Глава 2. По льду его равнодушия
10 февраля 2025 г., 01:59
***
— Педофилка ёбанная! На молодых потянуло, да?! — Она почти срывала голос от криков и задыхалась от животной ярости, плещущей через край. Выдирала соседке волосы клочьями, мотала их стороны в сторону, не слыша вопли и не мирясь с попытками вырваться. — Мам, прекрати! — Парень лет пятнадцати пытался вклиниться, замять потасовку и залечь на дно. Снова. — Бесплатные уроки, значит, даёшь ему, овца? — Визжала женщина и едва ли не откинула сына к бетонной стене. — По математике, да? А ночью какие же у вас там уроки?! Мразь, да я на тебя заяву накатаю! — Мам, хватит, п-пожалуйста! — Голос предательски дрожал, становился по-девичьи тонким и тихим. Перед глазами начинали бегать друг за другом алые пятна, боль в затылке усиливалась, пока сердце билось где-то поперёк горла. — А ты вообще заткнись! — Она подошла ближе, вцепилась в светло-русые волосы и дёрнула вверх. — Сколько она тебе платила за то, чтобы попрыгать на твоём стручке? Где моя доля тогда, а?! Что-то я не вижу денег в руках, решил всё себе забрать, крыса? Сзади послышались глухие хлопки дверей: соседи выходили в пропахший куревом и сыростью коридор, перешёптывались меж собой с непониманием. Из ближайшей квартиры выглянул грузный мужчина лет пятидесяти с понурыми глазами, лысиной на голове, в футболке и трусах-шортах. В руке банка пива, во рту пожёванная зубочистка. — Девки, э, что это вы тут за шабаш устроили? Ну-ка разошлись к чёртовой бабушке! — Он подошёл к ним ближе и схватил женщину за талию, притянул к себе ближе. — Нонка, кто тебя укусил, а? Давай, бегом домой, бахнем по стопочке и забудем! — Отпусти меня, блять! — Завизжала в ответ Нонна, стала брыкаться раненной птицей и с ядовитой яростью смотреть теперь на обмякшую на холодном полу соседку, что закрыла лицо руками. — Эта мразь крутит шашни с моим сыном! Да я её за решётку сейчас в два счёта упеку, чтоб не повадно было! — Что у вас там происходит? — Закричал кто-то из соседей с недовольством. — Да Нонка допилась до белой горячки! — Ответил мужчина, крепче сжал чужую талию и потащил женщину в сторону открытой квартиры. Парень дрожал так, что внутренности скручивались в тугой узел, вжимался в стену, задыхался от накативших страха и злости, обнимал себя за плечи и немо молился Богу, который давно его бросил, оставил на произвол судьбы. Соседка вдруг медленно поднялась, встряхнула волосами, похожими сейчас на выжженную на солнце яблочную вату. Лицо красное и чуть опухшее, на светлых глазах высохшие слёзы, но, как всегда, она держалась с достоинством. Высокомерно смотрела на Нонну в ответ и с ледяной угрозой прошептала, будто самой себе: — Я не обращусь в полицию только из уважения к вашему сыну, дорогая мисс Дейвисон. Но если ещё раз хоть на метр подойдёте ко мне, клянусь перед Богом, я потрачу все свои деньги и всё своё время, чтобы упечь вас за решётку. Надолго, поверьте мне…***
Вдруг, тело охватил лёд, в ушах раздался громкий выстрел. Лололошка вздрогнул и проснулся, не видя ничего, кроме чёрных и алых бликов перед глазами. Сердце бешено колотило по рёбрам, выбивало из лёгких последний воздух, пот стекал по лицу водопадом, падая на разложенные перед лицом листы. В горле пустыня, в уголках глаз слёзы. Холод впивался в кожу, словно яд, медленно полз к сердцу. Дрожащей рукой он нашёл бутылку с водой, еле как открыл и стал пить, жадно и чересчур быстро. Капли стекали по подбородку и шее, оставались на воротнике рубашки и груди, смешивались с пóтом. Дрожь начала стихать вместе с колкой болью, оставляя лёгкий тремор в руках. Вода закончилась, но сухость не прошла. — Да твою ж… Парень выкинул пустую бутылку в мусорку, обхватил руками живот и согнулся в три погибели, положив голову на стол. Хотелось исчезнуть вместе с воспоминаниями прошлого, что вцепились в спину мёртвой хваткой, оставляя следы когтей и сдирая корку с заживших, глубоких ран. Хотелось раствориться в пустоте пепелом, стереть свой образ ластиком, словно неудавшийся рисунок с бумаги. По щеке пробежала горькая слеза. Он давно обижен и зол на весь мир. Навязчивые мысли снова закрывали в клетке, не оставляли и шанса найти выход. Внутри всё исчезло. Все органы истончались, истлели. Сначала одна почка, затем другая. Селезёнка, кишечник, желудок, лёгкие… Вместо всего этого — лишь бесконечная пустота. Привычный страх накрыл ледяной водой, но Лололошка не знал, что делать уже давно. Хотелось кричать во весь голос так, чтобы лишиться возможности говорить: «Я в беде! Помогите мне, прошу! Мне плохо!» — но невозможно выдавить и слова, голосовые связки истончились и стёрлись. Ло поднял голову, снова посмотрел на свои руки и не смог пошевелить пальцами — медленно стали исчезать мышцы, суставы, нервы. Оставалась только оболочка, но и то ненадолго. Голова закружилась. Он снова задыхался. Чересчур резко поднялся вдруг с кресла, подошёл покачиваясь на ватных ногах к небольшой раковине, открыл холодную воду и стал жадно пить, точно дикий зверь. Вспомнит ли кто-нибудь о нём, если он исчезнет? Вспомнят ли дети? Знакомые, охранник внизу? А мама? Бесконечные вопросы больно бьют в самое сердце, а ответы каждый раз убегают вдаль, в неизвестность. Ло выключил воду, вытер рот, подошёл к небольшому зеркалу рядом со шкафом и бездумно стал придирчиво оглядывать себя. Рубашка сильно намокла, волосы были похожи на дерево с разбросанными в разные стороны ветвями с сухими листьями. Лицо — болезненно бледное, круги под глазами пугали. Он тяжело вздохнул, поменял рубашку на свободную футболку грязно-синего цвета, подошёл обратно к столу, сел в кресло и зациклился на нескольких листах бумаги, на которых были… его рисунки. Сначала полноценные сцены с нарисованными от руки людьми, домами и бескрайним, чернильным лесом на фоне обрывками. Но с каждым листом всё стиралось, превращалось в бессвязный бред, пятна и едва заметные линии закончившейся ручки. «Твои каракули никому не нужны, только жизнь свою и без того никчёмную угробишь» Воспоминания снова ударили поддых, выбили воздух из лёгких. Стало больно. Слишком… невыносимо больно. В уголках глаз снова заискрили непрошеные слёзы, пальцы по инерции сжали бумагу. Рядом с ним никогда не было никого и ничего настоящего — только жалкая иллюзия. Старые друзья быстро забыли про него, одноклассники ни разу не приглашали на встречи выпускников, а семья… «Я… неужели я заслужил всё это?» Он всегда был лишний. Всегда и везде. Лишний, забытый каждым, назойливый и обычный, без изюминки, простой, неправильный, пустой… Мысли из раза в раз приносили такую боль, словно его избивали до потери сознания, в кровь, сдирали кожу и оставляли тихо умирать. Стирали безжалостно с лица земли, но внутри почему-то до сих пор теплилась очень слабая надежда, что когда-нибудь кто-то нарисует его заново… Нарисует его нужным, правильным. Вдруг звон будильника вырвал из мыслей. Лололошка вздрогнул, бегло вытер глаза, посмотрел на время и, тяжело вздохнув, откинулся на спину кресла, уставился в потолок. Собрался в кучу, поднялся, убрал телефон в карман штанов и вышел из небольшого кабинета в тусклый коридор, где тишину прерывал монотонный стук настенных часов. «Пора работать.»***
Нос воротило каждый раз от терпкого и чересчур крепкого запаха табака, перемешанного с гранатом и мятой. Тусклая лампа освещала малую часть кабинета, не сильно затрагивая бесконечные полки с книгами, что тянулись от пола к потолку. Тьма за окном сливалась в единое целое с кабинетом, а царящая внутри тишина угнетала. Снова пробиралась под кожу, впивалась в ноющие кости и ломала, оставляя глубокие трещины. — Как там Люциус? — С деланным безразличием спросил мужчина, потушил сигарету о дно пепельницы и бегло просмотрел очередной документ, пока парень напротив нервно сглотнул, сжал убранные за спину ладони в кулаки, впиваясь ногтями в кожу, и склонил голову в слабом поклоне. — Всё относительно нормально… — Относительно? Острый холод в голосе пустил бешеных мурашек по телу, капля пота медленно стекла по спине, а сердце замерло, боясь оглушить. — Вчера он проводил Дейвисона до ближайшего подъезда рядом с его домом, а после они разошлись. Люциус вернулся за своим мотоциклом и уехал загород. Дрожь с каждым выдавленным словом становилось труднее сдерживать в оковах безразличия и тупого самоконтроля. — Во сколько сегодня у него начинается работа? — Мужчина отложил стопку бумаг в сторону, очертил линию в блокноте, что-то бегло записал, отложил ручку с сторону и, скрестив руки на груди, откинувшись слегка на спину кожаного мягкого кресла и закинув ногу на ногу, перевёл взгляд на парня. Заглянул в самую душу и чуть улыбнулся, чувствуя, как животный страх заменил кровь, лишил рассудка и мыслей. — В девять часов, сэр. Окно вдруг резко распахнулось от пронизывающего насквозь ветра, что взбудоражил тёмно-алые шёлковые шторы. Парень вздрогнул, нервно сглотнул горькую слюну и искоса посмотрел на чертовски спокойного Агния. Бледная кожа под тусклым светом напоминала почти прозрачное полотно, четры лица стали жёстче, а желваки нервно заходили. Неизвестный отблеск в янтарных глазах пугал, обвил прочной и тонкой нитью тело, не оставляя и шанса сдвинуться с места. Сердце остановилось, глаза завлекла пелена слепой неизвестности. «Д-дьявол воплоти…» Агний устало вздохнул, потёр переносицу, выпрямился, поправив ворот рубашки, достал телефон, набрал нужный номер, прислонил к уху и напоследок бросил, не поднимая глаз и лениво махнув кистью руки: — Свободен. Парень бегло откланялся и на ватных ногах потерялся за дверью в утренних сумерках, что просачивались через щели штор. В трубке один за другим тянулись гудки, медленные и тихие, раздражающие. Мужчина сжал крепче телефон, закусил внутреннюю сторону щеки и со вздохом подошёл к окну, приоткрыв шторы и щурясь от восходящего солнца. — По обсуждал меня уже? Что-то как-то быстро сегодня, — раздался наконец в трубке бодрый голос Люциуса вместе с гулом ветра. — Прекращай дерзить, — с деланным спокойствием и ледяным холодом ответил мужчина и тяжело вздохнул, не желая спорить с сыном. — Зачем звонишь-то? — Перешёл без стеснения сразу к делу Люциус и зевнул. Ясное солнце лениво поднималось из-за горизонта, отражаясь тусклыми бликами в алых глазах. — Ты время видел? Когда в детский дом к этому собираешься? Парень лениво глянул на время, закатил глаза и ответил: — Ничего страшного, если я опоздаю… на час, плюс-минус. Меня не уволят в пятый рабочий день, можешь не переживать, если ты вообще это умеешь. — Люциус Де Рос, сколько, мать твою, раз я повторял засунуть свой характер куда подальше, когда ты разговариваешь со мной? — Ледяной тембр невольно пробрал до мозга и костей, пустил по телу бешеных мурашек. — Соскучился по подвалу и старой указке? — Ага, очень, — чуть трусливо пробубнил Люциус, облокотился о мотоцикл и сощурился от рассветного мягкого солнца на горизонте. — Лады, я поехал. Всего хорошего, отец. Он быстро сбросил звонок, убирал телефон в карман, согнулся пополам и судорожно выдохнул. Тонкая грань между паникой и спокойствием стёрлась, развилась на ветру пепелом. Строгость и холод отца давно перестали быть чем-то новым, но из раза в раз будили животный страх. От которого внутренности выполняли цирковое сальто, скручивались в тугой узел и замерзали, дрожь в теле не унималась — лишь усиливалась, а непрошеные слёзы текли по щекам градом, смешиваясь с кровью… Люциус вдруг резко выпрямился, упрямо поднял голову кверху и уверенно крикнул в безграничное небо: — Я не сломаюсь снова! Хер тебе! На короткий миг стало легче. Он выдохнул пар изо рта и полюбовался напоследок красотой того, что ненавидит. Яркие лучи солнца пробивались смело сквозь пелену облаков, касались земли, весело рисовали на снегу причудливые узоры. Серебристая дымка укутывала безграничное голое поле, точно невесомое покрывало. Ранний рассвет прогонял ночную тьму, окрашивал горизонт в пастельные тона. Морозный воздух звенел кристальной чистотой, обжигал щеки. Тишина оглушала. Нет ни звука, кроме редкого потрескивания льда под ногами. Поле напоминало безграничное белое море. Редкие кусты и одинокие деревья торчали из снежного плена, словно острова. На них были видны лишь слабые очертания веток, припорошенных инеем. Всё замерло в больном ожидании неизвестности. Парень улыбнулся и вдохнул полной грудью, чувствуя желанную свободу. Нехотя достал телефон посмотрел на часы, тяжело вздохнул и, надев шлем, сел на мотоцикл, завёл мотор и, не оглядываясь, уехал прочь. Сердце внутри с каждым километром билось медленнее. Он припарковался на привычном месте, прошёл свободно на территорию детского дома и заметил Лололошку на углу, недалеко от входа. Между пальцев была зажата тлеющая сигарета, пустой взгляд беседовал с небом, а вьющиеся волосы с таящими снежинками спадали на глаза. Люциус ускорил шаг, пока на лице вдруг расцвела глупая улыбка. Сердце снова зашлось неизвестной мелодией, от которой сзади распускались крылья, а лёгкость казалась даром. — Нача-а-альник! — Весело протянул он, махнул рукой и, подбежав почти вплотную, остановился. — Доброе утро. Снова курите? Ай-яй, если продолжите, добром это явно не кончится… Лололошка потушил сигарету о кирпич, выбросил в снег, оглядел Люциуса с ног до головы и нахмурился. На лбу появились неглубокие полосы морщин, кончик носа незаметно дёрнулся. — Ты опоздал на полтора часа, — в голосе холод и жгучее недовольство. — Я знаю, — Де Рос улыбнулся шире, убрав руки за спину, и чуть наклонил голову в бок. Как будто кот. — Это всё? — А что ещё я должен сказать? Ло сжал губы в тонкую линию, подошёл на шаг ближе, скрестил руки на груди и, выдохнув в лицо густой пар, ответил: — Не сказать, сделать. А именно, отработать полную смену без перерывов на обед. — Чего?! Ну начальник! Это слишком жестоко! — Весёлость вышибло из головы молотом и оставило лишь возмущение вместе с желанием бороться за несправедливость. — В следующий раз не будешь опаздывать. Пошли, а то не хочу смотреть, как ты валяешься на коленях и мёрзнешь тут из-за жестокости этого мира, — с напыщенным равнодушием бросил Лололошка, убрал покрасневшие руки в карманы и ушёл в сторону входа. Чувствуя, как между ними возрастает новая стена, непробиваемая и толстая, Люциус закусил нижнюю губу до лёгкой боли, вдохнул через нос морозный воздух и уверенно зашагал следом. «Я расколю тебя. Рано или поздно, но я этого добьюсь.» Привычный холл в пастельных оттенках, молодой охранник за столом, длинный коридор, бесчисленные картины, лестница, двери и детские шкафчики с одеждой и игрушками — всё сменялось перед глазами быстро, словно кадры в кино. Лололошка сидел за дальним столом в обнимку со своим блокнотом, где бесконечные таблицы, расчёты и планы, составленные на ближайшую жизнь вплоть до покупки белья. Люциус валялся на покрытом мягким ковром полу в кругу детей и в пол-уха слушал включённый телевизор, в котором крутили новости о звёздах шоу-бизнеса, напоминали о скорых новогодних праздниках, затрагивали невзначай политику, рассказывали с напыщенным восхищением о недавно открывшемся катке в центральном парке… Настенный стук часов с каждым тиком раздражал всё больше и больше. — Скучно-о-о, — с детским возмущением протянула одна из девочек и кинула плюшевую куклу в сторону. — Не хочу больше играть! Хочу на улицу, хочу гулять! — А я в снегу хочу изваляться! — Хочу семью снеговико-ов! — Дядя Люциус, вам самым не скучно?! Шум слишком быстро поднялся, взбудоражил и отрезвил. — А давайте уговорим дядю Ло пойти над каток? — Вдруг, не дав ответить, предложил худощавый мальчик лет десяти с пластырями на руках и лице, короткими волосами в разные стороны и потёртой немного одежде. — Давайте, да! — Подхватили остальные и сорвались с места, точно заведённые игрушки, из-за чего Люциус поднялся и попытался остановить их. — Эй, давайте не будем отвлекать дядю Ло от работы, мелкотня! Эй-эй-эй, пойдёмте лучше мультики посмотрим, или какие у вас там ещё есть развлечения… Ауч, подёргайте меня за волосы тут ещё! Дейвисон поправил очки, дописал что-то в блокноте и опустил взгляд на взбудораженных не хуже щенков ребят, что сверлили его искрящимися глазами. Люциус стоял сзади, скрестив руки на груди, и безнадёжно наблюдал за маленьким митингом. — Дядя Ло, пошли на каток! — Начал мальчик-с-пластырями и слабо вцепился в чужую штанину. — Да, пошли, пожа-алуйста! На тот самый, новый! — Тыкнула девочка-с-мягкой-куклой на телевизор и чуть ли не подпрыгнула на месте. — Там наверняка так весело! Каждый начал кричать на перебой, наваливаясь на парня волной и строя глазки голодных котят. Люциус тихо прыснул со смеху и не думал помогать. — Ладно, ладно, ребят, всё! Уговорили, хорошо, — сдался наконец Лололошка, понимая, что отказывать или спорить дело гиблое, потёр переносицу, закрыл блокнот, наказал всем одеваться теплее, чтобы не простудиться, и невольно заметил, как Люциус расплылся в очередной глупой улыбке до ушей, от которой внутри поднялась лёгкая волна трепета и тепла. Щёки загорели. Ло подошёл к кухонной раковине и брызнул в лицо холодной водой. Послеобеденное солнце, слабое и бледное, золотило искрящийся снег, окрашивало в нежные оттенки лаванды и розового. Бесчисленные гирлянды разноцветных огней отражались в стёклах окон и миллионах глаз, звон колокольчиков терялся в детском смехе и звучащих из динамиков песнях, пахло корицей и горячим шоколадом вперемежку с едва ощутимыми выпивкой и шоколадными сигаретами. Везде царила иллюзия сказки. Неторопливо скользила пожилая пара в неуклюжем, но трогательном танце на льду. В другом углу девочка лет восьми, сосредоточенно выписывая неуверенные восьмёрки, то и дело хваталась за борт катка для равновесия. Подросток в наушниках пытался повторить сложные пируэты из интернета, но попытки оборачивались комичными падениями. Редкие пары, укутанные шарфами, неуклюже, с улыбками на лицах поддерживали друг друга, в стороне, на скамейке, дедушка с внучкой пили горячий шоколад, разговаривали и тихо смеялись, из-за чего горячие капли попадали на одежду. Холодный зимний день тихо угасал вместе с желанием находится здесь, в небольшом потоке людей. Лёд, безупречно гладкий, был отполирован коньками с морозом и завален рыхлым снегом. Лололошка старался уследить за каждым, беспокойно мотал головой из стороны в сторону и кричал напутствия, чтобы каждый следил друг за другом, был аккуратен, не сталкивался с другими людьми… Дети, укутанные в пестрые шарфы, показывали лишь большие пальцы вверх, мелькали рядом и звонко смеялись, играли в догонялки, воображаемый хоккей, изображали популярных фигуристов, падали и рисовали снежных ангелов, которые стирались под острыми коньками. Пар от их дыхания превращался в маленькие облачка. Вокруг катка стояли лавочки, покрытые снегом, и небольшие, украшенные яркими вывесками-огоньками киоски с горячим чаем и сладостями. Легкий мороз щипал щеки, но атмосфера тепла и праздника окутывала всё вокруг, дарила забытое новогоднее чудо, умиротворение и легкую ностальгию. — На, согрейся, — вдруг появился сзади Люциус, остановился рядом и протянул закрытый горячий шоколад. — А, спасибо, — слабо кивнул Ло, обхватил руками стаканчик и снова перевёл взгляд на детей. Де Рос убрал свободную руку в карман пальто, медленно пил какао и бездумно смотрел вдаль. — Переживаешь, что ли, за каждого мелкого? — Тихо спросил он, не поворачиваясь. — Ещё бы, — чуть потупив взгляд, ответил Дейвисон, снял крышку и сделал первый глоток. Жгучее тепло растеклось по телу, словно мёд, унесло в далёкое прошлое и не хотело возвращать. — Они всё-таки мне как семья. Хоть и ненастоящая. — Чем же настоящая не угодила? — Со смешком спросил Люциус и искоса наблюдал за реакцией, стараясь считать эмоции, как обычно делал отец. — Сейчас это уже не важно. Всё осталось в прошлом, а я… я не любитель жить тем, что давно прошло, — Ло запнулся, нахмурился и сильнее сжал стаканчик, из-за чего горячий шоколад стал вытекать и попадать на пальцы. — Вот и правильно, — Люциус достал из кармана салфетку, забрал чужую сладость, поставил вместе со своим на землю и вытер почти засохшие капли с ледяных пальцев. — Всегда надо жить настоящим, это всегда легче. — Кстати, почему ты не катаешься? Я думал, ты сейчас детям такой мастер-класс устроишь, что все старики попадают с лавочек, — теперь стал наступать с вопросами Дейвисон, выгнул одну бровь и искоса поглядывал на детей. Чужой внезапный жест демонстративно проигнорировал, старался держаться отстранённо, снова выстраивая между ними невидимую стену. Хотя внутри тускло искрилось наслаждение, глухая радость. — Так вот какого ты обо мне мнения… Что ж, увы и ах, я не любитель катания на коньках. Как только встану на лёд, то сразу превращаюсь в корову в балетной пачке и даже сантиметр проехать не могу. — В твоём случае, не корова, а бык тогда уж, — с лёгкой улыбкой сказал Ло, слабо выдернул ладонь из чужих, когда касания стали болезненно-невыносимыми, убрал руки в карманы и отвёл взгляд. — Я тоже не умею кататься, хотя, по рассказам некоторых, очень хотел научиться в детстве… Тишина аккуратно накрыла обоих тонкой вуалью спокойствия. Сердца медленно бились в унисон, задыхались от морозного холода и трепета. Мир вокруг стал затихать… — Может, попробуем вместе прокатиться? — Вдруг предложил Люциус, повернулся к парню и упёрся локтем о металлическую преграду с сеткой сверху. — Ты головой ударился? — Лололошка посмотрел в ответ с недоверием, чуть отстранился назад, не в силах поверить, что кто-то захотел помочь ему кататься на коньках. Сделать шаг к глупой и наивной детской мечте, что затерялась давно в глубинах тьмы… — Может быть, тебе судить. Но, если серьёзно, то давай попробуем. Не надевая сами коньки, хотя бы в ботинках, ну? Это, сто пудово, не так сложно! Вон, видишь? — Не отступая, Люциус тыкнул пальцем куда-то вглубь катка. — Чем мы хуже тех стариков, а? — Действительно, два молодых мужика попрутся на лёд в ботинках, без коньков, и будут затмевать сердца всех своими падениями… — Не нуди, а соглашайся давай! — С легко скрываемым раздражением перебил Люциус и протянул ладонь с покрасневшими кончиками пальцев. Дейвисон долго думал, ненароком снова уплывая в детство, нервно кусал губы и метался, будто голодный зверь, меж двух огней: желанием и страхом. — Насчёт падений ничего обещать не могу, но это всяко лучше, чем стоять и мёрзнуть, ну? Так хотя бы низка вероятность, что мы оба превратимся в ледышку, — изнывал от нетерпения Де Рос, и напоминал сейчас девочку-с-мягкой-куклой, которая однажды не дождалась своей очереди в воображаемом магазине и закатила скандал. Ло слабо улыбнулся уголками губ, вдохнул морозный воздух, выпрямился и несмело положил ладонь в чужую, чувствуя себя сумасшедшим. Лёд был предательски хрупким и скользким даже под подошвой ботинок. Он чувствовал, как щёки пылали то ли от мороза, то ли он жгучих и забытый эмоций, что расцвели лилией внутри. Люциус ступал впереди неуклюже, без былой уверенности, но не отпускал руку, с каждым шагом лишь крепче переплетая их пальцы между собой. Тишина звенела громче музыки, а чужое дыхание заглушало весь мир, который сузился до крохотной точки. Хотелось раствориться в столь незначительном и простом моменте. В котором он снова чувствует себя по-настоящему нужным, правильным, особенным… — Держись за меня, — прошептал Люциус, развернулся к нему лицом и чуть притянул к себе, неуверенно, слабо, давая шанс отстраниться. Ло колебался, анализировал, боялся обжечься. Но, сглотнув с трудом тугой ком в горле, сделал неуверенный шаг вперёд и крепко схватился за чужое пальто, невольно прижавшись ближе. Так, что можно было почувствовать бешеный ритм их сердец. Так, что внутренности скрутились и начали замерзать, а стенки живота стала слабо щекотать мёртвая бабочка. Тело больно свело от резко нахлынувших эмоций, ярких, словно фейерверки, и забытых, мышцы в который раз медленно начали стирать невидимым ластиком, но Люциус аккуратно приобнял ниже плеч, переплёл их пальцы и утянул поневоле в неуклюжий танец среди мерцающих огней и редких незнакомцев, что кидали косые взгляды в спины. Говорить было не о чем. На душе слишком легко и хорошо, чтобы болтать или думать. Ему всё равно, как они выглядели для других. Всё равно, что шептали, что думали. Он захотел заново утонуть в забытом счастье, вцепиться в него когтями и не отпускать, оставить рядом, жадно вдыхая терпкий аромат газировки и сигарет… Вдруг в них врезался мальчик-с-пластырями, упал и, потирая заднее место, поднял голову. Люциус опустил взгляд и зло нахмурился. Внутри разгорелся сам собой пожар раздражения. — Так, всё, ладно, пора уже домой. Что-то мы все загулялись, — оборвал и окончательно разбил вдребезги воцарившуюся идиллию Лололошка, чересчур резко отстранился, прочистив горло, подозвал детей к себе, пересчитал каждого по несколько раз и вскоре зашагал к выходу, чувствуя, как щёки с новой силой начали гореть, а взгляд алых глаз, пронизывающий насквозь и лишённый стыда, прожигал в затылке дыру. «На этом стоит закончить наш вечер.»***
Парень достал спрайт, закрыл холодильник, ушёл в широкую гостиную, соединённую с минималистичной кухней, сел на диван, взял блокнот с ручкой, открыл закладкой-лентой пустую страницу и, отбросив колпачок в сторону, снова стал перекладывать бессвязный, не утихающий поток мыслей на бумагу: «Любви никогда не существовала для меня. Тем более с первого взгляда. Это бред. Невозможно зацепится за кого-то одного лишь увидев. Абсурд. Нужна информация, нужны факты из жизни, разговоры о неважном. Нужно изучить досконально «любимого» человека, залезть под кожу, нащупать и узнать то, что никогда не будут знать другие. Нужна информация, эта чёртова информация. Любви с первого взгляда не существует, нет, никогда не существовало… Он не умеет кататься на коньках. Так же, как и я. Сначала уговорил меня
Примечания:
Очень жду тебя в своём телеграмм канале со спойлерами, опросами и другими плюшками(там правда очень интересно и комфортно:DD)🙏🙏 https://t.me/lazy_writer2
