Глава 5. Какао с привкусом ментола
23 мая 2025 г., 02:57
***
Мир перед закрытыми глазами напоминал кашу с комочками. Противную, вязкую, не приготовленную до конца и отвратительную на вкус. Тяжёлая голова кружилась как на аттракционе, где он — единственное сиденье для миллиона людей, не терпящих очередь и технические задержки, жаждущих исключительного веселья, пьяной радости. Облако бессвязных мыслей было так же непривычно знакомым, как и тяжесть в теле. Ло с трудом перевернулся на спину, приподнялся на локтях и нащупал израненной рукой своё лицо. Грязи улицы как будто водой смыло. Покрывшиеся коркой раны и едва ощутимые ссадины бледно-розового цвета сочетались с синяками под глазами, а нарастающая при небольшом надавливании боль напоминала, что его нос в очередной раз сломан. Смутные воспоминания о замахивающемся кулаке едва ударили его под дых, когда он устало опустил руку обратно на бок. Открыть глаза было подобно смертной пытке. Слишком страшно, слишком невыносимо. Тело пробило колкой дрожью. Как в предсмертных судорогах. Как тогда, когда онемевшие, изодранные в кровь ноги несли его подальше от дома, на край света, который так и не получилось увидеть. Его шея болела, но кожа не была повреждена, и в туманном бреду ему потребовалось слишком много времени, чтобы вспомнить, что произошло. Когда Ло наконец сосредоточился, от воспоминаний о чужих мужских руках, сжимавших его горло сильнее и дольше, чем когда-либо, по спине пробежала новая волна дрожи. Чувствуя, как лёгкие сжимают раскалёнными тисками, а сердце бешено стучит в ушах, он чересчур резко открыл глаза и заметил незнакомый потолок. Бетонный, грязно-белый, без трещин. Глаза вдруг застелила пелена горьких слёз, онемевшие от тепла ладони сжали ткань покрывала, мягкого и пушистого, пахнущего хвоей и дорогим стиральным порошком. Ло знал каждый квадратный сантиметр своей квартиры лучше, чем собственное тело. Но эта комната не была его тесным балконом с забытым барахлом в одном углу и узкой кроватью с импровизированным столом в виде подоконника грязного окна в гостиную и потрёпанными учебниками где-то внизу в другом. Здесь пахнет свежестью, ягодным чаем и сладкими фруктами; у него — сыростью, сгоревшими блинами и горькими сигаретами. Он медленно вдохнул сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как вся его грудь сжимается от напряжения, выпрямился на кровати и поднял голову, бездумно оглядываясь по сторонам. Как брошенный на улицу щенок. Внезапное воспоминание о том, как мамин друг-из-соседнего-дома пинал его снова и снова с бутылкой пива в руках, даже когда Ло пытался свернуться в комок и защититься, заставило кровь в жилах превратиться в лёд. В груди неистово заныло, и он сглотнул подступившие ближе горькие слёзы. Прошли годы с тех пор, как незнакомый пьяный мужчина — мамин друг, любовник, будущий отец для него на месяц? — или сама мать в последний раз сломала ему ребро, если не два. Ло ещё раз оглядел воровато комнату, свесил ноги с кровати и не успел коснуться босыми ногами пола, как из приоткрытой двери послышался разъярённый крик, от которого, казалось, стены затряслись, а тело мгновенное парализовало: — Ты совсем с ума сошёл?! — В банальной доброте нет ничего сумасшедшего, Райт! — Последовал следом приглушённый, но уверенный ответ. — О, ну да, конечно! Притащить к нам в дом какого-то бомжа — вверх добродушия! — Он не бомж! Дверь тут же с глухим стуком и напоминающим хруст костей, открыли, и в комнату ввалился разъярённый парень с расплывчатым синяком под глазом, взъерошенными волосами цвета тёмного шоколада с крашенными в кроваво-алый кончиками и перекошенным от гнева лицом. Ло инстинктивно сжался, не чувствуя ни тела, ни душу, отравленную страхом, впился до боли в край матраса и застыл, как каменная глыба. За окном приглушённо и едва слышно щебетали птицы. — Подъём и валим ко всем херам из нашей квартиры, ублюдок! — Рявкнул парень-с-фингалом, сжал ладони в кулаки, сорвался с места и, остановившись перед лицом Лололошки, схватил его за локоть, одним рывком намеревался поднять на ноги и вправить мозги, когда в комнату вошёл второй парень со смутно знакомыми чертами лица, сильно сведёнными к переносице бровями и искрящимися злостью вперемежку с обидой на несправедливость, на человеческое лицемерие, на весь мир. — Заткнись, Райт, и выслушай меня хоть раз в жизни! В голосе проскользнула затаённая давно обида, глупая и по-детски наивная. Ло не сразу заметил, как мёртвая хватка стала ослабевать; не сразу вспомнил незнакомца с небесно-голубыми глазами с улицы. Сердце больно кольнуло, отчего парень лишь сильнее вжался в матрас и опустил голову. — Я не собираюсь выслушивать твой бред, Лефтарион! Ладно ты сначала подкармливал, а потом забирал с улицы бездомных животных и раздавал их кому не попадя, но привести домой человека?! Это насколько нужно пересечь черту долбаебизма, чтобы!.. Мгновение, и крик прервал звонкий удар от пощёчины. Лололошка вздрогнул, но голову не поднял. Райт замолчал, прикусив внутреннюю сторону щеки до крови, а звенящую тишину разрезали рваные, едва слышные вдохи Лефтариона. Он сжал до боли кулаки, впиваясь ногтями в кожу и оставляя полумесяцы на ней, и прожигал насквозь парня-с-фингалом гневным взглядом, от которого по коже пробежали мурашки. — Идиота кусок, нет, чтобы выслушать, будем кидаться пустыми обвинениями! — В надрывающемся голосе скользили сталь и колючий холод. — Я не приютил его до конца наших дней! Если бы ты видел бедолагу вчера, сам взял бы его на одну ночь к себе. Придурок… — Прошипел Лефтарион себе под нос в конце, развернулся к Ло и, присев перед ним на корточки, с трудом выцепил беспокойный, мокрый от солёных слёз взгляд. — Прости… Ты как себя чувствуешь? Мы тебя сильно напугали? Из лёгких пропал весь воздух. Внутренности скрутило в тугой узел, к горлу подступил вязкий ком тошноты, а язык будто бы оторвали с корнем. Ло, парализованный острыми чувствами вины и непозволительного бессилия, с трудом поднял голову, прикусил губу до металлического привкуса крови во рту и молча уставился на парня напротив. Напряжение, ощутимое и давящее, вибрировало в воздухе и мешало думать, здраво мыслить и трезво оценивать ситуацию. Он чувствовал, как мышцы сковывает тяжёлыми кандалами страх, как пульс учащается вместе с сердцем, ломающим рёбра, а во рту пересыхает, как в пустыне. Хотелось выдрать себе глаза, содрать кожу, брызнуть в лицо серной кислотой. Сломаться, зарыдать, завыть от отчаяния. Забыться, утонуть в реке и провести последние дни в её ледяных объятиях. Хотелось умереть. Но он, пригвождённый к матрасу гневным взглядом из-за спины парня-с-фингалом и неподъёмной виной, не мог претворить желания в реальность. Никогда не мог, как бы сильно не хотел. — П-простите, — сорвалось вдруг с губ хриплое и жалкое извинение, от которого лёгкие сдавило раскалёнными тисками. Лололошка снова опустил голову, позволяя расчёсанным волосам спасть на покрывшееся лёгкой испариной лицо, напрягся, как натянутая струна, и зажмурился. Мир вокруг затих. Спасительный вакуум из страхов и тревог отгородил его от окружающей жизни; от двух незнакомцев, один из которых вырвал его из лап смерти, а другой чуть не отравил обратно к ней; от собственных мыслей, которые без жалости скинули его в ледяную бездну… Он забыл, как ходил по краю, испытывал судьбу и вместо тьмы упал в чужие объятия, мягкие и нежные; забыл, кем является на самом деле и кто сейчас сидит перед ним на корточках, отчаянно зовёт, пытается помочь прийти в себя, тряся за плечи… Мальчик, видящий смерть во всём. И мальчик, видящий жизнь в смерти… Потерянный мальчик из зеркала. И мальчик, медленно теряющий всё…***
Лололошка никогда не тратил время на пустые и глупые мечты. Мечты, которые могут стать поддержкой или источником страданий. Мечты, которые могут наполнить человека жизнью или убить его. Везде и всегда рядом с ним ходила логика, а головой управлял холодный разум, не терпящий лишних, беснующихся зазря эмоций. Он не помнил, когда стал таким: бесчувственным, мрачным и саркастичным. Даже если мечта и оставила его, бросила на произвол судьбы, её грохотная крупица всё равно, упрямо, будто бы назло всему миру, тихо тлеет в глубине израненного сердца. И это раздражает, сеет внутри новые плоды глухой злобы, помогает до конца расцвести другим её цветам, что росли с самого детства и не оставляли его, даже когда он вырывал их с корнем, как сорняки. Лололошка щелчком выбросил сигарету в снег, притоптал её, убрал руки в карманы и зашагал в сторону детского дома. У каждого живущего здесь ребёнка была своя история, и большая её часть составляла трагедия. Не желанная беременность, внезапная или заранее спланированная смерть, насилие сродни животным без чувств, скука и отсутствие желания брать ответственность… Если бы он не был до мозга и костей порочен сам, никогда бы не помог дяде. Если бы у него ещё с раннего детства не было своей головы на плечах, он стал бы тем, кем боялся стать по сей день. Пьяницей, наркоманом, торчком, отбросом. Бесцельно прожигающим свою жизнь существом, живущее от одной вечеринки до другой, качающее деньги у других ради оплаты экзотического удовольствия, забытья и мнимой скоротечной свободы. Он стал бы таким ещё в четырнадцать, если бы вместо того чтобы спрашивать маму, почему она пьёт одну бутылку за другой, водит в дом безымянных мужчин и принимает наркотики, вытаскивал бы их у неё из сумки, искал в шкафу с её нижним бельем, рыскал под подушками и матрасом. Встал бы на кривую дорожку вместе с ней, живя от одного человека до другого. В погоне за деньгами люди не замечают, как пролетает жизнь. И очень поздно понимают, что с самого начала растрачивали себя неправильно, не в том направлении. Ло не гнался за деньгами и всё равно чувствовал, как быстротечна жизнь. Её воды уносили в туманные края, в которых он, как и все остальные, однажды исчезнет и не сможет найти дорогу назад. И он послушно плыл в лодке, которой управлял кто угодно, но только не он сам, а ведь иногда так хотелось повернуть её в другую сторону. Но тут же возникала мысль: «Зачем? Мне и так хорошо» — и он вновь садился на место, и аморальные самобичевания во тьме начинались заново. Жизнь так черна, что найти в ней что-то белое сродни самоубийству, ибо, гуляя в потёмках, задумываясь о немыслимом и пытаясь отыскать свет там, где его осталось лишь на один достойный поступок, можно затеряться в собственных грехах лишь сильнее. Там, в дебрях непризнанных согрешений, живёт дьявол. Там живёт самообман… Ло зашёл в блаженное тепло, бегло поздоровался с охранником, на лестнице снял пальто и, зайдя в большую комнату, повесил его в углу. Дядя оторвался от посуды, вытер мокрые руки и развернулся к парню, расплывшись в добродушной улыбке. — Где дети? — Воровато оглядевшись, спросил Ло с едва скрываемым беспокойством и подошёл ближе. Почти сразу учуял сладковатый аромат какао с кокосом, и на лице расцвела слабая улыбка. — Готовят мне сюрприз во внутреннем дворе. Сейчас как раз хочу спуститься, — ответил Бастиан, поправил низкий хвост седых волос, убрал руки за спину и, похлопав племянника по плечу, не спеша поплёлся к выходу. Как будто растягивал известное только ему удовольствие и тихо наслаждался жизнью. Лололошка краем глаза заметил две дымящиеся кружки со свежим какао, нащупал одной рукой в кармане блокнот, второй погладил себя по плечу и кинул в спину искренне «спасибо». Пьянящее и нежное тепло растеклось по телу словно мёд, отчего назойливые мысли, больные воспоминания, проблемы и глупые философские рассуждения отступили на второй план. Не получив в ответ ничего, он взял свою кружку, достал блокнот и сел на пол, удобно устроившись на мягком ковре с бабушкиными узорами. Тик настенных часов смешался с его мыслями. Работа подарила покой, от которого внутри всё приятно сжалось, а дышать стало в разы легче. Ло забыл о реальности и мыслями витал где-то далеко, за пределами возможного. Оказался в тихой гавани покоя, где не было ни верениц машин, ни шума, ни бесконечных разговоров, ни загрязненного парами и человеческим негативом воздуха, ни богатства, граничащего с бедностью. Лишь усыпанные тысячами деревьев холмы, около сотни маленьких и одиноких разноцветных домов, чаще всего не огороженных даже деревянным забором до колен, у извилистой реки и блаженная тишина. Крохотный рай, в котором с непривычки в первые дни он терялся и не понимал, чем себя развлечь. Он тонул в блаженстве от предвкушения тихих вечеров на веранде просторного, отделанного в минималистичном стиле дома. Шерстяной плед, пар горячего какао, обожженные о горячую кружку пальцы, тёплый, ласкающий кожу свет уличного фонаря, охватывающего лишь его душу да колыхающуюся траву возле ступенек. И больше ничего… «Жаль, что это всего лишь фантазии.» Вскоре дверь в его кабинет открылась, и оттуда вышел сонный, потрёпанный крепким сном Люциус, оставив небольшую щёлочку. Зевнув, он ленивой походкой дошёл до раковины, плеснул холодную воду себе в лицо и, вытерев руки и стекающие по лбу, щекам и подбородку капли, учуял сладкий аромат какао. — Это твоё, Ло? — Спросил хриплым голосом и повесил полотенце на место. Лололошка оторвался от блокнота, посмотрел сначала на Люциуса, потом на кружку и качнул головой. — Не-а, это тебе дядя сделал. Своё я уже взял. — А… спасибо, — чуть потупив взгляд о пол, смущённо и скомкано ответил Люциус, взял какао, чуть отпил и не долго думая сел рядом с парнем. Скрестил ноги по-турецки, припал губами к керамике и крепко обхватил кружку обеими руками, как будто это единственное, что держит его на плаву в бушующем океане. Ло искоса посмотрел на него, облизнул пересохшие губы и положил ручку по середине блокнота, не в силах больше писать. Только сейчас в голову пришло странное и глупое осознание, что он подпустил незнакомца из объявления к себе ближе, чем тот подпустил его к себе. Непринуждённые разговоры ни о чём, казалось, и не сблизили их, и не оттолкнули друг от друга. Лишь потуже связали нити на запястьях, давая понять, что, если настанет время расставания, так просто они друг от друга не отвяжутся. Однако невидимое, но ощутимое всё равно расстояние, что было между ними, съедало остатки крохотной надежды на близость за гранью «простых знакомых коллег». Ло не знал, о чём сейчас думает Люциус. Чего добивается, какие цели преследует, чего ждёт от стол скучной работы и какие выводы делает каждый раз после их контактов. Его беспечное выражение лица вызывало и детскую радость, и досаду одновременно, отчего мозг медленно, но верно сходил с ума. — Не пора менять бинты? — Стараясь сохранять непринуждённость, спросил вдруг Ло, отпил до половины из своей кружки какао и искоса посмотрел на встрепенувшегося Люциуса. Он нервно заглянул себе под кофту, небрежно отмахнулся и снова упёрся губами в керамику, желая, казалось бы, отгрызть кусок. — Прости за вопрос, но… Ты местным гопником подрабатываешь? — Предпринял ещё одну попытку завести разговор Лололошка, отложил блокнот в сторону, подтянул одно колено к груди и положил на него голову. Люциус не сразу опустил кружку, поставив на пол рядом с собой, и обратил на него внимание, тихо, с хрипотцой в надломленном голосе сказав: — Это брат постарался. У нас… достаточно напряжённые отношения, как и с отцом. Всё как в обычных семьях, — и нервно прокашлялся в кулак, отвернувшись. Ло сомкнул губы в тонкую белую нить, положил ладони под голову и, чуть подумав, спросил следом: — А с матерью как? — Она застряла в наркологическом центре. Люциус прикусил губу, проглатывая ком очередной лжи. — И кажется, что она больше оттуда не выйдет… Он не смотрел на Лололошку, но чувствовал, как тот пристально и тепло разглядывал его опущенные, вздрагивающие веки, напряжённые плечи и спутанные серебристые волосы, словно пытался вытянуть ответный контакт. Но Люциус отчего-то боялся, чувствовал неприятный холод внутри. Хотел сказать правду, признаться в собственной, мерзкой и трусливой, сущности, но не мог. Однако всё равно физическое вмешательство проклятого тепла и полусонного состояния заставило ослабить защиту и развязать не только язык, но и мысли. — Могу понять, если честно, — вдруг тихо признался Лололошка в неизменной правде и чуть прикрыл глаза. — Сам не раз сталкивался с насилием и болью. — Через насилие и боль проходит каждый. Это неизбежно, каких бы жертв из себя люди не строили. — И то верно… С губ сорвался горький смешок, после которого между ними снова повисла неловка, но в какой-то мере приятная тишина, где каждый мог думать о чём-то своём и не переживать прерывать бесконечный поток мыслей друг друга. — Кстати, я заметил, что ты, вроде как, что-то там пишешь… — начал было Лололошка переводить снова тему, но парень резко его перебил: — Всякую ерунду просто записываю. Ничего особенного. — У меня тоже такое бывает, — хмыкнув, ответил без задней мысли Дейвисон тише, но в его глазах ни на секунду не угасала надежда, которую он, казалось, хотел передать ему. — Мне кажется, из тебя бы вышел неплохой писатель… — Ты даже не читал то, что я пишу, — скептически заметил Де Рос и всё-таки поднял на парня взгляд. — Всё равно. Исходя из твоих мыслей, слов и поведения можно сделать много выводов. — Спасибо, но, раз уж на то пошло, я не особо горю желанием войти в первую топ десятку лидеров-писателей с «оригинальным-не-скучным сюжетом», — Люциус демонстративно взял последние слова в воображаемые кавычки, показав их пальцами и закатив глаза. — Большинство книг сейчас и правда скучные, — без задней мысли согласился Ло и чуть выпрямился. — Понимаю, что для страны клишированные герои беспроигрышный вариант, но так ведь будет не всегда, правда? Однажды люди начнут искать что-то новое, почувствовав, что им недостаточно того, что уже видели. И вот, представь, они найдут твою книгу и скажут: «Вау, это было круто. Это я запомню надолго!»… Интересно, слышал ли сейчас Лололошка свои слова или он, как и Люциус, говорил не думая, поддаваясь мимолётному вдохновению и мечтанию о недостижимом? — Но стоит ли жертвовать ради будущего, которое ты, может быть, никогда так и не увидишь? — Резонно спросил Де Рос. — Жертвовать? — Переспросил Дейвисон и выгнул одну бровь. — Создавать нечто новое, раскрывать пугающее на первый взгляд, отвратительное для большинства — это жертва и огромный риск. У тебя могут появиться недоброжелатели, на тебя могут наброситься прямо на улице и избить до полусмерти, и о чём же ты будешь думать под градом сыплющихся ударов? О золотом и светлом будущем и любви безымянных фанатов? Люциус заметил, как мнимая уверенность в глазах Ло сорвалась вниз, как с обрыва, но тут же, словно найдя точку опоры, вновь взлетела вверх: — Во время войны солдаты не думают о том, что они делают сейчас. Они думают лишь о том, что ждёт их и весь мир впереди. Думай они в первую очередь о себе, ни за что не пошли бы на войну, где вероятность умереть под шквалом огня в десятки раз больше, чем остаться в живых. — Получается, мы тоже солдаты? — С долей сарказма в голосе заметил Де Рос, облокотился назад на руки. — И мы, стало быть, тоже на войне? — И окончательно вовлекся в их внезапный спор. Дейвисон заметил его проснувшийся интерес, выпрямился и, жестикулируя, ответил со страстным порывом: — Наша война несколько другая. Мы боремся не за сохранение жизней, а за их внимание, за изменение в лучшую сторону. Мы боремся за свободу мысли, выступаем за духовное обогащение и создаем то, что способно изменить людей, оставить теплое или, наоборот, болезненно теплое воспоминание о наших трудах. — Получается, мы — манипуляторы? С губ сорвалась язвительная усмешка. — Мы — творцы и открыватели. Каждый из нас создаёт и направляет, а не манипулирует. — Поразительно, — присвистнув, признался Люциус с замиранием сердца и без задней мысли после недолгой паузы добавил: — Ты и секунды ничего не писал, а уже мыслишь как искусствовед с десятилетним стажем. Ло улыбнулся, поправил пятерней спавшую на глаза чёлку и опустил смущенный, благодарный взгляд. — Разве так думают не все? — Все думают о деньгах и славе. — То же верно… Знаешь, меня хоть и не учили такому, но я сам к этому пришёл, когда нашёл ключ от нужной двери, открыл её и обнаружил за ней кирпичную стену. Волнующее напряжение между ними заметно по угасло, оставив лишь её крупицы и приятную, несильную усталость. — Не стану спорить, потому что только одному Богу известно, что будет, — наконец ответил Люциус, заправил прядь волос за ухо и потянулся, услышав глухой и неприятный хруст костей. На языке чувствовался приторно-сладкий привкус от какао, а рядом стояла уже пуская кружка. — О, и как я сразу не догадался, что ты религиозный человек, — усмехнулся Лололошка и снова положил голову на одно колено. — Мимо, начальник. Но отрицать факт того, что я верю не стану, потому что... — Люциус чуть запнулся, подбирая правильные слова, отогнал назойливые и неуместные сейчас воспоминания и нервно сглотнул, чувствуя, как грудь пронзили ядовитые иглы, — боль и отчаяние не могли возникнуть сами. — Их создают люди. Второе является следствием первого. Они почти неразлучны. — Их могло и не существовать. Но почему-то их создали… — Бог может помогать, делать то или иное дело руками людей. Но не все это замечают. Или, быть может, попросту не хотят замечать, — Лололошка говорил с заминками и смущением. — Он не может прийти к тебе на помощь в чёрном костюмчике, лакированных ботинках и галстуке, но может помочь тебе через кого-то… Внутри вдруг вспыхнуло, словно спичка, глухое раздражение, от которого Люциус не смог отмахнуться и ядовито подметил: — Тогда почему же никто не пришёл к моему другу и не отдёрнул его от дороги, когда он выбежал, и его сбила машина? Не сказать, что он был мне настоящим другом. Так, скорее для проведения досуга, но в момент его смерти я, какой бы тварью не был, испытал чувства несправедливости и страха, что вот так просто может оборваться любая жизнь. Дейвисон тактично промолчал, сомкнув губы в тонкую белую нить, и заметно напрягся. Свинцовая тяжесть от тупой боли всплыла глубоко в груди, расползаясь медленными, но уверенными волнами по всему телу. Она не была острой, режущей, не выбивала из колеи внезапным приступом. Она была постоянной, изматывающей и ноющей, словно кто-то медленно, но верно высасывал из него жизнь. — Всего за час до трагедии он отпросился у матери погулять, а та отпустила, не допуская мысли, что видит его в последний раз. И такие неожиданные несчастья происходят каждый день, час, каждую минуту, даже пока мы тут с тобой болтаем, — резко и сухо закончил Люциус, прикусил язык и уставился в пол. Недолго помолчав, Ло громко сглотнул и приглушенно, хриплым шёпотом произнёс, виновато опустив стеклянные глаза: — Мне очень жаль, но... Именно осознание того, что всё может закончиться в любой момент, и придает жизни жестокий, но смысл. И снова тишина, напряжённая и давящая. В груди вдруг расцвело до боли приятное, противоречивое накалившейся ситуации чувство. Сердце сжалось от благодарности и внезапно нахлынувшего тепла. Необъяснимая, едва сдерживаемая дрожь предпринимала яростные попытки обуять всё тело, но Люциус лишь незаметно дёрнул плечами, взял пустую кружку в руки и бездумно принялся разглядывать и вертеть её в руках, пока Ло прожигал пустым взглядом блокнот. Люциус думал, анализировал то, что говорил, какие спрятанные от других мысли претворял в реальность собственными губами, но, когда вдруг подпустил к себе ближе мимолетную мысль об уходе Ло и автоматическом завершении задания, напрягся, как струна. «А что же будет со мной дальше?» Ни одно слово, даже если бы они произносили лишь звуки, нельзя было бы посчитать бессмысленным. Каждая совместная секунда, вдох, взаимный или случайный взгляд имели свою ценность, в десятки раз превосходившую ценность часового разговора с кем бы то ни было. Люциус всегда любил язвить и дерзить, испытывая терпение окружающих, а знание предела резиновой выдержки Лололошки отчего-то избаловало его хрупкое самолюбие. Парень терпел, принимал, изредка язвил в ответ, но сохранял в тонусе привычное хладнокровие и некую податливость… Но ничего не вечно. И столь простая истина в какой-то упущенный им момент начала подталкивать растягивать задание до неопределённого срока, пока Ло сам не выдержит и не выпрет его пинком под зад за пределы детского дома, навсегда закрыв дверь. Люциус едва слышно усмехнулся собственным мыслям и прикусил нижнюю губу, пряча улыбку. Ло и не подозревает, насколько важен ему. Не подозревает, что Люциусу интересно жить дальше, пока ему интересно быть с ним. Из-за скуки, пустого времяпровождения или скрытых мотивов — неважно. Этот парень и был тем недостающим кусочком пазла в расходившейся трещинами картине. Люциус нашел его под грудой ненастоящих деталей и с облегчением поставил на место, но тут же задумался… — Слушай, — внезапно для себя тихо позвал Де Рос и сглотнул вставший поперёк горла ком, — почему ты стал общаться со мной? Лололошка поднял непонимающий взгляд и чуть нахмурился. Он не ожидал открытого удара под дых, привыкнув лишь к скрытым и подлым атакам. Люциус же отчего-то решил ещё пару минут побыть с ним честным. Всему виной то ли крепкий и относительно спокойный сон спустя целую вечность напряжения и стресса, то ли усталость, то ли выпитое какао. Чуть подумав, Дейвисон убрал волосы со лба и пожал плечами, фальшиво улыбаясь. Его глаза, смеющиеся не из-за мрачных мыслей, а из-за самых что ни на есть светлых, пригвоздили парня напротив к холодному полу и заставил выкинуть из головы и пустую кружку, и скрытые мотивы. — Не знаю, — Ло непринуждённо пожал плечами. Видимо, играть наивного дурака на публике всегда было ему по душе. — Разве так не бывает? — С кем «так не бывает»? — С... друзьями? Допустим, как в фильмах: человек встретил другого человека... Люциус наслаждался хриплым и тихим голосом, блуждал взглядом по мягким чертам чужого лица и не сразу понял, как задумался о том, что выудил из ответа парня скрытый, нелепый, но почти возможный настоящий ответ в виде вопроса: не могли ли Лололошку притягивать к нему иные чувства? Те же, что и его тянули к нему? Де Рос был заинтересован его личностью, внутренним миром, но чем лучше его познавал, тем больше замечал, как мысли сами начинают исследовать другие части интереса. Чем больше он узнавал о Ло, наблюдал за ним и даже любовался из другого конца комнаты, тем меньше собранное воедино впечатление напоминало отношения между коллегами-знакомыми. Он не мог пока найти название своим чувствам, спутанным и внезапным, от которых болела голова каждую бессонную ночь. Но в глубоких задворках души, куда закрыл все существующие двери, понимал, что рядом с ним он ощущает себя по-настоящему живым. — Прости, я тебя не слушал, — чтобы заглушить собственные назойливые мысли и больные рассуждения, прерывал Люциус парня и почесал затылок. — Задумался о своём. — Ладно. Но теперь моя очередь задать вопрос: почему ты общаешься со мной? — Без задней мысли тут же переключился Ло, по-птичьи склонил голову на бок и выцепил взгляд кроваво-алых, полуприкрытых глаз. — Мне просто скучно, — выбрал спустя несколько секунд показных раздумий ответ Де Рос и пожал плечами. — Как видишь, я не так общителен, каким кажусь на первый взгляд. Если так подумать и не брать в счёт семью, то у меня есть... только ты, получается. Столь простые слова прозвучали почти как любовное признание, но парень постарался сказать их равнодушным тоном, создать видимость обыденности. Лололошка сдержанно кивнул, отвернулся, поставил пустую кружку на детский стол сзади и снова сгорбился над блокнотом, чем-то походя на мексиканского амиго, путешествующего в поисках приключений, но смертельно уставшего и решившего зайти в первый попавшийся бар… Люциус быстро понял, что не стоит ждать от него ответа. Но подозрительное молчание и поблекший интерес в чужих, таких же сонных глазах не сразу пробудили внутри колкое беспокойство: не переборщил ли он с явной демонстрацией своего паршивого характера? — Ладно, свои карты я раскрыл, теперь твоя очередь. Расскажи что-нибудь о себе, — попросил Де Рос с показным оптимизмом, лишь бы заглушить собственную паранойю и смягчить напряжение. — Не лучшее, конечно, место ты выбрал для вопроса, — мрачно, с тяжелым вздохом ответил Лололошка, разглядывая узоры на ковре и чуть прикрыв рот ладонью. — Неужели твоя жизнь настолько секретна, начальник? — Моя жизнь... — медленно, как будто пробуя на вкус каждую букву, протянул парень, отвернулся и вскоре принялся бездумно вертеть ручку в руках, — не так интересна, как может показаться. Она шаблонна... — Только в том случае, если мы говорим о сюжете фильма, — перебил Люциус и по-птичьи склонил голову на бок. — Именно, — согласился Лололошка и слабо кивнул, так и не подняв голову. — Она напоминает сюжет киноленты, и многие воспринимают мои рассказы как выдумку, жестокую сказку. — Я и сам её такой воспринял поначалу из твоих редких и чересчур коротких рассказов, но теперь... Люциус вдруг оборвал себя, прикусив язык. Пора было запереть на все тяжёлые амбарные замки норовившие выбраться наружу настоящие мысли и чувства. Почему он так боится раскрыть их? Ни неизбежное чувство стыда, ни поглощающий страх не сравнятся с душащей пустотой, которая тянет его каждый раз на дно после откровений. Одно, другое, следом третье, и вот уже в израненной душе новая дыра. И залатает её лишь время. Но Лололошка неосознанно, одним случайным взглядом мог позволить открыться без сожалений: — ...я стал узнавать тебя лучше. Скрывать не буду: порой ты вызываешь во мне зависть, порой — восхищение. И ты не умеешь лгать, что в наше время является чем-то за гранью невозможного. Это действие словно не предусмотрено в тебе, иначе ты сломался бы… Дейвисон слушал его с сомкнутыми губами, будто готовился прервать в любой момент, пока изучающий, внимательный взгляд проходился по парню сверху-вниз, анализировал каждое неловкое движение. Ло был умнее, чем казался, внимательнее, смышленее и хитрее, но любое проявление этих качеств им не вызывало внутри раздражения — лишь глухую настороженность и панику, — как это обычно происходило с другими. — Я и правда не умею лгать, но это не значит, что я никогда этого не делал. Его внезапные слова могли прозвучать резко, но выражение лица сохраняло подлинное спокойствие. На миг даже показалось, что это было отражение тепла его души. От мыслей, выводов и рассуждений Люциус начал задыхаться. Ещё пять минут в компании Лололошки — и мозг будет неспособен вместить ни единого слова из болтовни детей… — А тебе… было хоть одни раз больно от моих слов? — Осмелился всё-таки спросить Де Рос, будто бы хватался за последний спасательный круг в океане перед штормом, и поднял на Ло слабо искрящийся любопытством и тупым, преждевременным раскаянием взгляд. — Думаю, любому стало бы больно от твоих слов или той же искренности. — Враньё, — тут же отрезал Люциус, как топором, нахмурился и уставился в пол, словно провинившийся перед родителем ребёнок. — Большинству людей плевать на меня. Восемьдесят процентов знакомых даже не придут ко мне в гости, если я решу устроить либо чаепитие, либо вечеринку в стиле Америки, потому что они любят мой образ, а не меня самого. Их не интересуют моя жизнь, мои переживания, мои чувства. Кто-то мечтает быть со мной, но на деле они влюблены лишь в оболочку. Если я наберу вес или сменю прическу, изуродую лицо или стану инвалидом, все проявят жалость или разочарование и забудут о своих любовных переживаниях, вычеркнув меня из жизни. На долю секунды он замолчал, набрал больше воздуха и, чувствуя напряжённую лёгкость внутри, продолжил: — Да и к тому же… у меня совершенно не тот характер и внутренний мир, в которые можно влюбиться. Я уже давно не ребёнок, прошёл тот период, когда «все мне должны», и давно принял столь простой факт. Лололошка ответил не сразу. Отложил ручку в сторону и набрал в лёгкие больше воздуха, опустив голову и нервно теребя край штанов. — Твой внутренний мир необычен. Я бы даже сказал, что он прекрасен… Ну, по-своему прекрасен, как и у всех. И лично я бы не отвернулся от тебя, что бы из перечисленного с тобой ни произошло. Мгновение, и Люциус почувствовал дикую потребность взглянуть на парня в тот момент, чтобы узнать, как он смотрел на него в те секунды. Но он так и не осмелился поднять взгляд от пола, пока в комнату не ворвались дети, а за ними и Бастиан. Несмотря на воцарившуюся суету вокруг, бездонная пропасть между парнями выросла, а внутри, где-то в груди, что-то надломилось.***
Люциус лежал на раскладном диване, откинув одеяло в ноги и скрестив руки на груди, вслушивался в глухой шум воды из раковины и бездумно пялился в полоток, стараясь найти хоть какую-то трещину, прореху, лишь бы не прокручивать из раза в раз их с Лололошкой разговор. Эти назойливые и надоедливые мысли не имели смысла, но он не мог избавиться от их яда, который жёг грудь и беспощадно сжимал раскалёнными тисками лёгкие. Сошедшее с ума сердце в очередной раз ударило по рёбрам, оставило трещину и снова сжалось в маленькую точку, размером с горошину. Прикусив нижнюю губу до металлического привкуса крови, Люциус выпрямился, сжал ладони в кулаки и изо всех сил ударил себя в грудь. Острая, невыносимая боль вызвала в голове белый шум, заглушая опасные мысли. Он вдыхал и выдыхал сквозь стиснутые зубы так медленно, как только мог, пока его разум не пришел в себя, а дрожащие руки не потянулись к лежащему под подушкой дневнику с ручкой. «Я уже ничего не понимаю. С каких пор я стал таким изнеженным? Под какими обломками фальши спряталась моя самоуверенность, моя наглость? Я уже ничего не знаю. Я понимал, что если взгляну на него, если позволю себе ответный контакт, почувствую то, чего чувствовать не хочу. То, что заставит меня трястись уже не от холода или тепла, не от боли… То, что заставит меня трястись от трепета, вызываемого симпатией, которую я так отчаянно стараюсь топить в болоте ошибочного мнения, специально порожденного для этого. Не хочу смотреть ему в глаза. Но в то же время при любом удобном случае ищу его взгляд везде, где это возможно… Не хочу привязывать свою жизнь к нему, к этому внезапному и граничащему с последней стадией идиотизма разговору, к этому постыдному раскрытию меня настоящего. Я хочу снова стать тварью. Тем, кем был, есть и буду всегда. Безжалостным убийцей; парнем без имени и собственных чувств, мыслей, эмоций; бешеным отцовским псом, который, переступив через собственную гордость, выполняет приказы, следит, выведывает нужную информацию и исчезает в одну беззвёздную ночь… Но я знал, что, пока сижу напротив Лололошки, продрогший, задумчивый, безмолвный, потерянный и в душе смертельно одинокий, я не могу стать собой. Тем собой, которого сам же создал…
Примечания:
Очень жду тебя в своём телеграмм канале со спойлерами, опросами и другими плюшками(там правда очень интересно и комфортно:DD)🙏🙏 https://t.me/lazy_writer2
