, казалось бы, только ему. Ещё никогда простая помощь не смешивала в нём столько незнакомых чувств, эмоций, не вызывала бесконечный поток мыслей.    Слишком непривычно, слишком страшно. Слишком странно, слишком неправильно, это всё слишком…  — Спасибо, — пробубнил Люциус, отошёл от поникшей на полу гирлянды и, чуть не споткнувшись о контейнер, посмотрел на Ло.  — Да не за что, — ответил тот и отвёл взгляд в сторону. — Эта старая, уже не работающая гирлянда. Я давно хотел её выкинуть, но руки не доходили. А в контейнере всё новое, купленное ещё в прошлом году.  — Значит сегодня расправимся со старой. Прямо как с драконом из сказки. И взаимен повесим новую, — кивнул Люциус, сел по-турецки на пол, достал две коробки с чёрной и белой гирляндами, вынул, подозвал стоящих в стороне детей ближе, отдал им их и приказал всё растянуть и распутать. Напряжение вдруг испарилось быстро и незаметно. Так, что Ло не заметил сразу. Без проблем. Комната наполнилась греющим ледяное сердце теплом и уютом, детским смехом, суетой у ёлки и звоном редких стеклянных игрушек и стуком блестящих шариков друг о друга. Шорохом искусственных веток, восхищением от включённых на проверку лампочек гирлянды, напоминающих тихих светлячков в лесу, незначительными ссорами и искрящимися глазами. Ло улыбнулся, вдохнул полной грудью и присоединился, помогая больше детям и стараясь не замечать повеселевшего Люциуса.   И снова всё хорошо, прямо как десять лет назад. И снова он чувствует себя счастливым и любимым.  Пушистые снежинки падали на его ресницы, раскрасневшиеся щеки, путались в волосах и медленно таяли на багровом пальто. Парень выбросил тлеющую сигарету в сугроб, вдохнул полной грудью морозный воздух и, кинув последний взгляд на отремонтированный дом с погасшими окнами и развешенными гирляндами, пёстрой мишурой и самодельными игрушками детей, ушёл прочь.  Он всегда был один. За столом во время еды в детском саду, в родной квартире, рядом со скудно украшенной ёлкой…  — Извините, мистер Дейвисон, — вдруг вырвал из мыслей Люциус так же быстро, как и появился сам перед глазами. Растрёпанный и серьёзный, с мелкой искрой веселья и незнакомого тепла в глазах.  Сердце вдруг слабо кольнуло.  — Не против пойти вместе?   Ло сжал губы в тонкую линию, оглядел парня сверху вниз, убирал руки в карманы пальто и слабо кивнул, чувствуя, как внутренний лёд в груди начал плавиться, а щёки противно гореть.  — Не знал, что вы курите, кстати, — сказал как бы невзначай Люциус, накинул куртку на плечи, не застёгивая, и инстинктивно стал сверлить взглядом дыру в чужом виске. — С виду такой интеллигентный и красивый, а на деле…  — Не стоит лезть в мою тарелку, мистер Грейс, — перебил Ло, нахмурился и посмотрел на него в ответ, пока в голосе разрасталось раздражение. Подтаявший лёд внутри затвердел, ожил вместе с зимой в сердце.  — Не думал, что вас это заденет как-то…  — Если вы привыкли судить людей по первому взгляду, то могу только посочувствовать. — А ты остёр на язык, — усмехнулся Люциус, убрав с глаз чёлку и чуть приблизивший.  — А ты туп на мозг, — огрызнулся в ответ Дейвисон и спрятал нос в шарф. — Ещё вопросы?  — Никаких, начальник.  Излишняя самоуверенность и вечный юмор раздражали, выводили из себя. Заставляли забыть человека с первых минут и утонуть в работе заново, оборвав все существующие связи. Но почему рядом с ним Ло почувствовал убийственную смесь внезапной лёгкости и привычной злости?  Неужели внутри что-то сломалось снова? 

***

Сидя на подоконнике, он держал открытым потрёпанный и украшенный засохшими, выцветшими стикерами дневник, выдыхал в открытое окно сизый дым от тлеющей в руках сигареты и бездумно наблюдал за звёздным небом. Бескрайним и таким же бесконечно пустым, как и он, с недосягаемыми звёздами, мечтами и слепыми надеждами. Его внутренний огонь угас давно, слишком давно, чтобы зажечь снова. Когда-то искрящиеся алые глаза заволок густой туман неизвестности, а в руках рассыпались бесчисленные воспоминания и желания.  Желания, которые записывал каждый год в дневник и потом ждал чуда, словно маленький мальчик у ёлки в новогоднюю ночь. Ждал бесконечно долго, но терпеливо, хотел увидеть и поймать ту незаметную глазу искру сказки, сжать в объятиях-тисках и не отпускать, пока сам не сгорит от сжирающего изнутри огня.  Мотнув головой, парень выкинул щелчком сигарету вниз, вытащил из корешка ручку с почти законченными чернилами, сдунул с глаз надоедливые волосы и начал писать, мыслями гуляя на берегу моря в приятно греющими душу сиреневыми сумерками, слушая морской прибой и высматривая вдалеке маяк:  «Я не знаю, что мне делать.  С одной стороны выполнять работу отца, а с другой… меня что-то зацепило в этом парне. Что-то, что я не могу описать — и это жутко раздражает. Обычно читая людей, как открытые книги, и даже предугадывая их действия наперёд, сейчас я столкнулся с тем, чего не ожидал. Что за больная и совершенно необоснованная привязанность вдруг свалилась мне на голову? С чего такой праздник на улице?  Но, что бы за силы сейчас не управляли миром, я всё равно хочу узнать его ближе. Чисто из любопытства, больного интереса. Залезть под кожу, нащупать слабости и больные точки с зажившими шрамами, попробовать на вкус, изучить сердце… какое оно: разбитое или целое? Хрупкое или стальное? Обложено ли оно шипами или открыто, как на параде, но умело прячется в тени? Хочу стать не просто «коллегой на неопределённый срок», а… даже не знаю. Хотя бы, близким знакомым? Другом? Плевать, лишь бы подкрасться ближе и узнать гораздо больше, чем смогу докладывать отцу. Узнать и не отпускать…  Чёрт, мам, почему сейчас я так похож на психа?»