Два желания

***

— Слышишь? — Неожиданно спросила девушка, словно прислушиваясь к чему-то. Тело била колкая дрожь, напоминающая судороги, по щекам продолжали катиться слёзы, до которых никому не было дело. — Что? — Чужим голосом спросил он и крепче сжал пистолет в руках. — Шум морских волн. На её губах появилась слабая улыбка. — Заткнись! — Ещё громче выкрикнул парень. В глазах, застеленных пеленой злобы, скользнуло болезненное отчаяние, из-за которого было трудно дышать. Он не понимал, отчего вдруг стало так невыносимо больно. — Ты... любил меня? — С трудом проглотив ком в горле, спросила девушка. — Знаешь, а я... я очень тебя любила. Только тебя. Пальцы, сжимающие пистолет, дрогнули. Сердце больно ухнуло в груди. — А я тебя ненавижу. Тебя и твоих подельников. Уничтожу вас всех! — Сквозь зубы процедил он и сам не верил собственным словам. Девушка в лазурном платье протянула вперёд дрожащую руку, словно мечтая коснуться его лица, и сделала осторожный шаг назад. Под ногами расстилалась бездонная пропасть с миллионом огней ночного города. — Я не позволю тебе стать убийцей. Если хочешь, чтобы я ушла, сделаю это сама. Не успел парень опомниться, как девушка улыбнулась, развернулась и замерла, поняв, что шум океанских волн на самом деле оказался её бешеным сердцебиением. Она оглянулась — бледная как мел и до ужаса прекрасная в своей решимости, пока ветер, играя, раздувал подол нарядного платья. — Прости за всё. Правда, прости… Вместо того, чтобы выстрелить девушке в спину, парень кинулся вперёд к ней. А небо все так же кровоточило закатом, и облака были похожи на рваные раны…

***

Глядя в потолок и не находя в нём привычных невидимых трещин, Люциус вспомнил, за что вдвойне ненавидит зиму: за воспоминания. Холодные и пугающие, как вьюга. Отвратительные и раздражающие, как рассыпавшийся кофе с утра. Он вспомнил равнодушные глаза и отстранённое выражение лица брата; вспомнил грубые руки отца и его непроницаемое, колючее молчание, как будто бы он каждый день выкидывает полуголого ребёнка — в одних шортах и футболке без рукавов — на мороз и запирает прямо перед носом вход в спасение перед медленной смертью. Вспомнил, как тёмно-багровая кровь засыхала на сбитых костяшках, как он сорвал голос, пока умолял пустить в холодное тепло дома, где трещал камин и сгорали дрова, как кожа покрывалась инеем, а в спутанных волосах застревали снежинки и крупицы льда. Вспомнил, как обнимал себя деревянными руками, кусал губы и вжимался спиной в ледяные стены загородного коттеджа. Вспомнил, как мягкий и медленный снегопад перерос в буру, как сугробы вокруг выросли и закрыли его от мира, а сумерки перетекли в глубокую ночь, а затем — в утро. Совсем недоброе и тихое. Люциус сглотнул ком тошноты. Он помнил всё до мельчайших деталей — от переменчивой вьюги до инея, сливающегося с мертвецки-бледной кожей. По позвоночнику пробежали мурашки, а сердце стянул раскалённый обруч боли. Люциус приподнялся на локтях, затем облокотился о подлокотник дивана, сел и хотел было подтянуть ноги к груди и положить на них загруженную голову, когда в кабинет заглянул Лололошка, чуть приоткрыв дверь и бегло оглядев парня. — Посидишь с детьми? — Буднично спросил он тихим, привычно-равнодушным тоном. Люциус коротко кивнул, поднялся на ноги, потянулся, слыша хруст костей, поправил задравшуюся кофту и вышел в большую комнату. Ло сел обратно за небольшой стол на высокий стул около окна и уткнулся в свой блокнот, а Де Рос, искоса поглядывая на него, двинулся к детям и чуть не врезался в Бастиана — вовремя развернулся, услышав старческий шорох тапочек, и чересчур резко отошёл в сторону. На морщинистом лице проскользнула добродушная улыбка с ноткой веселья, в глазах на долю секунды вспыхнули прозорливые искры веселья. Дядя по-доброму смеялся над ним, отчего сердце накрыло вуалью непривычного спокойствия. Люциус сжал губы, сдержанно кивнул в знак извинения и вскоре сел на ковёр в игральной зоне, где каждый был увлечён чем-то своим: девочка-с-куклой рисовала в альбоме с раскрасками, лёжа на животе и болтая ногами; мальчик-с-пластырями вместе с двумя братьями-близнецами-с-гетерохромией собирал и разбирал старые машинки советского времени; мальчик-с-ожогом-на-лице, увлечённо что-то рассказывая и запинаясь, делал букет из бумаги сидящей рядом девочке-со-значками, которая внимательно слушала и улыбалась, как влюблённая и любимая. За каждым уследить не удавалось, но было ясно, что все на месте. Никто не убежал, не потерялся, остался жив и цел под крылом дяди Лололошки и его самого. Люциус не запоминал их имена — лишняя информация, которая никогда ему не пригодиться, — из-за чего горло обхватили раскалённые тиски вины. Дышать стало трудно, почти невозможно. Но он быстро взял себя в руки, с трудом вдохнул через нос и прикрыл глаза. На языке осела противная и ядовитая горечь. Люциус вспомнил детство, которого никогда не было. Вместо игрушек ножи, зажигалки и самодельные биты, вместо спокойных дней тренировки и бои без правил и жалости, вместо сна бессонные ночи в страхе, прятки на выживание в бесконечных лабиринтах коридоров тьмы дома и библиотеки. Сколько бы непоколебимой и колючей гордости не было внутри, он не мог пойти против отца. Попытался лишь однажды — и упал в ледяную бездну с проломленной битой или чем-то другим головой. И продолжал лететь в пустоту, растворяясь в ней сильнее и сильнее, рассыпаясь на миллион осколков. Изредка родной брат со стальной хваткой вырывал его в реальность на несколько секунд, но парень не придерживался и минуты. Лишь слышал обрывки фраз, видел расплывчатые образы затуманенным взглядом, ощущал чересчур остро боль — и всё вспышками, которые напоминали фейерверк. Короткий, но ослеплявший, ядовитый. Вдруг перед глазами снова всплыл тот самый вечер декабря, за несколько часов до его дня рождения. Беспощадный ветер, колючий лёд, мокрый, прилипавший к одежде и волосам снег, иней, расходившийся незамысловатыми узорами в стороны, напоминавший проволоку с шипами, на мертвецки-бледной коже… Тогда никто не пришёл на помощь. Пустые улицы, тёмные и зашторенные окна домов, закрытые магазины и утонувшие во мраке переулки — всё убило людей, лишив слабой и наивной надежды на жизнь. Он медленно умирал, пока брат с гложущим равнодушием в глазах и отстранённым выражением лица не открыл дверь. А сзади стоял отец, убрав руки на спину, словно заключённый, и расправив напряжённые плечи. Янтарные глаза сверкали во тьме дома, как два огня, но Люциус этого не замечал — отдал предпочтение парализующим тело судорогам и крови из рта и носа. Однако, несмотря на сизую дымку перед глазами и истошный звон в ушах, он смог услышать тихие вкрадчивые шаги и, чуть приподняв голову, увидеть мужские кожаные туфли. А дальше — туман. С губ сорвался вздох. Плечи поникли, глаза с тяжестью закрылись. Казалось, он прошёл через ад. Не такой, как в книжках или придуманных людьми историях. А настоящий. Из-за которого живого человека сменил монстр со второй кожей с ожогами вместо плоти. В ушах вдруг стал нарастать звон. Сердце заколотилось где-то в горле, мешая дышать, а во рту появился привкус крови. Горькой, смешанной с ядом, и противной. Крови той, из-за которой он оказался в аду. Она осторожно слезла с подоконника и, вместо того чтобы уйти, подошла к спящему парню, чьё спокойное лицо манило, как свет фонаря — мотылька. Она внимательно рассматривала, впитывала каждую его черту и больше всего на свете хотела дотронуться. Всего на секунду. Чтобы избавиться от ночных фантазий о нём. Чтобы удовлетворить собственное любопытство. Чтобы… Его плечи мерно вздымались в такт дыханию. Сердце истошно ухало в груди, ломая рёбра. К щекам прилип жар, растекающийся по всему телу, словно мёд. Сглотнув и окончательно утратив самоконтроль, она склонилась к нему и коснулась ледяных и сухих губ своими. Замерла, прикрыв глаза и наслаждаясь мгновением. Спустя пару секунд осторожно поцеловала и отстранилась. А потом ушла, думая, что все могло быть иначе. Едва дверь захлопнулась, парень резко открыл глаза, поднялся, как ошпаренный, и коснулся губ дрожащей рукой. Медленно провел по ним пальцами и сжал руку в кулак. Он едва удержался от того, чтобы не ударить девушку по привычке из-за неожиданности, когда она, решив, что он спит, появилась рядом с ним из ниоткуда и дотронулась, как до прокажённого — со страхом и громко бьющимся сердцем… Люциус не сразу ощутил, как волос коснулась чужая ладонь. Сухая, но мягкая, приятная. Успокаивающая. Которая, словно невзначай, прошлась по спутанным непослушным локонам, а затем опустилась на плечо. Вздрогнув, парень поднял голову и встретился со спокойным взглядом Бастиана. — Ты в порядке? — спросил он. Люциус, вспомнив как брат беспощадно сжимал его волосы и в новом бешеном припадке выдирал клочья из них, кивнул и поднялся на ватные ноги, когда заметил подошедшего Ло. — Сходишь со мной к дяде? — спросил он, когда мужчина отошёл к детям, и скрестил руки на груди. — Пока погода позволяет. — Без проблем, — легко согласился Люциус, пробежался беглым взглядом по парню и, прикусив нижнюю губу, зашагал к раздевалке со скамейками и вереницей детских шкафчиков. — Буду ждать тебя. Лололошка промолчал и пошёл следом, прихватив с вешалки в углу пальто и кинув дяде что-то через плечо. Небо, затянутое плотной, свинцовой пеленой давило на город, погружая его в полумрак задолго до наступления вечера. Тяжелые, набухшие влагой тучи несли с собой густой, колючий снег. Он летел хлопьями, застилал горизонт и превращал всё вокруг в размытый, нечеткий пейзаж. Люциус поёжился и убрал руки в карманы, пока Ло спускался по лестнице и ощупывал карманы пальто. В одном звенели ключи, в другом лежал блокнот. Парни бегло переглянулись и вскоре молча вышли за пределы детского дома. Снег хрустел под ногами, словно стекло, а пронизывающий и злой ветер выл в переулках. Деревья, скованные морозом, стояли неподвижно, застыв в ожидании весны. Редкие прохожие, закутанные в теплые шарфы и шапки, спешили укрыться в тепле и чужих объятиях одиноких квартир. Их лица, покрасневшие от мороза, были привычно-усталыми, отстранёнными и безликими. Автомобили медленно ползли по заснеженным дорогам, оставляя за собой глубокие колеи. Ветер истошно завывал, пронизывал до костей. Он гнал снежные вихри по улицам, создавая замысловатые узоры на оконных стеклах. Снег падал неумолимо, укрывая город белоснежным покрывалом. Все звуки приглушались, и в воздухе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра. Мир вокруг погрузился в серое марево, где грань между небом и землей практически стёрлась; замер в ожидании. Ожидании чуда, ожидания солнца, ожидания весны. Бездумно глядя по сторонам, лишь бы не смотреть на Ло, Люциус видел перед собой сцены из прошлого. Как он издалека наблюдал за девушкой-с-повязкой-на-глазах, которая стояла среди подружек, весело смеялась и иногда поправляла длинные огненно-рыжие волосы. Как он стоял рядом, касаясь её предплечья своим, будто невзначай, и для него это было сродни волшебству. Недосягаемому и желанному. Как он сидел с ней рядом, подперев щеку ладонью, и слушал её мягкий голос, наполненный теплотой осенних дней или вечеров у камина с книгой. Девушка-с-повязкой-на-глазах, имя которой он не запомнил, ассоциировалась именно с осенью: уютной, яркой и глубокой. В его памяти она была живой, нежной и до ужаса правильной. Полной противоположностью для него. Перед глазами всплыл вдруг мерзкий вечер одной свадьбы, из-за которой Люциус возненавидел людей и подобные мероприятия с шампанским, глупыми играми и сплошной фальшью ещё больше. Возненавидел так же сильно, как ненавидел и себя, и брата с отцом, чей гнев не забудет никогда. Хоть молодожены и уехали, веселье продолжалось. Танцы, напоминающие бессвязные движения потных и пьяных людей, начались снова. Более взрослые гости вернулись в ресторан, а молодые остались на открытом танцполе. Рядом, на небольшой сцене, располагалась установка, за которой стоял диджей с татуировками на лице — известный клубный музыкант, развлекающий за круглую сумму гостей. Люциус остался на улице. Ему хотелось драйва, громких звуков, оглушительного сердцебиения. Хотелось выплеснуть эмоции, забыть ад за спиной и выбраться из сломанного тела, которое напоминало куклу. Безвольную, покрытую трещинами и никому не нужную. И парень двинулся на танцпол. Подчиняясь ритму и игнорируя безвкусную музыку, он прикрыл глаза и стал танцевать, двигаясь удивительно пластично, что не часто встречалось среди парней. Девушки, чьи лица смазывались и растворились в свете софитов, менялись перед лицом и терялись в толпе. Он не касался их, но хорошо чувствовал каждую и бездумно растягивал губы в жалком подобии улыбки. Девушки извивались всем телом, запрокидывали голову, крутили бёдрами и хотели его увести, однако он умело уходил в сторону и продолжал танцевать в одиночестве среди людей. Вскоре он снял пиджак, остался в одной рубашке, закатал рукава и расстегнул несколько верхних пуговиц. Если девушки танцевали для него, то Люциус танцевал для себя. Он отлично ловил ритм и импровизировал, отдавал волю телу, а не себе самому, не помня ни одного урока танцев от матери из детства. Иногда парень останавливался, перехватывал бокал на барной стойке неподалеку, пил, смеялся и возвращался снова. Энергичная музыка с каждым битом забивала в голове новый гвоздь, алкоголь смешался с кровью, и Люциус чувствовал, как ходил по краю над пропастью. Он не помнил, как они оказались рядом. Девушка-с-ножом, который держала на небольшом ремне на внутренней стороне бедра, незаметно обвила его за шею сзади и развернула к себе. Провела пальцем по подбородку, откровенно рассматривала губы и старалась стать ближе дозволенного. Её рваные движения становились более откровенными и настойчивыми. Она выгибала спину, тёрлась об него, цеплялась мёртвой хваткой в плечи и оставляла следы от ногтей. В каждом её повороте и взмахе руки чувствовалась сексуальность и дерзость. Она постоянно трогала его, словно свою собственность, и не чувствовала чужих пристальных взглядов; не боялась гнева Ивлиса. Пока Люциус не остановился, зацепившись взглядом за брата. Мрачного, как грозовая туча, и напряжённого, как струна… Она была единственным ребёнком в семье. Единственной и любимой внучкой двух бабушек и дедушек. Лучшей ученицей в привилегированной частной гимназии. Первой в балетной школе, в которой занималась с детства. Самой успешной и популярной студенткой на курсе. Той, у кого никогда и ни в чем не было конкурентов. Девушка-с-ножом привыкла быть избранной и забирать самое лучшее, без проблем и лишних нервов. Когда Люциус ушёл с танцпола, она не сразу пришла в себя — лишь смотрела ему в след и чувствовала, как тело немеет, а внутри загорается огонь ярости. Парень быстро миновал крыльцо и спустился к реке, от которой тянуло прохладой, несмотря на то что внутри с каждым шагом лёгкие и сердце обжигал неистовый жар. Голова вдруг закружилась, горло стянул обруч страха. По телу прошлись мурашки, а внутренности скрутило в тугой узел. Он чудом держался в вертикальном положении, пока не дошёл до берега и не рухнул на колени. Упёрся руками в сырую землю и стал жадно глотать воздух, чувствуя, как срывается вниз, летит в пропасть и задыхается. Невидимые руки, откровенно касающиеся его, томные, хищные глаза девушки-с-ножом и пустые, равнодушные брата, ноющие под рубашкой шрамы — всё смешалось в одно целое. Бессвязную массу отвращения и ненависти. Большой снежный ком, который стремительно летел на него, мечтая раздавить. К горлу подкатила тошнота, и парень с трудом сблевал, пока тело не начало трястись в судорогах. У реки царило умиротворение. Воду серебрила луна, в тёмно-черничном небе перемигивались далекие звёзды, высокая трава слегка шумела от ночного ветерка, время от времени раздавалась трель. Идеально для задушевных разговоров с другом или ночных поцелуев с любимым человеком. Идеально даже для одиночества. Люциус вздрогнул, стоило машине пронестись перед глазами и ощутить, как Ло оттянул его назад за капюшон. — Умирай следующий раз более гуманным и продуманным способом, — сухо и тихо сказал Дейвисон, огляделся по сторонам и отпустил. — И делай это не при мне. — Боишься увидеть как я умру? — Хмыкнув, удивительно спокойно спросил Люциус, выпрямился и краем глаза заметил, как задрожали руки парня, пока он не убрал их в карманы. — Боюсь стать невольным свидетелем. Или второй жертвой, если ты захочешь утянуть меня за собой. Лучше умру в одиночестве сам, без чьей-либо помощи. Они перешли дорогу и зашагали вдоль забора местного парка, который сейчас напоминал белую кляксу с чёрными чертами в виде голых деревьев. Люциус плёлся рядом с Ло, который смотрел себе под ноги, изредка соприкасаясь с ним невзначай плечами, и молчал. Искоса разглядывал его — замечал едва заметные веснушки, пухлые губы, шрам, скрытый отросшей чёлкой, небольшую горбинку на носу, — и вдруг на долю секунды поймал себя на мысли, что устал ему врать. — Ты создан для большего, чем умереть несчастным, в одиночестве, — сорвалось с губ раньше, чем Люциус успел подумать. Он отвернулся, сжимая инстинктивно ладони в карманах в кулаки. Единственное, чего сейчас хотелось больше всего, чтобы Ло ничего не услышал или пропустил его слова мимо ушей, проигнорировал и повёл дальше. — Все люди умирают одинокими, — прошептал хрипло Дейвисон в ответ. — Даже если я буду умирать сам и возьму за руку умирающего, мы не покинем наши тела вместе, не ляжем вместе в могилу, не вознесемся вместе к небесам и не будем вместе отвечать за свои ошибки. Смерть нам не позволит. Каждый будет сам за себя. Они замолчали, давая друг другу возможность утонуть в собственных мыслях до тех пор, пока не дошли до нужного подъезда. Пока они поднимались по лестничной клетке, Люциус снова окунулся в новую могилу закопанных заживо воспоминаний. Отчётливых и точных, ярких и незабываемых, отчего по позвоночнику пробежали мурашки, а скулы свело до невыносимой боли. Весь ад за спиной стал смазанным, спутанным, будто всё заволокло ядовитой дымкой, из-за которой мутнело сознание. И он не мог избавиться от того, что въелось под кожу и заменило воздух. Глаза открыть не получалось — ресницы были будто склеены супер клеем, и парень ничего не видел. Казалось, будто лицо перебинтовано, а на глазах какая-то повязка. Голова кружилась, тошнило до слёз, и ужасно хотелось пить. Двигаться не получалось — тело не слушалось. Онемело, как в тот декабрьский день. Парень не мог поднять руки, пошевелить ногами. Ничего привычного, дающегося с запредельной лёгкостью он сделать не мог. Ослепший и неподвижный. Беспомощный. Как брошенный новорождённый котёнок. Внезапно, словно на тело вылили раскалённый металл, он ощутил страх. Дикий и тяжёлый. Ни с чем не сравнимый страх смерти. И он закричал. Но вместо громкого крика отчаяния с губ сорвался жалкий хриплый выдох, от которого лёгкие сжали раскалённые тиски. Жар сменился холодом. Казалось, что в онемевшее тело впились тысячи ледяных и ядовитых игл, от которых он сходил с ума и бился в истерике внутри. Вдруг память мелкими толчками начала бить по закрытым глазам. Парень затих, но не успокоился, до сих пор чувствуя, как под кожей зудит страх. Он вспомнил аварию — как выбирался из загоревшейся машины в отчаянии вдохнуть воздуха и взглянуть на ночное небо, как лежал на снегу и медленно задыхался, как не сразу услышал голос отца, не заметил подошедшего сзади брата и ещё две пары кожаных ботинок перед глазами… «Лучше бы я умер…» Сердце сжалось в крохотную точку. Какое-то время он тихо лежал, вдыхая стерильный воздух, который бывает только в больницах, и слушая странный механический писк рядом. Никаких часов и их мерзкого тика не было. Затем начал предпринимать тщетные попытки пошевелиться — тело с трудом и из-за упрямого напора всё-таки слушалось, хотя и плохо. На мгновение вдруг показалось, будто он связан по рукам и ногам, и парня накрыла вторая волна стылого страха. «Мама, мамочка, помоги мне! Прошу, мама, мамочка…» Вдруг спустя несколько секунд он отключился. Но провалился не в привычную пустоту, а во тьму, по которой бездумно плыл, касаясь руками песчаного дна и собственного мёртвого сознания. Он не жил, а существовал. Иногда выныривал, чувствовал, слышал что-то и даже видел — не больше, чем на пару секунд. Затем снова погружался во тьму и плыл куда-то вдаль, не в силах повернуть в сторону или пойти против течения. Не живой и не мертвый. Не человек, а белый шум… Он не знал, сколько прошло времени. День, два, неделя, а может, месяц или полгода. В какой-то момент он открыл тяжёлые веки и отчётливо осознал, что может и видеть, и двигаться тоже, хотя получалось с трудом. Чересчур резко и неожиданно для себя поднявшись и сев на мягкой кровати, парень поднял налитую свинцом голову и огляделся по сторонам. Было удивительно тепло, и пахло не ядовитыми лекарствами, а чистотой и нотками жасмина. Кроме капельницы нигде не было ни пищащих приборов жизнеобеспечения, ни других кроватей. Через горизонтальные жалюзи на одну из персиковых стен падали лучи медного солнца, и парень с минуту-другую разглядывал причудливую тень. Как будто не верил, что снова может видеть. Внутри вдруг загорелась странная иллюзия безопасности, а в голове возникла не менее странная мысль, что он безумно рад увидеть ослепляющий закат. На кончике языка почувствовался противный привкус крови и горечи. Парень с трудом сглотнул и отвернулся в сторону. Часто заморгал, поднял руку и, растопырив дрожащие пальцы, уставился на неё. Не упал обратно во тьму. Не потерял зрение. Всё ещё видит, слышит и чувствует. И может шевелить руками, ногами — правда, лишь правой. Оторвавшись от ладони, он заметил, что левая в гипсе. А лицо в бинтах и ужасно болит. Но боль не привычно резкая и острая, а давящая, глубокая. Сковывающая каждую мышцу. Парень очень медленно приходил в себя. Собирал мысли , наблюдал за тем, как гаснет солнце за окном, а стена из медной становится серой, погружаясь в сумерки. Он вспомнил всё, что случилось. Душу терзали глухие рыдания. Но слёз не было. Сердце беспокойно билось в груди и ломало рёбра, лишая воздуха. Но он всё равно дышал. Когда на мрачной улице зажглись фонари, парень поднялся с кровати и едва успел ухватиться на капельницу, не сломав её. Кусая до крови губы, он медленно пошёл вперёд, наступая на гипс и морщась от боли во всем теле. Двигался вдоль стены, крохотными шажками, чувствуя, как кружится голова и ледяной кафельный пол ломается, трясётся и норовит разбиться, как хрупкое стекло. Он добрался до двери, когда трещины под ногами разрослись до мелкой пропасти. Подергал её, но она оказалась заперта. Внутри проснулось детское упрямство. Парень снова стал дёргать ручку, долго и упорно, но дверь так и не поддалась. Потеряв остатки самообладания и чувствуя, как сзади подкрадывается безумие, он закричал — хрипло и почти истошно, на грани срыва. К глазам подступили горькие слёзы. Дышать стало невыносимо тяжело, почти невозможно. Парень опустился на колени, искоса заметил окно в дальнем конце комнаты и, жадно хватая ртом ядовитый воздух, ударил по двери кулаком. Боль разлилась по телу раскалённым свинцом, и он согнулся в три погибели, обхватив онемевшей рукой живот, а второй пытаясь расцарапать кафель. Никто не приходил. — Откройте! Выпустите меня! Кто-нибудь! Крик напоминал жалкий шёпот — широко открывать рот не получалось. С его лицом что-то происходило, но он не понимал до конца что именно. Просто касался в лёгком припадке, когда мысли и разум заволокло туманом, а глаза застилала пепела слёз, плотного слоя бинтов кончиками пальцев и не знал, что теперь находится под ними. — Кто-нибудь, пожалуйста! Откройте! Никто не отвечал. Наверное, это было отчаяние. Но не то, от которого крушишь все вокруг, а другое — от которого цепенеешь. Отчаяние, напоминающее живой яд. Оно растворялось в крови, парализуя волю и лишая сил. Сотрясаясь в глухих рыданиях и судорогах, от которых внутренности сжимались, а тело напоминало сломанный мотор автомобиля, парень думал о матери. Мысленно звал её и умолял о помощи. Но ответа не получал — встречался лишь с белым шумом и пустотой. Медленно сходил с ума в ней, но продолжал звать мать и просить о ненужной помощи. Отец пришёл за ним спустя вечность. Парень, сидя на полу и медленно замерзая, прижался спиной к кровати и, как сломанная кукла, повернул голову в его сторону. Вместо проклятий, жгучей ненависти и ядовитых слов, вспомнился Кронос — титан из древнегреческой мифологии, что пожирал своих детей. «Может быть, и мне суждено умереть от рук родного отца?» С губ сорвалась горькая и тихая усмешка. Мужчина заметно нахмурился, но тактично промолчал. Чуть расслабил галстук, убрал руки в карманы брюк и подошёл к сыну ближе. Парень знал, что монстры всегда прячутся под личинами людей, и знал, что его отец выглядит… нормально. Как обычный человек. Быть как все — привилегия монстров, их дар, их талант. Агний не изменился. Был обычным, ничем не выдающимся, но легко запоминающимся в толпе. Высокого роста, среднего телосложения, с острыми и широкими чертами лица. Коротко стриженный, крашенный, чтобы скрывать седину, опрятный. Одет в наутюженные брюки, чёрную рубашку с длинными рукавами и кожаные ботинки — несколько старомодно, но аккуратно. На плечи был накинут медицинский халат, не вписывающийся в антураж скорбящего мужа. Он молчал и смотрел в упор, без радости и улыбки, будто и не был отцом, который любит родных детей. А парень смотрел в ответ, пусто и бездумно. Как будто сквозь него. Между ними повисла звенящая тишина, от которой снова свело внутренности, а к горлу подступила тошнота. Они играли в «гляделки» и молчали, пока парень не отвернулся, сдавшись первым, и не склонился над грязно-белым тазом. Тогда отец подошёл почти вплотную, присел рядом и схватил сына за волосы, отливающие тусклым серебром. Тело пробила дрожь, глаза застелила пелена слёз, а по подбородку стекала слюна. Отец что-то сказал, парень съязвил в ответ, за что поплатился: мужчина резко и беспощадно оттянул его за волосы назад и ударил о металлический каркас кровати. Свет люминесцентных ламп в комнате противно заморгал. Вместо тишины в ушах истошно зазвенели колокола. Отец что-то сказал спокойным и равнодушным голосом, нахмурился и ударил о каркас снова. И снова. Он бил и держал сына в сознании, пока глаза не закатывались до белка, а изо рта и носа не пошла алая кровь. Тёплая и чуть светлая, находящаяся на грани с тьмой. Тело онемело, как в тот декабрьский вечер, глаза сами закрылись, и парень сорвался в ледяную бездну, больше не ощущая боли и грубых рук в волосах. Отец разбил вдребезги розовые очки. Научил тьме. И преподал самый жестокий урок: в каждом чудовище есть красота… Люциус остановился в просторной прихожей и, услышав короткое: «Чувствуй себя как дома», усмехнулся. Повесил пальто на крючок, снял ботинки и, медленно шагая вперёд, стал бездумно разглядывать квартиру, пока Лололошка скрылся где-то внутри. Пастельные тона больше всего доминировали в интерьере: нежный бежевый на стенах, разбавленный приглушенным серым и легкими акцентами лаванды. Мебель, простая, но изящная, казалась частью пейзажа, а не чужеродным элементом. Плюшевый ковер кремового цвета приятно щекотал пятки. Небольшие окна, занавешенные полупрозрачными шторами, пропускали приглушённый свет. Всюду были расставлены живые растения: фикусы, монстеры, кротоны, небольшие пальмы и другие, названия которых парень не знал, но заметно оживился. Пройдя чуть вперёд, Люциус остановился около приоткрытой двери, откуда доносились то приглушенное мурлыканье, то лёгкое чириканье, то едва слышное поскуливание, и осторожно заглянул во внутрь. Сразу заметил, как на ковре, лениво потягиваясь, развалился крупный рыжий кот. Рядом, свернувшись калачиком, дремала небольшая чёрно-белая собака с потрёпанной биркой в ухе. В дальнем левом углу стоял аквариум с рыбами, а в правом напротив — два террариума, обитателей которых парень не разглядел. Комната была обустроена с особой любовью. Мягкие лежанки, когтеточки, игрушки, миски с едой и водой в отведённом месте — почти всё было продумано до мелочей, чтобы обеспечить комфорт и безопасность каждому. Царила атмосфера безграничной любви и принятия, которая исцеляла не только физические, но и душевные раны. Запах в комнате был своеобразный, но не отталкивающий, а скорее теплый и домашний. — Дядя любит животных, — внезапно послышался голос Лололошки над ухом, отчего Люциус вздрогнул и отшатнулся в сторону. Инстинктивно сжал ладони в кулаки, вовремя отдёрнув себя от того, чтобы ударить, и молча уставился на парня, пока с губ не сорвалось: — Я думал, что он зоомагазин ограбил. — Да нет, просто забрал некоторых бедолаг, которые мёрзли около подъезда, и ещё знакомые сами отдали ему своих, потому что не справлялись, — Дейвисон скрестил руки на груди, облокотился о косяк и бегло оглядел комнату. В глазах промелькнула грусть, колючая и глубокая. — Вон ту змею, например, отдала жена покойного коллеги с прошлой работы. Хамелеона принёс мальчик с первого этажа. Рыбки уже были, правда, стояли в другом месте. Попугай однажды влетел в подъезд на лестничную клетку с раненым крылом, когда дядя выкидывал мусор в мусоропровод… Люциус тоже осторожно облокотился о косяк и молча уставился на парня, послушно внимая каждому слову и расслабляясь от спокойного и тихого голоса. Внутри разливалось непривычное тепло, похожее на медленно тающий кусочек сливочного масла на сковородке. Не страсть, не эйфория, а что-то более тонкое, интимное. Люциус впервые не ждал своей очереди говорить, не обдумывал контраргументы, не оценивал. Наоборот, впитывал каждое слово, каждое колебание голоса, каждую случайную паузу и историю. Иногда кивал в нужных местах, не механически, а с полным пониманием. Тихо наслаждался и не сразу заметил, как Лололошка приблизился, наклонил голову на бок и щёлкнул пальцами перед лицом — Де Рос вздрогнул и резко выпрямился, нервно смотря на него. — Не хочешь чай? — Спросил Дейвисон и не успел продолжить, как в комнату ворвался ледяной порыв, словно разъяренный зверь, почти сорвав окно с петель. Животные вмиг вскочили на ноги и рванули прочь, чирикая, лая и мяукая, пока рыбы и пресмыкающиеся в террариумах остались на месте. Рама, подгоняемая неистовым ветром, с силой ударилась о стену, едва не треснув. Белые хлопья снега, подгоняемые свирепым ветром, закружились в безумном танце, заполоняли собой всё пространство: оседали на мебели, коврах, полках, стенах и полу, словно стремясь похоронить под собой всё живое. В комнате воцарился хаос. Шторы метались из стороны в сторону, с книжной полки с грохотом посыпались книги, картины затряслись, намереваясь упасть. Лололошка пришёл в себя первым и метнулся вперёд. Жгучий холод пронизывал насквозь, заставляя кожу покрываться мурашками. Дейвисон откинул штору в сторону, с трудом поймал раму и навалился на неё, пытаясь закрыть и нащупать защёлку, пока Люциус, очнувшись, не подбежал на помощь. Сила ветра была невероятной — на долю секунды показалось, что он пытался вырвать окно из рук, словно игрушку. Мышцы напряглись до предела, в висках застучала кровь. Снег продолжал сыпаться в комнату, на лицо, руки и голову, забираться под одежду, отчего тело медленно немело, покрывалось едва заметным инеем. Люциус сглотнул ком в горле и, наконец, после нескольких мучительных мгновений, ухватился за защёлку и рывком защёлкнул её, и Ло зафиксировал окно в закрытом положении. В комнате воцарилась тишина — лишь вой ветра нарушал её вместе с бешеным стуком сердца. Тяжело дыша, парни медленно и по очереди отступили от окна, чувствуя, как дрожат руки от напряжения. Ло запустил пятерню в волосы, нервно оглядел комнату, покрытую слоем снега и вздохнул. Бегло обменялся с Люциусом усталым взглядом и почувствовал, как снег под ногами начал таять. На мгновение Ло испугался, что вода попадёт к соседям, но потом вспомнил, что этажом ниже никто не живёт, и устало потёр переносицу. Только мебель придётся сушить и приводить всё в порядок. Со временем дрожь сошла, а сердце успокоилось. Лололошка снова огляделся и остановил взгляд на Люциусе, который теперь держал на шее змею, а на плече хамелеона и стряхивал с декоративных растений и стволов дерева пробравшийся каким-то образом снег. Дейвисон наблюдал за ним, как заворожённый, пока парень не вернул пресмыкающихся обратно и не развернулся к нему. Уголки губ дрогнули в улыбке, отчего сердце забилось чаще, задевая рёбра. — Не хочешь чай? — Спросил, наконец, чтобы заполнить тишину, Ло снова и обхватил одной рукой шею сзади. Хотел отвернутся, но вовремя отдёрнул себя и продолжал смотреть на Люциуса. — Давай, — легко согласился тот, и по позвоночнику пробежали противные мурашки. Лёгкие сдавило холодными тисками, а внутренности скрутило. Лололошка кивнул, убрал руки в карманы, скрывая лёгкую дрожь, кивнул в сторону выхода и вышел первым. Пока внутри всё разрывалось от противоречивых чувств, нахлынувших внезапной волной, он вслушивался в чужие тихие шаги и медленно сходил с ума. Люциус послушно шёл сзади и, смотря по сторонам, заметил, что почти везде на стенах — и в комнатах, и в коротких коридорах, соединяющихся в небольшом холле посередине — висели в тонких рамах разные картины: от классического реализма или редкого рококо до неразборчивого абстракционизма или живого импрессионизма. На душе отчего-то стало тепло, а почти пропавший аромат свежесваренного кофе и ванили сильнее согрел и подарил непозволительный покой. Де Рос слабо улыбнулся и сел задом-наперёд на стул, когда Ло кинул тихое «садись», подошёл к плите, налил воду в чайник и поставил его на разогрев. Наблюдая за парнем и запоминая каждое движение, Люциус затаил дыхание. Непривычное тепло в груди ощущалось как вторжение. Не согревающее или удушающее, а иное: чужое, непозволительное и одновременно манящее. Оно плело вокруг сломанных костей паутину из тонких нитей, сращивая их заново, делая прочнее, гибче, восприимчивее. Постепенно упрямое сопротивление сменилось блаженством. Душа, иссушенная долгими муками, впитывала это тепло, словно пересохшая земля — долгожданный дождь. И сердце начинало биться чаще, сильнее, наполняясь новой, неведомой энергией. Это было непозволительно. Слишком хорошо. И слишком опасно. Ведь стоило привыкнуть, как всё могло исчезнуть в один короткий миг, оставив после себя лишь ледяную пустоту, ещё более невыносимую и пугающую. Но, несмотря на страх, Люциус уже не мог сопротивляться. Он медленно тонул в непривычном, непозволительном тепле, позволяя ломать его, исцелять, перерождать. Дарить то, чего он был лишён… Вдруг перед глазами всплыли резко проезжающая мимо машина и мёртвая хватка Лололошки. Его тихие слова и дрожащие руки. Прятанные за чёлкой пустые глаза и быстрый шаг. Опущенная голова и напряжённые плечи… — Эй, — тихо позвал Люциус, не узнавая собственный голос, и чуть выпрямился. — А как ты представляешь смерть? Какая она для тебя? По позвоночнику пробежали мурашки. «И почему каждый раз в наших диалогах проскальзывает тема смерти?..» Он не хотел спрашивать парня о чём-либо. Не хотел нарушать воцарившуюся идиллию и приятную тишину, от которой истошно ныло сердце. Но всё равно сделал выстрел, пустив новые трещины по невидимы стенам их покоя. — Смерть? — спросил Ло наигранно-невинно, словно слышал о ней впервые, и отвернулся обратно к раковине. — Она жестока. — А что, если она сама невинна? И её заставляют делать то, чего она не хочет, совсем как люди? — Упрямо подбросил чужих дров в сырой костёр Люциус и сжал ладони в кулаки. Ногти больше впились в кожу, как кинжалы. — Но смерть, ангелы, демоны и Бог непохожи на людей. Люди… другие. Они жалкие, беспомощные, трусливые и уязвимые. И мы с тобой далеко не исключения, ты это знаешь. Люциус сглотнул противный ком. Мелкая, ничего не значащая исповедь была синонимом «мы с тобой такие же несчастные и потерянные люди, желающие и не желающие жить одновременно». — Люди меньше пылинки в этой огромной вселенной, — продолжил более тише Лололошка, едва узнавая свой голос, — но порой их грехи больше их самих в миллионы раз. — А как же животные, насекомые, бактерии и прочая дрянь? — Они не способны на грехи. Никогда прежде Люциус не любил разговоры о вере, Вселенной, значимости людей в глазах Бога, но рядом с Ло, чью спину он бездумно разглядывал последнюю вечность, казалось, что кто-то безболезненно открыл дверь в душу и позволил всем гниющим в ней демонам превратиться в светлых ангелов и освободиться. Но как только Дейвисон уходил, оставлял его одного и молчал, кусая губы до крови, дверь с диким скрипом закрывалась, и ангелы вновь превращались в демонов. Но не все. Свет оставшихся продолжал освещать густую тьму, даря крайне слабую надежду на лучшее. То, чего у него никогда не было после смерти матери. И пока он ещё мерцал в внутри, где-то под сердцем, пока не угас — неважно, когда это произойдет и произойдет ли вообще, — Люциус поднялся на ватные ноги и сделал то, чего поклялся не делать никогда в жизни: осторожно подошёл сзади и обнял. Сначала легко коснулся, почувствовав, как Лололошка напрягается и замирает, затем слабо обвил руками торс. Прижался чуть ближе, оставив расстояние между ними, и положил голову на плечо. Они оба молчали, пока на стол не запрыгнула одна из кошек и не уронила одну из кружек с чаем на пол.

***

Люциус зашёл в небольшую гостевую комнату, слегка прикрыл за собой дверь и, расслабив плечи, тяжело вздохнул. Приятная и одновременно отвратительная слабость растеклась по телу, словно мёд. Глаза болели от недосыпа, а внутренняя пустота разрослась лишь сильнее, как чёрная клякса от чернил в дневнике. Едва контролируя тело, чтобы не рухнуть спать прямо на пороге, и держась в вертикальном положении, Люциус завязал волосы в небрежный хвост и стянул с трудом кофту. Бинты с засохшей кровью слегка спали вниз, часть мази от синяков впиталась в кожу, а остальное — в ткань. Плечи и спину пронзила тупая боль, а в груди осел неподъёмный груз. Дышать стало труднее — лёгкие обожгло холодным свинцом. Слыша отчётливый и мерзкий звон в ушах, Люциус не сразу услышал, как дверь тихо скрипнула, а в комнату вошёл Ло. Развернувшись в пол-оборота, Де Рос молча уставился на парня, который обвёл одной рукой шею сзади и отвёл взгляд в сторону. Сердце больно ухало сначала в груди, затем медленно стало подниматься вверх, пока не осело в горле. — Прости, ничего… ничего подходящего не нашёл, — с каждым сказанным словом Лололошка ощущал себя редкостным идиотом, но и остановиться не мог, больше всего мечтая не остаться с Люциусом в абсолютной тишине, как пару часов назад на кухне. — Можешь тут, конечно, ещё посмотреть. Дядя мог припрятать сюда несколько… моих футболок. Дыхание отчего-то перехватило, а беспокойно бьющееся сердце замерло. В груди вспыхнула уродливая смесь стыда и тупой благодарности за одежду, стоило только поднял взгляд и задержаться на чужом рельефе мышц. — Хорошо, — ответил тихо Люциус, слабо кивнул и застыл с кофтой в руках. Хотел было открыть рот, попросить прощения и предпринять жалкую попытку объясниться, но отдёрнул себя. Перед тем, как отвернуться, Люциус заметил любопытный взгляд, которым его разглядывали исподтишка, и как подрагивают напряжённые руки Ло, хотя парень выглядел обманчиво-спокойным. С губ сорвалась горькая усмешка, от которой скулы снова заболели. Дейвисон откашлялся, развернулся и бегло пожелал через плечо спокойной ночи. Люциус кинул кофту на ещё убранную кровать, сел на неё, по-турецки согнув одно колено, а второй прижав к груди, достал из пришитого внизу кармана дневник, открыл его на чистой странице, вытянул из корешка ручку и слегка дрожащими пальцами стал писать, пока в голове кадрами всплывал непривычно-любопытный и откровенный взгляд Лололошки: «Говорят, что любовь прекрасна, даже если она не взаимна. Но я не согласен. Моя любовь всегда опустошала меня. Делала несчастным и отбирала последние силы. И самым ужасным было то, что я не мог вырвать её из своего сердца… Никогда не думал, что буду ночевать у кого-то… просто так. Чтобы поспать, отдохнуть, а на утро проснуться и вместе пойти завтракать. Это так… непривычно. Неправильно. Я должен следить и быть на чеку каждую минуту, должен докладывать обо всём отцу, как верная псина без собственного голоса, а вместо всего этого я играю с детьми, разговариваю с Ло, открываю ему душу несуществующего человека, в котором есть крупица меня настоящего, помогаю Бастиану и не появляюсь дома добрую неделю, а то и больше. Какое там уже число? Мне должно быть страшно. Но я не чувствую ничего, кроме непривычного, неправильного, почти оскорбительного спокойствия. Мне всё равно. Настолько всё равно, что сейчас сижу, строчу тебе, мам, и перевариваю в голове наши короткие разговоры с Ло и весь день с ним в целом. Я всегда думал, что жить в одиночестве не так страшно, как говорят. Тишина и холод стен убивают первые месяца, а потом все привыкают. Может быть, не хотят, но всё равно инстинктивно привыкают. И я тоже привык. Только не к одиночеству, а бесконечному потоку людей, среди которых легко потеряться, но в общество которых так сложно влиться… Все друг другу не доверяют — и правильно делают. Мир построен на лжи и лицемерии. Хорошие люди умирают раньше или становиться добровольными мучениками, нежели монстры — самовлюблённые эгоисты без чувств меры, понимания и совести. И я затесался среди них, пока Ло отдал предпочтение первым. Хотя… я слишком самонадеян. Лололошка не так прост, каким казался на первый взгляд. У него много тайн и скелетов в шкафу, о которых я должен узнать во что бы то ни стало. Даже несмотря на то что я медленно, но верно начинаю терять голову рядом с ним и делаю то, чего не должен… Ладно, у меня уже нет сил. Прости, мам, но я правда… Я правда устал. Устал думать и анализировать, устал везде искать подвох и строить догадки, устал думать об отце и брате, устал ходить по краю обрыва, в который могу сорваться в любой момент, если оступлюсь и пойду не на поводу отца. Ощущения, как будто меня и физически, и эмоционально, и морально пропустили через мясорубку и выкинули ошмётки куда-то… просто куда-то. Не знаю куда. Может, на свалку, может, в мусорку, может, в миску собаке… а может, просто нахуй. Единственное, чего я сейчас хочу — это спать. Желательно рядом с Ло. Уснуть сейчас и не проснуться никогда. Да… именно этого я и хочу, мам.»