Глава 3. И с горки вниз
28 марта 2025 г., 00:06
***
Кабинет пропах мятными сигаретами и едким ароматом цитрусовых, в котором отдалённо проскальзывала хвоя. Высокие стеллажи, наполненные неимоверным количеством книг, терялись во мраке над головой; бумага тихо шелестела под пальцами на рабочем столе; ветер волком завывал за окном, пока на стекле узорами инея разрастался лес. Мужчина чёрным маркером зачеркнул цифру восемь в бумажном календаре, отложил всё лишнее в сторону, скрестил руки в замок перед собой, подпёр им подбородок и исподлобья посмотрел на стоящего перед ним сына. — Прошло больше недели, Люциус. Когда будут достойные результаты? Или я просто так тебя кормлю и даю крышу над головой? — Каких результатов ты конкретно ждёшь от меня спустя только неделю? — Огрызнулся в ответ Люциус, чувствуя, как по телу изнутри расплывается волна дикого жара. — Всю биографию до пятого колена его родственника? Или полную историю его болезней, начиная с того, как он был в утробе? Или… — Я хочу достойные результаты от того, кто следит за нашими жертвами девять лет. Хочу видеть хорошо выполняемую работу. Слаженную, без задержек и твоих выкидов с отговоркой «я не хочу» или «я не буду». Я хочу, чтобы ты отключил свои чёртовы эмоции, доверился холодному разуму, если он у тебя всё-таки есть… — Слишком много желаний, отец, а праздников всего несколько в году, — едко, с привычным ядом в голосе ответил Люциус, скрестил руки на груди, стиснув ладонями плечи, и отвернулся. Внутренности скрутило в тугой узел, страх медленно обвил щупальцами горло, но непоколебимая гордость пока была сильнее. — Если думаешь, что я настолько плох, то доверил бы эту историю Ивлису. Он же твой любимчик! Правильно воспитанный сын, выполняющий всё как надо без пререканий и лишней мороки. Просто золото, а не ребёнок и верный, как уличная псина, правда? Доверяй ему, а меня оставь в покое и дай насладиться хоть какой-то жизнью, пока есть шанс и время! Я… — Не дерзи, а внимательно слушай, — в миг отрезал Агний, поднялся с тихо скрипнувшего кресла, поправил рубашку и подошёл к парню почти вплотную. Скрестил руки сзади и грозовой тучей навис сверху, открыто демонстрируя власть и высокий рост. Люциус бесшумно, но с большим трудом сглотнул вставивший поперёк горла ком, поднял голову, нахмурил брови и стал со всеми имеющимися крупицами терпения ждать. Молчание обжигало хуже холода в медных глазах, но он терпел. Держался до талого, пока отец не схватил мёртвой хваткой за волосы и не притянул к себе. — Я устал давать тебе подачки, Люциус. Устал терпеть твоё хамство, устал тешить твоё самолюбие. Либо через два дня на моём столе лежит папка с информацией насчёт этого ублюдка, либо на две недели ты отправляешься на «каникулы» с Ивлисом. — А ты заставь. От звука собственного голоса Люциус вздрогнул — слова вырвались быстрее, чем он успел подумать, против воли. Мускулы заныли от едва сдерживаемого напряжения; он уже готов был сорваться с места, но каким-то образом заставил себя стоять. Попытался расслабиться, однако в висках громко стучала кровь. Удар, и шея противно хрустнула. Щёку обожгло огнём — наверняка остались красный след и едва заметные белые полосы от колец на пальцах. — Убирайся с глаз моих, пока есть возможность. — С удовольствием, — напоследок выплюнул Люциус и на ватных ногах вышел из кабинета. Но дверью не хлопнул. Пересёк быстро длинный коридор, забежал в ванную, вцепился мёртвой хваткой в раковину и сделал долгий, медленный вдох, затем выдох. Не помогло. Лёгкие словно наполнились острыми осколками льда, которые обжигали нутро и пронзали, резали беспощадно и насквозь. Прошла целая вечность, пока к нему вернулся голос, и он хрипло выдавил: — Ублюдок. К горлу вдруг подступила тошнота. Люциус вспомнил, как Ивлис убирал без промедлений, бесчувственно и без ошибок трупы, но сам почти никогда не убивал. Для этого отец держал других людей. На миг Люциуса обуял такой ужас, что перехватило дух, но следом нахлынула слепая, безудержная ярость. Он открыл кран, набрал в сложенные лодочкой ладони холодную воду и брызнул себе в лицо. Поднял глаза и исподлобья медленно оглядел себя. С оценкой и холодом. Кончики волос намокли и прилипли ко лбу, щёки горели огнём, а губы были сомкнуты в тонкую белую нить. Люциус снял с запястья резинку и завязал волосы в небрежную косу, расчесал пальцами чёлку и вытер лицо полотенцем до боли. Тело на секунду пробила колкая дрожь, но ему было всё равно — внутри нестерпимо горел огонь ярости. Нестерпимый и жуткий, напоминающий отцовский. Люциус сплюнул накопившуюся слюну в раковину, вытер лицо ладонями, стряхнул с них капли воды, сжал до колкой боли кулаки и бросился быстрым шагом прочь, отчаянно желая оказаться на улице, содрать с шеи цепкие оковы, сесть на мотоцикл без шлема, сорваться с места и с трудом, но задышать полной грудью хотя бы на час.***
Сердце, бешеное и пылающее огнём, сломало одно ребро. Пот стекал по телу холодным водопадом. Ссадины на руках жгло, кололо ядовитыми иглами. Щёки пылали. Из заспанных глаз текли солёные слёзы. Он выбежал в подъезд, с трудом открыл тяжёлую металлическую дверь и, спотыкаясь, рванул со всех ног прочь, куда глаза глядят. Не разбирал дороги, чувствовал, как домашние тапки чуть ли не слетали с ног, ломал ранний тонкий лёд на лужах и терялся среди длинных, грязных дорог. Бежал и не оглядывался, хотел забыть навсегда дорогу в родной дом, но не мог; запрещал себе думать о матери и отчиме, но не мог. Спотыкался, падал на холодный асфальт, разодрав колени и ладони в кровь, и в один момент чуть пришёл в себя, найдя тонкую, как один волос, нить с реальным миром. Но эмоции снова накрыли с головой. Липкий страх, жгучая ненависть, тупое разочарование и тихая злость… и всё смешалось с бездонной пустотой внутри. Бесконечной и чёрной, как ночное небо в зимнюю ночь. Страшной, как пьяная, пахнущая перегаром, водкой и дешёвыми духами или дезодорантом мать. Как день без еды с единственным глотком воды. Как очередной новый мужчина с бутылкой в руках и размытым пятном вместо лица. Как… Тело трясло в лёгких судорогах, от которых сводило внутренности, перетягивало толстой верёвкой руки и ноги. Он упёрся ладонями в асфальт и долго смотрел перед собой невидящими глазами. Водопад слёз не прекращался, наоборот: усиливался и превращал лицо в маленькое озеро с двумя чёрными кратерами вместо глаз. К горлу подступила горькая тошнота. Он вытер горячие слёзы с глаз изодранной в кровь рукой, из-за чего не засохшие капли прилипли на ресницы, брови и лицо, на четвереньках подполз к стене незнакомого, размытого дома, впился ногтями в асфальт и выблевал через секунду мизерный обед. Тело будто пронзило током, раны и опустевшие внутренности заныли с новой силой, слёзы потекли вновь, а грязь и камни неприятно проникали под кожу. На секунду он сумел присесть и облокотиться о холодный бетон сзади, но тут же через оглушающий белый шум в ушах смог расслышать чьи-то голоса со стороны. Адреналин и дикий страх вместе с ветром заставили подняться и залезть под небольшое углубление, предназначенное для кошек в подвале, внизу балкона первого этажа. Он вжался в угол, мечтая слиться с бетоном и случайно рассыпанным сухим кормом в разбросанных мисках, прижал колени к груди, обхватил их руками и стал слушать. Затаил дыхание, перестал дышать, остановил силой сердце и наступил ногой на оголенные нервы, лишь бы остаться незамеченным; лишь бы спрятаться от всего мира и своей матери; лишь бы… Пара незнакомцев, укутанные в тёплые шарфы и пуховые куртки, прошли мимо, беседуя о чём-то и не замечая ничего вокруг. Скрылись где-то впереди, среди сизого тумана, что после дождя стал опускаться на город. И всё. Они ушли так легко и просто, растворились слишком быстро, не заметили грязь под ногами… Он хотел сделать так же, но не мог. Хотел убежать на другой конец света, но не мог. Хотел сбросить слишком крепкие и тяжёлые оковы, но не мог. Не мог, не мог, не мог… Жалкие желания заставили его сердце затрещать, как разбившаяся в коридоре любимая мамина ваза. Он застыл, прижал пальцы ко рту и, зажмурившись, со всей оставшейся силой ударил кулаком себе в бок. Раскалённая до бела вспышка боли уничтожила все безрассудные мысли и детские мечты и отняла последние крупицы воздуха, заставила его задыхаться. Он не мог лгать, но ему все равно приходилось. Это был единственный способ остаться в живых, единственный способ не встретиться с могилой раньше положенного, единственный способ пробиться в реальный мир. То, что происходило с ним месяц за месяцем, год за годом, было просто платой за то, что он родился однажды. Возлагать вину на кого-то значило порождать обиду, а обида только сломила бы его окончательно. Никуда не спрятаться, оставалось только пройти через всё… Во рту снова почувствовался противный привкус желчи. Пустой желудок взбунтовался, тело пробили судороги от внезапного безжалостно холодного ветра. Парень сильнее вжался в бетонную стену, уперевшись мокрой макушкой в низкий потолок-пол сверху, упёрся израненной рукой в асфальт, склонил голову на бок и прокашлялся, чувствуя, как готов был выплюнуть все внутренности наружу. Разодранные и открытые из-за шорт колени начали ныть, раны и тёмно-синие с переливами фиолетового синяки пульсировать, а мир перед глазами рябить, затухать и вспыхивать снова, расплываться бессвязными и мутными пятнами… Бывали дни и хуже. Бывали дни и лучше. Но сейчас он думал, что в следующий раз лучше позволит себе подставить голову под стеклянную бутылку из-под пива... Со стороны вдруг послышался тихий вскрик. Он поднял резко, отчего в глазах на секунду потемнело, голову и посмотрел на незнакомца с зажатой в руках пачкой корма для кошек. Смотрел мучительно долго и пристально и запоздало понял, что парень напротив похож на его отражение по ту сторону в разбитом зеркале. Более светлые и чистые волосы, ясные и большие глаза цвета неба, россыпь заметных веснушек, выглаженная одежда… Идеальный ребёнок. Без изъянов и пороков, шрамов и рубцов. Правильный мальчик. С по-настоящему яркими и добрыми голубыми глазами. Вдруг незнакомец отмер и стал что-то говорить и нервно жестикулировать. Пухлые губы шевелились, но он ничего не понимал, ни единого слова. Внутренности снова скрутило в тугой узел, жгучая боль прошлась по телу разрядом тока, к горлу подступил вязкий ком. Он чувствовал, как спотыкается, путается в собственных ногах и срывается вниз, в самую бездну, по краю которой ходил с рождения. Летит вниз мучительно долго, с закрытыми глазами отдаёт послушно себя тьме, пока…***
…Ло чересчур резко открыл глаза и подорвался с места, чуть не уронив сзади кресло. В глазах на долю секунды потемнело, но он быстро заморгал и замотал головой. Пару раз ударил себя по щеке, поднял голову и бегло огляделся по сторонам, словно преступник. Выключенный компьютер, бесчисленное количество бумаг, карандаши, ручки, растения на подоконнике, зашторенное окно, пустой кулер и ведро под столом — всё привычное и родное, стоящее на своих местах, как и положено. Ло судорожно выдохнул, пододвинул кресло и опустился на него. Уставился в потолок и вдруг запоздало осознал, что крепко сжимает в ладони сделанную из глины фигурку змеи. Он с трудом разжал ладонь и бездумно уставился теперь на поделку, сразу выявив недостатки и прорехи. Рассматривал мучительно долго и внимательно, ругал ребёнка, который подарил фигурку, в голове и так же со всей силы давал себе подзатыльники. Плыл по мутному течению, пока на телефоне не протрезвел будильник. «Началось в колхозе утро…» Ло выключил его только спустя долгую минуту, поднялся на ватные ноги, размял спину, подхватил с тумбочки около двери пачку сигарет и ключи, снял с вешалки багровое пальто и вышел из кабинета, закрыв его. Прошёл широкую детскую с разбросанными игрушками и хаотично расставленными стульями, бегло проверил небольшие шкафчики в коридоре, вышел на лестничную клетку и на ватных ногах спустился вниз. Выйдя на улицу, он накинул пальто на плечи, прошёл вдоль стены, завернул за угол и, нащупав зажигалку в кармане, уставился на несколько минут на резвящихся детей на внутреннем заснеженном дворе. Они играли в снежки, несмотря на то что снег был недостаточно мокрым и рассыпался в руках, делали снежных ангелов, прятались в сугробах и не обращали внимания на холодный ветер и плохо спрятанную под белым одеялом грязь. Они по-настоящему наслаждались суровой зимой, радовались редким лучам солнца и старались завлечь в игры охранника, на что тот несильно сопротивлялся и включался в игры. Лололошка наблюдал за ними слишком долго, пока губы не начали болеть от улыбки. Время будто бы остановилось на несколько коротких мгновений, в которых для него не осталось ничего, кроме того самого хрупкого, запретного счастья и желанного покоя с тихим шумом леса. Вздохнув полной грудью морозный и отрезвляющий воздух, он крепче сжал пачку сигарет с зажигалкой и ушёл в сторону выхода за ворота. Нажал на кнопку, закрыл осторожно решётчатую дверь, прошёл чуть вперёд и останавливаться у одинокого фонарного столба, где зажал меж губ сигарету, прикрыл её одной рукой, а второй поджёг кончик. Сделал слабую затяжку, чувствуя, как горло несильно обжигает горечью, которая вскоре становится едва ощутимой, и облокотился о столб. По телу пробежала волна мурашек, мороз пробрался под кожу и сжал крепко в ледяных объятиях, медленно подкрался к сердцу с ядовитыми иглами вместо пальцев, парализовал, не давая и шанса на побег. Он давно смирился со своей ненавистью к суровой зиме. Смирился с грязным и пушистым белым снегом, собачьим холодом и вечной тьмой с утра до ночи. Смирился с больными воспоминаниями, что ожогами покрывали всё тело. Но не мог забыть взгляд голубых глаз — слишком ясный и добрый для столь жестокого и бесчувственного мира. Сердце больно ёкнуло, а пальцы свело судорогой. Выдохнув едкий дым, Ло поднял голову к небу и стал молиться несуществующим богам, лишь бы потерять возможность думать хотя бы в эту минуту и попробовать насладиться тишиной и воем ветра. Шептал одними губами в немой молитве до тех пор, пока со стороны не послышался рёв мотоцикла, а сигарета не до тлела до фильтра и больно обожгла губы. Он тихо сматерился, затоптал брошенный под ноги бычок и поднял голову, встретившись с алыми глазами слишком быстро и неожиданно. Все мысли покинули голову, тело расслабилось, а холод отступил на второй план, уступив место мягкому и согревающему теплу. — Весело здоровье губить, начальник? — С натянутой на лицо улыбкой спросил Люциус и по-птичьи склонил голову на бок. — Очень, — ответил Ло и убрал руки в карманы, пока на их кончиках не появился иней. — Ничему вас жизнь не учит… — Она никогда и не пыталась. На долю секунды наступила приятная тишина. Холод хоть и обжигал, но не так сильно, как несколько минут назад, ветер чересчур грубо и сердито игрался с их волосами, а голова окончательно опустела. Ни надоедливых, истерично кричащих в каждом углу мыслей, ни размытых больных воспоминаний — ничего, что из раза в раз отравляло его и заставляло сделать ещё один шаг к могиле. — Какие планы на сегодня? — Спросил наконец Люциус, тоже убрав руки в карманы и вжал голову в плечи, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Ло перевёл на него мутный взгляд, с долгую минуту смотрел будто бы сквозь, а после стал ощупывать карманы в поисках блокнота с ручкой или телефона. — Да твою ж мать, — ругнулся он под нос, обхватил одной рукой сзади шею, а другой ткнул большим пальцем назад, себе за спину. — Я всё в кабинете оставил: и телефон, и блокнот. А так я не особо помню, что сегодня делать надо… Пошли зайдём, заодно погреемся и детей проверим. А то Марк, охранник, там с ума сходит, наверное… ну, или же резвится вместе с ними. — Да, конечно. Люциус кинул быстрый взгляд на мотоцикл и пушистый снег, смешанный с грязью и машинным маслом, несколько секунд постоял на месте, после чего, вдохнув полной грудью морозный воздух, послушно последовал за Ло, пока щека слабо запульсировала от боли. Они быстро миновали двор, прошли пустой пост охраны, не забыв у входа постучать ботинками о ковёр и сбросить быстро растаявший снег, поднялись по лестнице на нужный этаж, прошли коридор с детскими шкафчиками и, не успели войти в большую комнату, как толпа красных от холода детей накрыла их волной. Неразборчивые крики переходили чуть ли не в слёзы вперемежку с бесконечными вопросами, где был каждый их них и почему они оставили их вместе с охранником. — Ребята, тише-тише, угомонитесь, эй! — Ло старался прервать их гомон, но маленькие руки лишь отчаянно впивались в его одежду, не желая отпускать. Тело вдруг перестало слушаться, крики сменились белым шумом, мир перед глазами поплыл кораблём вдаль. Как в детстве. Ноги сделались из ваты, а хоть и небольшая, но толпа давила, заставляла вжиматься в пол. Детские руки, впившиеся в одежду, медленно пробирались под кожу и стали напоминать острые клешни. Прикрыв глаза, Ло старался нащупать руками хоть какую-нибудь опору и наткнулся на чужое плечо, после чего ноги подкосились и тело окончательно ослабло. Дети навалились бы без промедлений сверху, если бы Люциус не подхватил быстро парня, помогая упереться на плечо, и не крикнул чересчур громко и резко — так, что не ожидал никто: — А ну заткнулись все! Тихо, мать вашу! Наступила блаженная тишина. Белый шум в голове постепенно оседал, мир приобретал привычный свет, но пока без звуков и голосов, а тяжесть и убийственный напор вовсе исчез. Ло взялся за голову и отпрянул от парня, неразборчиво поблагодарив за помощь, потёр переносицу, сделал глубокий и короткий вдох-выдох, выпрямился и, поправив очки, огляделся. Дети замерли недалеко от прохода в большую комнату, словно вкопанные статуи ангелов, с испуганными большими глазами и сжатыми в тонкие белые нити губами. — Ребята, вы… — П-простите, дядя Ло! — Перебила одна из зажатых в углу девочка, выйдя чуть вперёд и крепко, до белизны в костяшках, сжимая в руках плюшевого зайца. — Мы… мы не хотели делать вам б-больно! Дейвисон непонимающе посмотрел сначала на неё, потом на Люциуса, на что тот лишь пожал плечами, убрал руки в карманы штанов и заглянул в глаза, изогнув одну бровь: — Тебе стало плохо. Я что, буду врать детям? Ло чуть нахмурился, потёр виски, хотел задать логичный вопрос — «Что за чушь ты им сказал?», — но, видя, как дети расступились, вздохнул и прошёл в большую комнату. Свернул в свой кабинет, оставил дверь приоткрытой, чтобы Люциус смог пройти, порылся на рабочем столе, нашёл блокнот, открыл его на нужной странице и, вытащив ручку, пробежался глазами по строчкам. Люциус остановился в проёме, скрестил руки на груди и облокотился о дверной косяк. Алые глаза бессовестно рассматривали парня напротив, отчего сердце больно кололо, а холодный разум бил тревогу об очередном потере контроля над эмоциями. — А, точно, — Лололошка прижал ладонь ко лбу, спрятал блокнот с ручкой в карман пальто и перевёл взгляд на окно. — Сегодня я хотел съездить в магазин со всем чем только можно на окраине города, а то продукты скоро закончатся. Кое-что я, конечно, заказал, но не мешало бы съездить самому… — Тогда поехали, — перебил Люциус, наклонил голову в бок и улыбнулся. — Я как раз помогу с покупками, да и вместе веселее, нежели одному, верно? Ло, мучительно долго гипнотизируя закрытое за шторами окно, вскоре посмотрел искоса на парня, открыл было рот и тут же его прикрыл ладонью. Помолчал с минуту-другую, после чего вздохнул, потёр переносицу и кивнул. — Подожди тогда на улице, я позвоню дяде на всякий случай и попрошу приехать, — сказал он и потянулся к лежащему на зарядке телефону. — Дяде?.. — Перепросил вдруг Люциус и тупо уставился на парня. — Дядя Баст, брат моей матери, — без подробностей ответил Ло, прижал к уху телефон и отвернулся, небрежным жестом отпуская парня на улицу, на что тот недолго постоял в дверях, не выдержал, стиснул до противного скрежета зубы меж собой и ушёл прочь, растолкнув собравшихся по кучкам детей и кинув что-то напоследок охраннику. Спустя минут через пять, Лололошка вышел из-за ворот, осторожно закрыл решетчатую дверь и подошёл к стоящему у мотоцикла Люциусу, который крутил в руках шлем и старался унять внезапное раздражение, прийти в себя и отключить хотя бы часть эмоций, как того хочет ещё с детства отец. — Дядя приедет к вечеру, за детьми присмотрит Марк. Времени хоть и много, но, как по мне, чем быстрее начнём, тем быстрее закончим. Люциус сделал глубокий вдох-выдох, чувствуя, как холод слегка отрезвил горячую голову, поднял на парня невидящий взгляд, поджал губы и протянул шлем. — Ты прав, поехали, — ответил он и разместился поудобнее на мотоцикле, уперевшись одной ногой в землю, а другой — на небольшой выступ слева. Немо пригласил сесть следом и сполна насладиться предстоящей поездкой, но Ло продолжал стоять, как вкопанный, и пялиться на шлем в онемевших руках. — Если будешь гипнотизировать его, то он не сядет тебе на голову, — с ядовитым сарказмом поторопил его Люциус и упёрся в руль. — А твой шлем где? — С внезапным холодом и сталью в голосе спросил Лололошка и уставился на него хмурым взглядом. — У тебя в руках, — непринуждённо ответил Де Рос и скептически выгнул одну бровь. — Он у меня один, второго не дано. — Тогда поехали на автобусе, — сказал Ло и протянул шлем обратно. — С чего это вдруг? На мотоцикле в тысячу раз быстрее, начальник. Сам же сказал, чем быстрее начнём… — Я лучше поеду и потрачу время на автобусе, чем доверюсь тому, кто ездит без шлема и другой защиты на мотоцикле, — отрезал, как будто топором, Дейвисон, отчего Люциус закрыл рот и тупо уставился на него. Нависшая между ними тишина слишком громко зазвенела в ушах, словно камертон, настроенный на фальшивую ноту. Они смотрели друг на друга, и никто не мог отвести взгляда. Слова, которые хотелось сказать, застряли где-то в горле, превратившись в вязкий ком. Казалось, улица внезапно уменьшилась в размерах, сжала их в раскалённые тиски молчания. Напряжение, читающееся во взглядах обоих, нарастало, пока не стало почти физической болью, сжирающей без промедлений изнутри. Тишина давила, высасывала кислород, оставляя лишь тягостное предчувствие чего-то неизбежного. Люциус первый не выдержал «гляделки» и отвёл взгляд на руль мотоцикла, на который вскоре, спустя растянувшуюся в вечность минуту, опустил шлем и сам поднялся с сиденья. Убрал руки в карманы и посмотрел на Ло снова, пытаясь найти в пустых глазах искры победы и злорадства. Не получилось. Дейвисон в ответ на хмурый взгляд лишь благодарно и слабо улыбнулся, кивнул подбородком вправо, развернулся и пошёл в сторону остановки, пока Люциус послушно плёлся сзади, сжимал до боли ключи от мотоцикла и отгонял внезапно нахлынувшие больные воспоминания об аварии и окровавленном теле дяди, во лбу которого торчал внушительный осколок стекла, а лицо залило тёмно-алой кровью. Они приехали спустя полчаса, вышли из опустевшего ещё на половине пути автобуса, бегло огляделись по сторонам и наконец-таки вошли во внутрь огромного здания с яркой, режущий глаза оранжевой вывеской «Всё для людей и нелюдей!», и тут же столкнулись с ароматом свежеиспеченного хлеба, который смешивался с терпким запахом экзотических специй. Пройдя мимо касс самообслуживания, слева Ло нашёл ряды продуктов питания, от фермерских сыров до органических, выращенных профессионалами овощей, и отдельный оазис садовой тематики: живые растения, бесчисленные и одинаковые семена, лейки, земля и другие мечты каждого садовода. Справа, словно переносясь в другое измерение, он заметил царство технологий: новейшие гаджеты, от смартфонов до домашних роботов, телевизоры, оборудование для геймеров и многое другое, что плавно перетекало в мебель: мягкие и широкие диваны, массивные столы, стильные лампы — всё на любой вкус и цвет. Ло достал список покупок, бегло пробежался по нему глазами, снова огляделся на сторонам, взял неподалёку тележку и потащил Люциуса в сторону продуктов, решая оставить покупку мебели на другой раз. Людей было не слишком много: каждый встречный, укутавшись в тёплые шарфы и шапки, словно сонная муха, блуждал среди продуктовых полок, а работники летали в облаках. — Кстати, а можешь побольше рассказать о своём дяде? — Спросил Люциус, опёрся на телегу, наклонил голову в бок и посмотрел на бубнящего себе что-то под нос Ло. — А что ты хочешь узнать? — Ответил тот, не отрывая взгляд от списка и теребя в пальцах ручку. — Что тебе не жалко рассказать. — Какая мне от этого выгода? Лололошка наконец отлипнул от бумажки, убрал ручку за ухо и указал в сторону гигиены и моющих средств. — Я думал, мы с вами просто знакомимся ближе, как коллеги, а не ищем выгоду, как заклятые враги, — парировал Люциус и послушно последовал за ним, искоса оглядываясь по сторонам. — Ты слишком любопытен. И наивен. — Не могу отрицать. Они остановились напротив разных порошков и кухонных средств. Ло присел на корточки и стал искать среди бесчисленных упаковок нужное. — Не расскажешь? — Люциус по-птичьи склонил голову на бок и внимательно наблюдал за каждым движением. Молчание тянулось мучительно долго, медленно. Де Рос уже успел проклясть всё и вся на чём только свет стоит, — и время, и сонных прохожих, и чистящие средства, и противную тишину, — пока Ло не привлёк заново его внимание: поднялся, сложил найденное в телегу и двинулся вперёд, начав в привычном, нейтральном тоне: — Дядя Баст создал этот детский дом для себя и утешения собственной совести ещё в молодости, когда только поступил в универ и отучился на первом курсе до декабря. Сначала его идею никто не поддержал, но после с деньгами помог брат моего отца, ну и дальше дела пошли относительно в гору. Вместо того, чтобы сдавать детей от пяти до тринадцати лет в привычные детские дома с порой просто отвратительными условиями, родители стали оставлять их в доме дяди Баста. Здесь дети могут по-настоящему почувствовать себя свободными и делать всё, что захотят, в отличие от других детских… приютов. В прямом смысле этого слова, кстати. Тележка заметно наполнилась, когда они подошли к отделу замороженных и молочных продуктов. Ло сверялся бегло со списком, вычёркивал то, что уже взял, и выискивал на полках другое. — Вроде как всё шло хорошо, но потом на дядю подали в суд за ложное обвинение в педофилии. К счастью, он смог выкрутиться, но минувшее дело по итогу сильно ударило по репутации, из-за чего детей стало приходить всё меньше и меньше. Дядя Баст хоть и не сдавался, но со временем опускал медленно руки, пока в начале двадцатых не выпустил последнего ребёнка в реальный мир, а сам не отошёл от дел на ближайшие лет десять. А там уже отдал этот детский дом мне, уехал за город, но обещал помогать в случае чего. Достаточно, чтобы удовлетворить твоё любопытство, Грейс? Люциус отчего-то вздрогнул, услышав фальшивую фамилию, и уставился на Ло исподлобья. Сердце забилось быстрее, словно в груди вспорхнула испуганная птица, дыхание спёрло, а мир вокруг потерял четкость очертаний. В животе внутренности завязались в тугой узел, ладони предательски вспотели, а к горлу подступила необъяснимая сухость. Он сжал губы в тонкую белую нить и кивнул. Если Ло и заподозрил неладное, но виду не подал — продолжал отыгрывать нейтрального слушателя, который на пару мгновений превратился в главного героя, автора на переднем плане. — Ладно, осталось только… — он вычеркнул замороженную рыбу из списка, пробежался глазами по всем чёрточкам и вскоре убрал лист в карман, — осталось только что-нибудь сладкого прихватить и можно двигаться домой. Пойдём, — он развернулся и поманил Люциуса рукой. И тот послушно засеменил следом и покатил наполненную телегу, смотря в спину, зачёркивая чёрным маркером в голове одни из давних догадок и вставляя вместо них новую — важную или нет? — информацию. Прямо с уст жертвы, как и хотел отец. Даже несмотря на то, что этого будет недостаточно. Сердце больно ёкнуло. Люциус сглотнул с трудом горькую слюну, остановился вместе с Ло у полки со сладостями и вдруг снова встретился с его голубыми глазами. Кончики губ растянулись сами по себе в слабой улыбке, а ещё один осколок льда внутри оторвался от айсберга и начал таять. И в этот момент время замерло, и не осталось в мире ничего, кроме чужих глаз и его глупой улыбки. «Хочу узнать его получше… но не для отца, нет. Для себя. Только, позволит ли он мне?»***
Люциус взял из холодильника пачку апельсинового сока, спрятал во внутреннем кармане кофты, оглядел кухню, к которой была присоединена гостиная — обширная, с плазмой и мягким чёрным ковром по середине, выполненная в минималистичном, тошнотворном стиле с резкими переходами тёмных и бежевых оттенков, — из-за угла выглянул лестницу на второй этаж, вслушался в тишину. Тяжело вздохнул и проскользнул в прихожую, а затем тихо вышел в длинный коридор, оснащённый тусклой жёлто-оранжевой лампой и тьмой. Пахло не засохшей до конца краской, куревом и едким освежителем воздуха из сирени и злаковых трав. Он свернул направо, в узкий коридор, прошёл три металлические двери, остановился напротив решётчатого окна с мутным стеклом, нагнулся и забрал из небольшой дыры в стене ровно на половину пустую пачку сигарет. Бегло проверил и вскоре вышел на лестничную клетку, поднялся на последний этаж, достав на ходу из кармана маленькую связку ключей, открыл проход на крышу и через минуту уже вдыхал колючий морозный воздух. Редкие снежинки падали на лицо и моментально таяли, холод обнимал, не думая отлипать, и пробирался под кожу, отчего горячая кровь медленно стыла, превращалась в живой лёд. Люциус поёжился, мотнул головой и подошёл к самому краю. Сел, свесив ноги в пропасть, поставил рядом пачку сока, а на колени положил дневник. Выключил телефон, снова проверил пачку сигарет и, выдохнув облако густого пара, вытащил из корешка ручку, открыл пустую страницу и начал писать, чувствуя как с каждой секундой пальцы начинают неметь и покрываться слабыми узорами инея: «Сегодня даже курить как-то не хочется. На душе до ужаса тепло и приятно, а мозг так и подкидывает моменты из магазина, где Ло каждый раз стукал меня по голове за малейший стёб. Его глаза так смешно щурились, брови хмурились, губы кривились в шуточном презрении… Странно, что я запомнил такую ерунду и только немного смог вытянуть хоть каплю информации про его предков. Я мог бы определённо узнать больше, но каждый раз то дети, то другие обязанности… да и он сам слишком крепкий орешек. Не проколоть, не сломать и даже не убить толком. Раздражает. И почему отец отправит именно меня, а не Ивлиса?! Почему я должен страдать и пыхтеть над этим до пены изо рта и пара из ушей, пока тот ублюдок прохлаждается где-нибудь?! Несправедливо. Ненавижу свою чёртову семью, ненавижу этот дедовский дом, ненавижу твою смерть, мам, ненавижу, просто ненавижу весь этот блядский мир! Кругом слишком скучно — всё однотипно и просто до тошноты, никаких красок и изменений, разве что в политике
Примечания:
Очень жду тебя в своём телеграмм канале со спойлерами, опросами и другими плюшками(там правда очень интересно и комфортно:DD)🙏🙏 https://t.me/lazy_writer2
