Глава 4. Зомби и вихри снега
30 апреля 2025 г., 19:59
***
Мрак и жестокость, боль и страх. Удар, за ним следующий, и так по кругу. Взмах, и ремень рассекает воздух. Раз… два… три… Перед глазами танцевали, кружились в беспокойном вихре черти. Искривлённые улыбки с пожелтевшими, прогнившими клыками, морщинами на лбах, багровой кожей, покрытой тленной сыпью и прожжёнными от адских языков пламени пятнами. Их круговорот хаотичных движений сопровождался мерзким хохотом и тошнотворными рожицами. Четыре… пять… шесть… Голова кружилась, словно он переживал миллионную поездку на взрослом аттракционе-тошниловке. Бесы сменились радужными пятнами с кроваво-красным потёками. Во рту чувствовался горький привкус железа, из носа текла струями алая кровь. Страшно было смотреть в зеркало напротив; жутко было в который раз лицезреть изуродованные кожу, лицо и испачканные, некогда белые волосы. Очередная волна боли прошлась по телу разрядом тока до самых кончиков пальцев. Чужая сильная рука схватила за локоны и потянула вверх. Семь… восемь… девять… На бледной спине узорами расцветали гематомы и алые линии. На каменном, холодном полу еле как виднелась густая, сплюнутая кровь, перед глазами до сих пор играли пятна, а мир предательский плыл массивными волнами. Люциуса пронизывал с каждым ударом всепоглощающий страх, но показать слабость — равносильно сдаваться. Лишь глухие стоны изредка срывались с губ и отскакивали от пола и стен, проникая в глубину сознания и вызывая желание продолжать мучения в чужих, горящих огнём оранжевых глаза. Десять… Внезапно громоздкие часы пробили чётное количество раз, оглушая, и Ивлис нехотя остановился, опустил плеть и разрешил глотнуть свежего воздуха в истерзанные лёгкие. Каждый вдох и выдох, дёрганье плечами отзывались взрывом боли, будто тысячи раскаленных игл вонзались в плоть. Люциус упал без сил и духа, лёг ничком, прилипнув щекой к холодному каменному полу, и пытался дышать ровно, но рваные вздохи только усиливали агонию. Спина превратилась в месиво из багровых полос, кровь сочилась водопадом, смешиваясь с липким потом. В пустой голове пульсировала тупая боль, сознание то и дело ускользало, унося его в забытье, но тут же возвращало обратно, вырывая из объятий спасительной темноты. Он чувствовал, как мышцы сводит судорогой, и не мог пошевелиться, словно прикованный к земле невидимыми цепями. Тишина давила на уши, прерываемая лишь чужим и его собственным прерывистым дыханием. Люциусу казалось, что время остановилось, каждая секунда растягивалась в вечность. Он не знал, сколько прошло времени с тех пор, как удары ремня прекратились, но каждая минута казалась пыткой, не менее жестокой, чем предыдущая. Сквозь пелену боли он пытался собраться с мыслями, вспомнить хоть что-то, зацепиться за реальность. Но в памяти зияла лишь пустота, лишь обрывки воспоминаний, размытые и неясные, как сон. Люциус старался сфокусировать взгляд, прийти в себя и найти в конце концов одежду. Разгуливать по загородному дому в полуголом, страдальческом состоянии и ловить на себе пустые взгляды птиц за окном вовсе не хотелось. — Когда ты перестанешь вытворять то, что вздумается? — Вдруг спросил Ивлис монотонным и пустым, как у робота, голосом, стоя к брату спиной и убирая в тумбочку уже чистый ремень с шипами. Как будто ничего и не было пару минут назад; как будто рваные выдохи, разрывающие лёгкие, расцветающие на коже кровавые полосы и острое желание умереть, избавиться от безжалостных пыток — весь ужас оказался не больше, чем иллюзией, страшным сном. — Когда рак на горе свиснет, — огрызнулся Люциус в ответ, с трудом поднялся на ватные ноги, подхватил одежду и вывалился из комнаты в тёмный душащий коридор. Из всевозможных мест, доступных по одному ленивому щелчку пальцев, отец выбрал именно этот дом. Дом, в котором Люциус до сих пор слышал голос матери, мягкий и тихий, с едва различимым надрывом, что переходил в глухие рыдания; в котором Люциус до сих пор ощущал невидимые ласковые касания, пронзающие тело насквозь, точно раскат молнии; в котором в каждом углу притаились тени больных воспоминаний, что мёртвой хваткой вцепились в спину сломанными и острыми когтями, не желая отпускать. В голове белый шум, тело снова не слушалось: тряслось, как в пьяном угаре, медленно, но верно ломалось, едва успев зажить. Парень привалился к первой попавшейся тумбочке и едва ли удержал себя в вертикальном положении. Из носа текла кровь, смешиваясь с потом и попадая в приоткрытый рот и узкие щели в деревянном полу. Весь мир плыл перед глазами, в которых застыла пелена слёз. Хотелось кричать, сорвать голос к чёрту, но горло сдавило раскалёнными тисками; хотелось разрыдаться, как маленький капризный ребёнок, но упрямая гордость заталкивала истерику глубоко внутрь, так, чтобы невозможно было достать; хотелось разгромить всё вокруг, но руки безвольно болтались вдоль тела, напоминая сосиски; хотелось сорваться с места и убежать, но ноги подгибались, и он упал на холодный пол. Задыхался и чувствовал, как по спине, едва касаясь, проходились фантомы родных рук. Люциус вздрогнул, шмыгнул сломанным носом и разразился судорожным кашлем, согнувшись пополам и утыкаясь лбом в пол. Во рту не пропал тошнотворный и остро ощутимый вкус крови, тело не перестало дрожать, как сорвавшийся с дерева осиновый лист в бурю. Первый слёзы вдруг потекли по щекам и смешались с тёмно-красной лужей. Невыносимо. Больно. Слишком больно. Его разрывало на части миллионы сорвавшихся с цепей демонов, противно хихикающих и смакующих каждый оторванный кусок сгнившей кожи. Он не хотел больше чувствовать, ощущать биение сердца в груди, не хотел терпеть, не хотел язвить и взамен получать новые наказания снова и снова. К горлу подступила тошнота, тело затрясло с новой силой, словно окатили волной тока. Дрожащие руки потянулись к горлу, желая разжать невидимые тиски, разодрать кожу в мясо, лишь бы задышать полной грудью. Но чужие руки, грубые и родные, по плечи пропитанные кровью, вдруг схватили за шкирку, как котёнка, и вернули его в реальность, разбив стеклянный купол выдуманного, желанного мира покоя и свободы. — Приди в себя, — сказал Ивлис хриплым и тихим голосом, в котором скользил лишь холод, — тебе на работу к Дейвисону через два часа. Люциус хотел огрызнуться, но смог лишь прохрипеть в ответ что-то нечленораздельное и снова облокотиться дрожащими руками на тумбочку. Боль, пронизывающая живот, спину и ключицы, окатила его новой волной, отчего к горлу подступила тошнота. Он медленно вдохнул сквозь крепко стиснутые зубы и с трудом дождался, когда брат растворится в полутьме коридора. Где-то внизу, в другой Вселенной, с глухим стуком закрылась входная дверь. Люциус закрыл рот руками, впился ногтями в щёки до глубоких полумесяцев и снова упал на пол, сгибаясь в три погибели и слыша тихий плач матери, от которого сердце остановилось, а демоны безжалостно содрали последнюю кожу. Он умирал в который раз и знал, что восстанет снова с гордо поднятой головой и мёртвым сердцем.***
Воздух белыми облачками срывался с губ разгоряченных, вечно спешащих куда-то людей и поднимался вверх, исчезая в холодных небесах. Шум и гам, крики детей и лай собак сливались в ужасающую какофонию, от которой в голове взрывались тысяча фейерверков. Каждый вздох, который он делал, каждое движение насквозь пронизывало его болью, которая проникала в грудь и кишечник, как кислота, разъедая всё, что осталось от него. Было чертовски плохо, но он переживал худшее. Он переживёт и это, чего бы ему это ни стоило. Ветер ударил в лицо, отчего чёлка поднялась дыбом, и обжёг холодом. Люциус пришёл в себя, слез с мотоцикла, едва удержавшись в вертикальном положении на ватных ногах, заглушил мотор, убрал шлем в небольшую коробку сзади и остановился. Потупил взгляд на заснеженную крышу детского дома, заметил там сгорбившегося охранника с лопатой в руках и рассмеялся, коротко и резко, позволив боли прожечь его снова. Он поправил пальто, убрал озябшие руки в карманы и быстро миновал ворота. Идя по недавно очищенной дорожке и слыша возгласы детей во внутреннем дворе, Люциус неожиданно для себя вздрогнул: воспоминания на долю секунды пронеслись на краю его воспалённого сознания: одна рука закрывала ему рот и нос, чтобы удерживать голову, а другая дергала так сильно, как только могла. Со всей наигранной яростью и братской ненавистью. На мгновение вспышка воспоминания о разрывающейся коже ослепила слишком сильно и ощутимо остро, отчего парень тяжело сглотнул и упёрся рукой в кирпичную стену, борясь с приступом тошноты. Простоял почти без лишнего движения с минуту-другую, научился заново дышать и воспринимать мир без боли. Без чувств и эмоции. «Хотя на что я надеюсь?» Усмехнувшись, Люциус выпрямился, убирал руки в карманы пальто и перед тем, как зайти во внутрь, остановился. Отошёл чуть назад, облокотился об угол дома, отчего по телу в сотый раз пробежали противные мурашки, наклонил голову на бок и бездумно начал наблюдать за резвящимися детьми. Свободными и беззаботными. Которые не думали о завтрашнем дне, как о пытке; которые ждали с нетерпением полдника с любимой маковой булочкой и фруктовым соком; которые искренне любили зиму за мягкий снег, снеговиков во дворе, снежных ангелов, за воющую за окном вьюгу, вычурный и необычный иней, напоминающий то пушистый лес, то лису или волка, на окнах; которые проживали сполна чуждые ему эмоции. На долю секунды Люциус поймал себя на мысли, что примерно в их возрасте наложил на себя тяжёлые оковы убийцы, и усмехнулся. Уже собираясь уходить, он не сразу заметил, как рядом остановился мужчина среднего роста и возраста, с заметными синяками под глазами и глубокими морщинами, добродушной улыбкой и аккуратно стриженной бородой и седыми волосами, что торчали из-под чёрного мехового берета. — Добрый день, Люциус. Как твои дела? Парень остановился, застыв, как ледяная статуя, и нервно сглотнул. Внимательный, пронизывающий насквозь взгляд серых глаз заставил напрячься всеми разорванными в мясо мышцами. — Всё нормально, жить можно, — как можно более непринуждённо пожал плечами Люциус и окинул мужчину быстрым взглядом. Чуть замялся, не зная, как обратиться и что сказать, отвернулся и забегал глазами по двору. — Бастиан Гай Уайт, — вскоре представился мужчина, растянул добродушную улыбку до ушей и протянул руку. Сердце хоть и слабо, но чересчур ощутимо ударило по груди. Парень прочистил горло и протянул свободную руку в ответ, обменявшись крепким и лёгким рукопожатием. — Люциус Уол… — Не переживай, Лололошка о тебе рассказывал, — перебил Бастиан, убрал руки за спину и развернулся полу-боком так, чтобы держать в поле зрения и Люциуса, и детей. — Про вас он тоже рассказывал, — из чистой вежливости сказал парень, убирал руки в карманы и из детской привычки начал ковырять снег до липкой грязи носком ботинка. — Если что, Лололошка внутри. Снова сидит за своей книжкой, — по-доброму усмехнулся мужчина, улыбнулся и ушёл обратно на лавочку. В груди отчего-то снова больно кольнуло. Люциус сомкнул губы в тонкую белую нить, достал руку из кармана и, растопырив пальцы, уставился на неё. За все свои годы он пожал бесчисленное количество рук, ощущения от которых никогда не чувствовал, не замечал. Рукопожатия давно стали чем-то обыденным, незначительной и никому не нужной формальностью, самим фактом существования, как неизбежная, постоянно играющая на струнах души смерть от шальной пули отца или ледяной гроб в подвале. Но касание почти что старческой руки как будто бы оставило ожог, клеймо, от которого невозможно теперь будет избавиться, на всю оставшуюся жизнь. Острое и пьянящее до звёзд в глазах тепло вдруг прошлось по всему телу мягкой волной, расслабляя. Люциус сжал ладонь в кулак и упрямо засунул обратно в карман. Ссутулился и двинулся с места, как с крыши прямо перед носом рухнула гора снега. Парень среагировал мгновенно, отчего слегка ударился головой о кирпичную стену. Голова закружилась с новой силой, перед глазами заплясали в несуразном танце мрак и миллионы звёзд. Он снова забыл как дышать, но глухое раздражение было в разы сильнее — с губ сорвалось громкое и, на удивление, чёткое: — Осторожней там, узкоглазый! После чего, не услышав ответа сверху, Люциус зашёл во внутрь детского дома. Закрыл с грохотом входную дверь и привалился к ней спиной. Острая боль, возникавшая при каждом шаге, резком движении или слове, заставляла его судорожно и отчаянно дышать, процарапывая в горле дыры. Ужасное, сжирающее изнутри с особой яростью осознание того, что он недостаточно силен, чтобы самостоятельно справиться с привычными проблемами после столь пустяковых и по-детски смешных пыток, едва не погубило его. Люциус стиснул зубы меж собой сильнее, до скрежета, надеясь, что прокусил до кости, а затем сквозь рёв в ушах и ломоту в суставах зашагал к Лололошке. Коридор с картинами и грамотами детского дома, лестница с тусклым, но приятным освещением, снова коридор с детскими шкафчиками — и, наконец, обширная комната с не зашторенными окнами и выключенным светом. Все игрушки были убраны по своим местам, шкафы и ящики — плотно закрыты, стульчики стояли вдоль стены, а не до конца наряженная ёлка одиноко украшала угол. Люциус вдохнул полной грудью до боли сладкий и головокружительный аромат ванили вперемежку с сухофруктами, повернул голову и, облокотившись чуть о дверной косяк, заметил стоящего рядом с отдельной раковиной с высоким выступом Ло. Он нервно листал страницы своего блокнота, где было записано всё и вся, бубнил что-то нечленораздельное себе под нос и постукивал одной ногой по полу в бессвязном ритме, который успокаивал. Вьющиеся волосы заметно отросли, очки чуть слетели на нос, а голубые глаза закрывала противная чёлка. Люциус сглотнул горькую слюну, выпрямился, скинул пальто на вешалку и, подойдя ближе, положил руку Лололошке на плечо — тот вздрогнул и резко развернулся к нему, вцепившись нервно бегающими глазами в чужие. — Добрый день, начальник, — на лице инстинктивно расцвела беззаботная и глупая улыбка, от которой хотелось избавиться, разодрать в мясо заточенным ножом. — Ты опоздал. Снова, — сухо констатировал в ответ Ло, уткнулся в блокнот, быстро чиркнул что-то там ручкой и снова поднял глаза. Секунду-другую он позволил себе попытку найти то, что спрятано глубокого внутри, ответ на висящий давно в воздухе вопрос, но вскоре отвесил себе оплеуху, сомкнул губы в тонкую белую нить и кивнул подбородком в сторону своего кабинета. — Кофе или чай не хочешь? Дядя Баст будет на улице с детьми ещё, наверное, час… кстати, ты же видел его? — Ага, мило поболтали, если можно так сказать, — ответил Люциус, убрал руку с плеча в карман штанов, чуть выпрямился и почесал затылок. Рукав серой кофты немного сполз вниз и открыл свежие, наложенные совсем недавно бинты с едва заметными красными пятнами. Ло не успел разглядеть всё как следует — парень резко убрал руку в карман и поправил кофту, — но одного случайного взгляда было достаточно, чтобы напрячься. Беспокойный ворох затихших на время мыслей вспыхнул новым пламенем, от которого закружилась голова, а жалкий остаток последних крупиц нервов медленно и мучительно сгорал, стоило придумать что-то новое, из ряда вон выходящее и граничащее с чистым безумием. Ло вздохнул, устало потёр переносицу, закрыл блокнот и повёл парня в кабинет, стараясь вслушаться в беспокойное биение сердца и как можно меньше предаваться глупым раздумьям, что за ручку шагали с паранойей. Зайдя, Люциус подхватил стоящий рядом с рабочим столом стул, развернул его и сел задом-наперёд напротив, положил сложенные друг на друга руки на спинку. Ло ненадолго ушёл в небольшую каморку в дальнем углу, поставил чайник на разогрев, достал из небольшой тумбочки одну кружку и, замерев, крикнул парню: — Чай или кофе, Люц?! Секундная пауза растворилась в полутьме и пустой комнате, пока парень не крикнул в ответ сдавленным и хриплым голосом, так не похожим на привычный: — Давай чай. Любой! Ло на автомате кивнул головой, достал вторую кружку вместе с чёрным чаем с лесными травами и манго, дождался, когда чайник разогреется, и быстро заварил им обоим чай, по привычки добавив ложку мёда, листик мяты и лимонный сок. На долю секунды больные воспоминания подкрались сзади и хотели было содрать корку с заживших ран, но парень мотнул головой, взял кружки и вышел из каморки, оставив въевшийся под кожу мрак внутри хотя бы на ближайший час. Закрыл дверь, подошёл к рабочему столу, на ходу осторожно протянув Люциусу его чай с едва заметным дымом и сладким ароматом, сел в кресло и поставил свою кружку рядом с блокнотом. Люциус осторожно сделал первый глоток и, удовлетворенно промычав, выпил почти сразу половину. Вытер обожжённые губы тыльной стороной ладони, присвистнул и с улыбкой на лице стал расхваливать: — Блин, Ло, научи делать такой же вкусный чай, а. Я ничего лучше в жизни не пил! Честное слово, даже самый дорогой алкоголь не сравниться… — Не преувеличивай, — перебил резко Лололошка и лениво махнул рукой. — Это просто обычный чёрный чай с лимоном, мёдом и мятой. — Ложь, пиздёж и провокация, — заспорил Де Рос, поставил кружку на край стола и, поддавшись чуть вперёд, начал вглядываться в голубые глаза за оправой очков. — Признавайся, что за махинации ты там проводил? — Никаких махинаций, — со вздохом ответил Ло, открыл блокнот, взял ручку и, застыв на долю секунды с ней над исписанным листом, сдавленно, будто нехотя добавил: — Только память рук… Мгновение, и их накрыла тонкая вуаль тишины. Люциус сомкнул губы в тонкую белую нить, забрал кружку и начал медленно пить, поглядывая на парня исподлобья и забыв о ноющей во всём теле боли. Мягкий, приятный сумрак окутал комнату, словно бархатный плащ, и приглушил дневной свет, проникающий сквозь неплотно задернутые шторы. Тишина, густая и обволакивающая, пронизывала каждый уголок, лишь изредка обрывалась тихим шелестом страниц и пишущей ручкой. Люциус не заметил, как допил чай до конца и тупо уставился на Ло. Стал разглядывать его спокойное и сосредоточенное лицо, подметил как локоны сожжённых и отросших волос, выбившихся из общей массы, игриво скользили по его щеке, когда он задумчиво хмурил брови, углубляясь в работу. В каждом его движении чувствовалась страсть к делу и едва заметное желание уйти из реальности, забыться. Люциус понимал его, но ничего не говорил. Воцарившаяся между ними тишина не была тягостной, неловкой или жгучей, как огонь. Наоборот, парень чувствовал желанный и ускользающий из его рук из раза в раз покой, наблюдая за чужой работой, которая напоминала медленный, завораживающий танец. Он не ощущал острой необходимости в словах, действиях. Достаточно было просто быть рядом, сидеть и смотреть на Лололошку бесконечно долго, пока он позволял это, наблюдать за тем, как рождается что-то новое, как из хаоса чужих мыслей появляется порядок слов. И в этой тишине, в этих взглядах, в этом молчаливом понимании, заключалось что-то настоящее, что-то ценное и недосягаемое. То, что им обоим всегда было чуждо, но желанно. Совсем внезапно на небольшой промежуток времени они создали свой мир, где не нужны были лишние слова, чтобы выразить сложные спутанные чувства и эмоции. Где достаточно было просто быть рядом и вслушиваться в равномерное, едва слышное биение сердца и вой ветра с голосами детей на улице… Люциус наклонил голову набок, чуть расслабившись, и с трудом перевёл взгляд в приоткрытое окно. Вспомнил отчего-то прибрежные шоссе в Калифорнии: океан по одну сторону, весь мир — по другую и крохотные городишки, где даже светофоров нет. Он поднёс к лицу руку, боясь увидеть под ногтями кровь, которой там, разумеется, не было, однако ему на миг почудился её запах. — Знаешь, я так много путешествовал раньше, что, вспоминая, становится даже страшно немного, — сорвалось вдруг с губ, но Люциус на этот раз не закрыл упрямо свой рот. Наоборот, он сам захотел поговорить о каких-нибудь пустяках, поболтать ни о чём, несмотря на саднящее горло и с миллионом ядовитых игл в лёгких, лишь бы заполнить тишину. Ло снова глянул на него исподлобья, и парень расценил это как молчаливое позволение продолжить. Люциус положил голову на сложенные на спинке стула руки и стал рассказывал о городах, которые ему довелось повидать, о местах, куда заглядывают и не заглядывают туристы, о глухих задворках и дребезжащих городских автобусах. Почти все воспоминания были пропитаны туманным и ненастоящим, сказочным счастьем, от которого становилось только веселее. Делясь своей историей, Люциус чувствовал себя чересчур странно, непонятно. Он взрослел с вечной оглядкой, не наблюдают ли за ним очередные головорезы отца или врага со стороны. Поводов вспоминать обычную, повседневную жизнь как-то не выдавалось. Впрочем, за рассказом незаметно проходило время, а Лололошка его не прерывал. Он изредка останавливался в своей писанине, поднимал голову, и в его глазах ни разу не мелькнула рассеянность или скука. — Кстати, я… — начал было Люциус, но быстро заткнулся и отвернулся. Сердце больно кольнуло в истерзанной груди, а горло сдавило удавкой. — Если сказал «а», говори и «б», Люц, — сухо отозвался Ло, что-то дописывая на внутренней обложке блокнота. Де Рос прикусил нижнюю губу и молчал мучительно долго. Пальцы барабанили по спинке стула, нервно выстукивая какой-то бессвязный ритм. Нужно было просто… попросить. Но от одного упоминания этого слова, что казалось самым сложным в лексиконе, его корёжило. Гордость, выкованная годами самостоятельности и упорства, не позволяла признать, что он нуждается в чьей-то помощи. Он всегда справлялся сам. Преодолевал препятствия, находил выход из самых запутанных ситуаций. И теперь, когда он, разодранный в клочья и потерявший в который раз только отросшие новые крылья, зашел в тупик, признать поражение было равносильно предательству самого себя. Мысли лихорадочно метались в голове, как птицы в клетке. Люциус представлял, как будет выглядеть в чужих глазах, если признается в своей беспомощности. Жалким слабаком. Некомпетентным идиотом. Неспособным ни на что трусом. В комнате стало слишком тихо — лишь мерное гудение компьютера нарушало тишину. С губ сорвался судорожный вздох, а голова легла на сложенные на спинке стула руки. — Я могу остаться сегодня на ночь здесь? Он не видел, как Ло поднял голову, тихо положил ручку в блокнот, закрыл его и, сложив руки в крепкий замок, опустил на него подбородок. Молчал, внимательно разглядывал чуть спутанные чисто-белые с поблескивающим на свету серебристым оттенком волосы и чувствовал, как сердце больно сжималось в груди. — Сменную одежду дать? Ничего, если я постелю тебе на диване? Люциус чересчур резко поднял голову, отчего шея противно хрустнула, а в глазах потемнело. Но на лице расцвела, как казалось, по-настоящему искренняя и радостная улыбка. — Да хоть на полу, начальник! А сменная одежда… если есть, было бы неплохо переодеться. Вскоре из-за приоткрытой двери послышались радостные голоса детей. В кабинет зашёл Бастиан, обменялся с Ло красноречивыми взглядами меж собой, а затем оба переключили внимания на вошедших детей. Они, мокрые от пота и красные от холода на улице, рассказывали наперебой про придуманную новую игру — «Зомби-апокалипсис», — активно жестикулировали и тыкали пальцами куда-то во внутрь большой комнаты. — Пара минут, ребят, хорошо? Сейчас мы выйдем и поиграем все вместе, подождите только чуть-чуть, — с привычным, хоть и слегка натянутым спокойствием и лаской перебил наконец нескончаемый гомон Лололошка и помахал детям в сторону выхода. — Пошлите, детишки, покажу вам одну очень интересную вещицу из моего волшебного чемоданчика, — подключился с помощью Бастиан и забрал на себя всё детское внимание. Напоследок слабо кивнул Ло, кинул быструю улыбку через плечо Люциусу и ушёл, оставляя парней наедине. Несмотря на внезапную и глупую неловкость, Лололошка быстро нырнул себе под стол, достал запасную свободную футболку кремового цвета вместе со спортивными чёрными штанами и шортами до колен и протянул их Люциусу. Тот взял с немой благодарностью во взгляде, положил на стоящий неподалёку диван и, убрав одну руку в карман, нервно почесал затылок второй, спускаясь к шее и оставляя розово-красные следы от ладони. — Кстати, насчёт зомби-апокалипсиса. Что бы делал ты, оказавшись в нём? — Внезапно спросил он, развернулся к парню в пол-оборота и с любопытством склонил голову на бок. Ло убрал руки в карманы джинс и красноречиво закатил глаза, но всё-таки задумался. Несмотря на почти отключившийся из-за усталости мозг, он бегло перебрал планы эвакуации и различные стратегически важные остановки в случае зомби-апокалипсиса. Выживание всегда являлось его сильной стороной, и, проигнорировав всю абсурдность подобной темы, было интересно сравнить свои приоритеты с приоритетами остальных… — Наверное, первым делом занялся бы безопасностью, а затем поиском выживших, — вскоре ответил Ло, непринуждённо пожал плечами и двинулся в сторону выхода, но остановился, крепко сжав холодную металлическую ручку двери. — А если останешься один? — Спросил Люциус. — Буду выживать сам и искать других выживших, — отрезал Ло и вышел из кабинета, закрыв дверь с глухим стуком и оставив парня наедине со своими мыслями и глупыми размышлениями о том, что никогда не сможет произойти.***
Он долго не ложиться спать. Лололошка ушёл на ночной обход территории вместе с охранником, дети давно разлеглись по койкам, а Люциус всё не смыкал глаз. Игнорировал разрастающуюся боль в теле, но никак не мысли. Бесконечные и неугомонные. Они не рычали, не выли, не кричали во весь голос по ночам — лишь тихо шептали, сеяли сомнения и страхи в плодородной почве его сознания. Они всегда мешали ему спать. Они всегда проскальзывали под кожу, словно ледяной ветер, заставляли сердце из раза в раз биться быстрее, рисовали картины, от которых становилось трудно дышать. Стоило лишь на мгновение расслабиться, дать волю слабости, как они безжалостно впивались наточенными когтями в сознание, напоминали о нерешенных проблемах, грядущих неудачах и хрупкости всего, что ему так дорого, что лежит на самом краю бездонной пропасти тьмы. Они питались его страхами, раздували их до размеров чудовищ, про которые мама читала в книжках. Они искажали реальность до неузнаваемости, окрашивали её во все оттенки мрака. Они шептали о надвигающейся катастрофе, о неминуемой потере, о его собственной несостоятельности. И чем сильнее Люциус пытался от них убежать, тем крепче они сжимали свою хватку, раздирали кожу в клочья и тянули обратно на свою сторону, не давая ни секунды покоя. Люциус снова перевернулся на другой бок с большим трудом, тщетно пытаясь ухватиться за ускользающий край сна. Он слишком устал от бессонных ночей, от постоянного напряжения, от ощущения, что он шагает по тонкому льду, который треснет под ногами с глухим хрустом за малейшую оплошность, незначительную ошибку. Он слишком устал от своей жизни, где каждый день — не настоящий, лишь сшитая из простых и сложных лоскутов фальшивая история обычного парня с миллионом имён за спиной. Он слишком устал. Но родного и привычного ножа нет рядом: Ивлис спрятал его где-то в доме, когда заприметил небольшие порезы на внутренней стороне плеча, после чего без стыда и за зрения умершей с рождения совести обыскал всю его комнату. Нож Люциус унаследовал от дяди — под «унаследовал» он всегда подразумевал «забрал себе, прежде чем его тело остыло в могиле». Желание забрать вещь вполне понятна и ясна, как день: тем ножом дядя очень гордился. Всегда хранил его в ножнах, запертым в ящик стола, но, когда приходили гости, непременно доставал, чтобы похвастаться. Держал изогнутое девятидюймовое лезвие кончиками пальцев, демонстрировал чёрные иллюстрации, напоминающие не больше, чем кривые загогулины, отпечатанные и вырезанные на светлой костяной рукояти. Как правило, показ сопровождался историей. Иногда нож становился подарком Тома, одноклассника по университету, в благодарность за спасение на море. Иногда нож превращался в трофей, отнятый у солдата, пытавшегося его им зарезать. Иногда — в дядиной любимейшей версии — нож был памяткой о сделке, заключенной с шейхом, которая прошла настолько успешно, что шейх предложил ему на выбор свою дочь или нож, последнее творение давно умершего оружейника. У дочери один глаз видел хуже другого, поэтому дядя сделал выбор в пользу ножа. Для них с Ивлисом те бесчисленные байки были ближайшим подобием сказок на ночь. А как им нравились до искр в глазах моменты, когда дядя эффектным и чересчур резким жестом доставал нож из-за спины или ботинка и гости испуганно шарахались! Всегда смеялся, предлагая посмотреть вещицу поближе. Гости охали и ахали, а он кивал, упиваясь их восторгом. Потом кто-нибудь непременно задавал желанный ему вопрос — «Откуда у вас этот нож?», — и он выдавал новую сказку в варианте, который считал самым подходящим для собравшихся. После ухода гостей он всегда доставал тряпочку, пузырек машинного масла и тщательно полировал лезвие, уничтожая воспоминания о тех, кто его касался. Люциус слишком часто наблюдал, как он выдавливает на лезвие несколько капель масла и растирает их аккуратными круговыми движениями. На автомате, словно робот, но с деланной нежностью и чувством, которые мальчик никогда не видел. Дядя не спешил и едва замечал чьё-то чужое присутствие. Когда он поднимался, чтобы смыть масло с лезвия, Люциус убегал, несмотря на то что ритуал чистки на этом не заканчивался. Но ему всегда казалось разумным унести ноги подальше. Однажды, решив, что дядя поздно вернётся домой домой, Люциус пробрался, точно воришка, к нему в кабинет и заприметил, что ящик стола не заперт. Он вытащила нож, чтобы как следует разглядеть его со всех сторон и понять, почему каждый второй гость в их доме так восхищается столь простой и не примечательной вещью, и заляпал лезвие шоколадом, который перед этим украл из тайника брата. Дядя не задержался и застал непослушного племянника в своём кабинете. Затем выволок его, ревущего и брыкающего, за волосы, а когда подоспела Ивлис, толкнул его со всей имеющейся силой в другой конец коридора, после чего над головой сгустилась тьма… Люциус мотнул головой, чуть приподнялся на диване, достал из кофты, лежащей на спинке, дневник с ручкой, еле как дотянулся до выключателя тусклой настольной лампы, сел поудобнее, чуть скрючившись, и начал писать снова, вслушиваясь в тишину за пределами кабинета и гул ветра за окном: «Отчего-то я вспомнил дядю, его нож и свои свежие порезы. Вспомнил, как острая боль пронзала меня каждый раз, когда лезвие как будто бы само проходилось по коже, царапало и оставляло тонкие струи тёмно-алой крови. Что тогда, что сейчас, боль всегда заставляла меня чувствовать себя живым, а не тряпичной куклой без чувств, эмоций и потока мыслей. Или безмозглым зомби в бескрайнем поле во время апокалипсиса… Честно, я хотел
Примечания:
Очень жду тебя в своём телеграмм канале со спойлерами, опросами и другими плюшками(там правда очень интересно и комфортно:DD)🙏🙏 https://t.me/lazy_writer2
