Два желания

***

— В следующий раз я оставлю тебя дома и запру в комнате на тысячу замков, — с ядовитым раздражением бубнил себе под нос Райтарион, отчего по коже бежали мурашки. Ло сильнее вжал голову в плечи и застегнул молнию на кофте до конца. — И делай потом что хочешь, Лефт. Хоть свой детский дом открывай — нам же животных мало, пора на людей переключаться!  — Хватит уже, Райт, — устало попросил который раз за день Лефтарион и запустил пятерню в волосы. — Сам ещё не устал бубнить как бабка на лавке у подъезда?..  — Я устал от твоей невозможно доброй души и милосердия! — Прикрикнул брат, пнул небольшой камень, который укатился в канаву, и тяжело вздохнул. Лололошка притих вместе с птицами и хотел было замедлить шаг, но Лефтарион подхватил его под локоть и не отпускал до выхода из чащи.  Свинцовое небо, низко нависшее над кронами сосен, давило своей тяжестью, обещая скорый дождь. Влажный воздух, пропитанный запахом прелой листвы и сырой земли, окутывал заброшенные гаражи вблизи железной дороги. Лололошка изредка оглядывался по сторонам и пытался занять свои мысли другим, чем-то нейтральным и ненужным — лишь бы забыть жгуче-приятное ощущение от чужих касаний.  Стены, исписанные граффити и покрытые густым слоем мха, хранили безмолвные истории былого. Облупившаяся краска когда-то ярких цветов превратилась в грязные разводы, ржавчина разъедала металлические ворота, обнажая внутренности, наполненные мусором и паутиной. Кое-где ещё виднелись остатки былой роскоши: обрывки плакатов с полуобнаженными красотками, ржавые гаечные ключи, брошенные автомобильные покрышки… Ржавые ворота, со скрипом открывающиеся от прикосновения, обнажали зияющую пустоту внутри. Там, куда некогда въезжали с гордостью отполированные автомобили, теперь жил хаос из обломков кирпичей, гнилых досок и проржавевшего металла. Плющ оплетал стены, проникая внутрь через разбитые окна, а сквозь трещины в бетонном полу пробивалась трава. Когда-то здесь кипела жизнь: слышался лязг металла, громкие голоса, гремели моторы, звенели инструменты — теперь же всё накрыла толстая вуаль тишины, которая прерывалась редким перестуком колёс проходящего вдалеке поезда, да глухим карканьем ворон, облюбовавших покосившиеся крыши. Затем чаща и бесконечные гаражи сменились лысым, выжженным людьми и летним солнцем полем. Вдали виднелись стройка, каркасы домов, часть лесного парка, из чащи которого они вышли и ещё дальше — беседка, напоминающая маленькую точку. Она висела у самого обрыва — отвесного, земляного, срывающегося на много метров вниз в вырубленный, но ещё густой подлесок, отделённый от парка, который тоже стремился вниз, к почти высохшей реке. Ло тихо хмыкнул, прикусил нижнюю губу и вспомнил, как уходил к ней после школы, чтобы убить время и не появляться дома. Вспомнил, как дальше, на много километров вперёд, до самого горизонта лежала степь, разрезанная тут и там нитками виляющей реки. Вода, отражавшая пасмурное небо, окрашивалась в серо-белый цвет, но там, где на неё падали пробившиеся сквозь облака лучи, она сверкала и переливалась солнечными бликами…  Лололошка поёжился от воспоминаний и ледяного ветра и невольно прижался ближе к Лефтариону, будто раненный птенец. Не успел опомниться и отпрянуть с извинениями, как парень с вымученной улыбкой обнял его за плечи и не отпускал до самых рельс. Они находились на небольшом холме, который отделял парк, гаражи и поле от современного, недавно построенного жилого участка с высотками. Лололошка затаил дыхание и чуть не задохнулся, когда парни стали подниматься по рассыпчатым камням. Взобравшись первым, Райтарион устало сел на холодные рельсы, выдохнул и достал из кармана пачку сигарет. Отвернулся в противоположную сторону и только потом закурил. По напряжённой спине и чересчур резким движениям Ло понял, что ярость никуда не ушла — лишь затаилась внутри, стала терпеливо ждать нужного момента, чтобы выплеснуть ядовитую горечь за раз. Лефтарион покачал головой и тоже сел, вытянув ноги. Дейвисон следом неловко разместился на одной деревяшке. Прижал ноги к груди и чувствовал, как спину прожигает мрачный взгляд чужих бездонно-карих глаз, пока Лефтарион не склонился к нему и не заговорил шёпотом: — Не обращай внимание. Он сегодня не с той ноги встал.  Лололошка кивнул, положил голову на колени и обхватил их руками.  Вдруг вспомнил запах чужого дома.  На кухне — чуть душный и сладковатый. В гостиной — пыльный, бумажный из-за большой библиотеки, стоящей вдоль стены на открытых стеллажах. Потом в память ворвался успевший осесть на коже запах комнаты — аромат дерева, лаванды, едва ощутимого стирального порошка и лака от гитары. Как там тихо и спокойно, как хорошо... Затем Ло вспомнил, как чужие пальцы, на которых сейчас он исподлобья заострил внимание, перебирали жёсткие струны. Как в душе расцвели мёртвые цветы, как все невзгоды ушли на второй план, как все проблемы и изодранное собственное тело показались ничтожными. Лефтарион подчинял своей воле музыку, он извлекал прекрасные звуки, он чувствовал, что может всё. Знал, что нет таких вершин, которые был бы не в состоянии покорить. Слушая его каждый вечер, когда сумерки погружали город в тихую тьму, Лололошка не замечал, как искренний восторг уносил его из этого мира в другой, — хоть и незнакомый, но столь уютный, тёплый и звучный. Он будто взметывался в космос и парил там, зачарованный белыми и жёлтыми вспышками звезд, которые были звуками…  — А разве… здесь не ходят поезда? — Вдруг сорвался с губ Ло очевидный вопрос, разорвавший тонкую вуаль тишины. Напряжённой и неприятной, от которой хотелось сбежать. — Просто я слышал несколько раз… — Ходят, но не так часто. Сегодня, насколько я знаю, что-то вроде выходного, поэтому никто нам не помешает особо, — с лёгкой улыбкой ответил Лефтарион, кинул быстрый взгляд на спину брата и опустил голову. Стал безумно ковырять носком кроссовка камни, иногда зарываясь с ним и пачкая обувь. Открытые из-за свободной футболки руки несильно вцепились в рельсы. Плечи снова поникли, лицо стало до прекрасного отрешённым, но с каплей света в глазах.  Лололошка застыл, склонив голову на бок. Засмотрелся на парня и сам выпал из реальности. И все сложности стали до смешного простыми, понятными и неинтересными, что хотелось рассмеяться в голос. Он понял, что никогда не имел настоящих друзей, а те, что выставляли себя таковыми, были ещё большими скотинами, чем он сам в душе. Дураками с раздутым эго, родительскими кредитками и хорошо скрываемым страхом просрать репутацию во дворе. Идиотами, что не подпускали к себе других. По причинам, которые, на самом деле, у каждого были индивидуальны. Лично Ло боялся, не мог заставить себя стать более развязным и внешне уверенным в себе — каждый раз замолкал и старался слиться с бетонной стеной. Люди, отличные от него, вызывали тогда необоснованную тревогу: он не знал, что происходит в их головах, не мог просчитать, что за мысли скрываются за их непонятными взглядами. Для человека, заботящегося о чужом мнении, это целая угроза — не понимать взглядов…  Но Лефтарион с самого начала вселил потерянную уверенность в себе. И в сердце в момент вспыхнула маленькая искорка надежды: а вдруг все страхи и сомнения, в которых Ло жил почти с первых шагов, в самом деле ничтожны и глупы? Вдруг кто-то в самом деле способен его принять, понять и без слов обнять? Лололошка отчаянно нуждался в единственной капле надежды в море беспросветного отчаяния, от которого уже взаправду тошнило. И Лефтарион дал ему эту веру… поделился светом, который согревал, а не обжигал, подарил «то самое», что снилось во снах и казалось непозволительным, безумным. В пустой комнате, сидя на продавленной кровати с помятыми простынями, одним тихим «Да», сказанным невпопад, парень показал взаимность, доказал, что иметь чувства — не горе, а самое настоящее искреннее счастье.  Но окажись на месте кто-нибудь другой, Лололошка свихнулся бы от внутренних переживаний.  «Но Лефтарион… другой. В самом деле другой… Не такой как в книжках, не такой как ребята со двора… Он настоящий. Живой. Искренний…»  В моменты, когда Ло погружался в себя и ужасался того, что находил внутри, когда снова начинал бояться самого себя, Лефтарион будто за шкирку вытаскивал его из пучины тьмы и каждый раз доказывал, что Земля продолжает вертеться и даже он имеет право быть счастливым, живя на ней. Лефтарион хотел, и он делал, не думая, не успев испугаться. Он хотел быть счастливым и делал счастливым других. От такой смелости внутри просыпалась ядовитая зависть, но при одной случайной улыбке тут же испарялась, не успев пустить новые корни… Лололошка шёл у парня на поводу, сам того не замечая. Сбегал посреди ночи на крышу, чтобы, прячась за небольшой каморкой местного старика с голубями, держаться за руки, трепетно обниматься и смотреть на звёзды, лёжа на чужих коленях. Послушно сидел на кухне, когда Лефт готовил, пробовал его новые блюда и рисовал рваные наброски на бумаге, после чего выбрасывал их в мусорку. Слушал его мелодичную и тихую игру на гитаре и, находясь в забвении, просил остаться ещё на чуть-чуть…  Ло искренне ненавидел в себе столь безумную и глупую тягу, едва не сгорал заживо от одних только мыслей, но и противиться не мог. Редкие моменты, когда им удавалось остаться наедине, были невероятно светлыми и яркими. Особенно игры на гитаре… Сидя на краю кровати вечерами и перебирая струны, Лефтарион не знал, насколько был прекрасен: такой вдохновленный, настоящий, будто в музыке и только в ней он становился собой и ей открывался полностью. Благодаря ему Ло уходил в другой мир, мог забыть о матери и поверить, что можно жить и даже больше — быть счастливым… Вдруг сзади поднялся Райтарион, выбросил не до тлевшую сигарету в камни и, задев Лололошку коленом, подошёл к брату. Протянул руку и бросил короткое «подъём». Лефтарион поднял на него взгляд, затем повернулся куда-то назад, напряг плечи и вскоре ухватился на протянутую ладонь. Ло смотрел на них затуманенными от воспоминаний глазами и не сразу услышал гул приближающегося поезда.  По коже пробежали холодные мурашки, от которых мышцы свело, а внутренности скрутило. Он мигом поднялся, переступил через рельсы и успел встать на ватные ноги ровно, как со стороны раздалось приглушённое «ой», а после — тихий мат.  Мир на мгновение пошатнулся.  Лололошка развернулся и застыл на месте, видя, как Райтарион пытается вытащить застрявшую ногу брата. Сердце заколотились сильнее и отбойным молотком било по рёбрам, ломая, заглушая все остальные звуки, кроме оглушительного приближения поезда. Вибрация рельсов становилась сильнее, проникая сквозь землю и кости.  Райтарион дёргал, тянул, кричал, но нога словно приклеилась к земле, превратилась в часть рельсов. В голубых глазах мелькал ужас, смешанный с непривычными беспомощностью и отчаянием. Время замедлилось, растянулось до бесконечности. Каждая секунда превратилась в пытку. В голове проносились обрывки мыслей: воспоминания, сожаления, несбывшиеся мечты… Всё медленно и ощутимо меркло перед надвигающейся реальностью...  — Блять, утырок, помоги мне уже! — Заорал с ядовитой яростью и страхом в голосе Райт, обращаясь к Ло. — Не стой, сука, как истукан!  — Дёргай, твою мать, Райт! Дёргай! — Почти в такт брату закричал Лефтарион.  Лололошка краем глаза заметил, как вдалеке появился яркий свет, становившийся всё больше и больше и превращавшийся в монстра. Паника парализовала, тело онемело и не желало слушаться. С каждой секундой поезд казался ближе, громкий гудок резал воздух, оглушая. Райт снова дёрнул ногу, вложив в этот рывок все свои оставшиеся силы.  Ничего.  Нога не двигалась.  Парень закричал, заглушая рев поезда, и от крика, полного боли, страха и безысходности, во рту почувствовалась горечь. В этот момент он был готов отдать всё на свете, лишь бы время повернулось вспять, лишь бы они оказались в безопасности, подальше от проклятых рельсов.  — Блять, блять, блять!..  Земля начала ощутимо вибрировать.  — Райт, твою мать, Р-Райт!..  Ло, чувствуя, как тело постепенно начинает двигаться, заметил на некогда светлом и безмятежном лице горькие слёзы.  Последнее, что он сделал, будто в сонном бреду, — это рванул вперёд, оттащил яро сопротивляющегося Райтариона от рельс и под растворяющийся в протяжном гудке поезда крике покатился с парнем кубарем вниз.  Камни будто впивались ядовитыми иглами под кожу, на которой появились новые ссадины.  Вес чужого тела придавливал к земле.  Одежда безнадёжно испачкалась в грязи. А неподалёку упала оторванная рука человека, который подарил счастье и поплатился за собственные доброту и великодушие — жизнью. 

***

Лололошка вытер рукой лицо от слёз, что смешались с водой, вжал голову в плечи и выкрутил кран почти до ледяного холода — и не почувствовал, а принял как факт, что вода жжет кожу, покрывается мурашками, а мышцы немеют. С губ сорвался рваный выдох. Горло засаднило, а внутренности больно скрутило. Он напрягся, как струна, зажмурился и подставил лицо под струи. Воспоминания не щадили — наоборот, со всей силы били в самое сердце, ломали кости и выбивали почву из-под ног.  Ужасно, что он стал предаваться им.  Если раньше и так засыпал было тяжело, не без снотворного или переработки, то теперь вовсе не мог. Расслабиться не получалось даже лежа в кровати. Он ворочался с боку на бок, а сон упрямо не шёл, оставлял мучиться и думать, ощущать, медленно сходить с ума... Ло не мог перестать думать о сладком кошмаре своей юности, что переживал, когда по-настоящему любил.  О вечной ненависти к себе.  Об одиночестве, которое пришло на смену нещадной любви, — таком абсолютном, что он чувствовал себя мёртвым, скелетом в саркофаге или зомби, закопанном заживо. Об обмёрзших руках, таблетках, фотографиях и смерти…  Вскоре Лололошка выключил воду, чувствуя, как по спине с ледяными каплями бегут мурашки, вышел из душа и быстро вытерся насухо. Едва контролируя тело, надел нижнее бельё, футболку, потянулся за штанами и на долю секунды поднял взгляд на чистое, не запотевшее зеркало. Долго вглядывался в собственное лицо — бледное, чуть осунувшееся и усталое, —  заглянул в глаза и попытался прислушаться, найти отголоски хоть каких-нибудь чувств или эмоций. Глухо. С губ сорвалась горькая усмешка, когда Ло надел штаны и застегнул молнию. Поймал себя на мысли, что похож на сумку или свой же блокнот с записями, — с виду цел и вполне себе презентабелен, а внутри разбитые краски, что смешивались между собой, окрашивая противным цветом изнутри, пачкая хрупкую душу и крупицы оставшейся гордости, которую так усердно вырывали чужие-родные люди голыми руками, оставляя после себя звенящую пустоту, — и глухо рассмеялся себе под нос. Смерть стала отправной точкой, началом его давно сломанной личности. Он сам убивал тех, кого любил, кем дорожил и кто держал на плаву, не давая утонуть в бушующем океане. Сначала Лефтарион, потом кошки из подвала, затем… родная мать. Как она рухнула с крыши дома, танцуя до этого на ней с бутылкой в руках, как распласталась на земле в неестественной позе, как были широко открыты стеклянные глаза…  Ло мотнул головой и вышел из ванной, накинув на шею короткое полотенце. Свернул на кухню, поставил чайник, сел за стол и стал бездумно листать блокнот. Затем поймал ускользающую, но столь навязчивую мысль — «о чём я на самом деле думаю, когда думаю о смерти?», — вспомнил недавний вопрос Люциуса, свой ответ и упал в пропасть бессмысленных рассуждений.  Ло думал о том, что с приходом смерти сломался. О том, как больно быть, существовать. Как отчаянно не хочет исчезнуть, но так же хочет сменить форму жизни, стать чем-то другим, чтобы не чувствовать себя так, как сейчас. Чтобы больше никогда так не захлёстывало, чтобы не приходилось выбирать: не причинять дискомфорт близким и задохнуться одному в эмоциональном водовороте, или причинять, но ощущать себя виноватым за собственное «слишком». О том, что смерть способна исправить. Что она всех исправляет, становится звёздным часом каждого. Что человек больше всего заметен, любим и наделён идеальными чертами, когда мёртв. О том, что он исчерпал свою значимость в жизни близких людей. Ло не несущая конструкция, все прекрасно обойдутся без его существования, которое приносит сплошные трудности, проблемы.  О том, что жизнь ощущается как бесконечный зал ожидания. Где-то на фоне мелькают самолёты, объявляют рейсы, а он сам словно застрял во времени. О том, что мир кажется ужасно ненастоящим. А настоящий и полный смысла — тот, другой, где сейчас его мёртвая любовь. Он больше не хочет глупой сепарации, наоборот, отчаянно хочет в чужие объятия, в которых забывал обо всём, туда, где мелодичная мелодия разливается по телу, как мёд, потому что устал не понимать, зачем проживает эту жизнь. Здесь нет смысла — так может быть, он прячется где-то там, за текстурами ужасно странной, не проработанной до конца игры? О том, как классно было чувствовать что-то хорошее, окрыляющее — этот поток был совсем другим, он не топил, а поднимал до самых небес, и мир казался наполненным любовью до краёв. Мало кто чувствует и замечает жизнь на таких тонких настройках. О том, как близкие люди делают для него невообразимую и удивительную магию, которую, по ощущениям, он не заслуживает ни в одной жизни. И сколько всего хочется сделать для них в ответ, но руки по локоть в крови, а в голове лишь пустота…  О том, что до другого мира всего рукой подать — каких-то лет 50. Мелкий «пшик» в масштабах Вселенной и мучительно долгие, тянущиеся как жвачка годы для него…   Чайник закипел. Лололошка быстро заварил кофе без молока, снял телефон с зарядки и стал листать контакты, пока не нашёл номер дяди. Набрал его, и после коротких гудков завязался разговор.  Мысли о смерти не отпускали, даже когда Бастиан попросил достать с балкона ящик подаренных коллегой мандаринов и приговорить что-нибудь из них, чтобы завтра с утра забрать.  — Вы в порядке там? Батареи греют? Ничего больше не происходило? — Спросил под конец дядя.  — Всё нормально, не переживай. С животными тоже всё хорошо, Люциус сейчас с ними, вроде как, сидит, — ответил Ло и сделал ещё один небольшой глоток кофе. На языке осела горечь. — Ну рад слышать, рад слышать…  Перекинувшись ещё парой фраз, Лололошка первым завершил звонок. Отложил телефон в сторону, сделал пометки в блокноте и, расслабив плечи, чуть откинулся назад на спинку стула.  Пустые размышления о смерти обрели смысл лишь на секунду, прежде чем парень вспомнил о своей семье. Полной семье, без вечно сменяющихся отчимов-алкоголиков из круга матери, без тайн и неведения.  Вспомнил, как месяцами скитался по улицам, голодал, иногда выпрашивал еду, а наткнулся на дядю, который забрал к себе. Успокоил, накормил, дал выспаться, а на следующий день познакомил с бабушкой по линии матери и родным отцом. Разговоры выходили сухими, напряжённая тишина не отпускала, но, смотря на отца, Лололошка чувствовал, как пустота внутри медленно заполняется, как слабая надежда на лучшее крепнет, бросает землю под ноги для фундамента в уверенности в завтрашнем дне… Не прошло недели, как бабушка попала в больницу и умерла от остановки сердца, а отец повесился в собственной квартире за несколько часов до, перед этим закрыв перед сыном дверь.  Пока для дяди и тёти это были неописуемый стресс и ужас, которых не пожелаешь даже врагу, но со временем они худо-бедно рассасывались, и новое положение дел выстраивалось в картину мира, пусть и с громким скрипом, Лололошка сидел в комнате и пялился в потолок, пока на нём не появлялись трещины. Он ничего не чувствовал или мозг на время заморозил все чувства и эмоции. Но при этом бабушкино больное сердце и вскрывшиеся после смерти подробности отцовской жизни задели что-то очень важное во всей внутренней структуре. С тех пор и по сей день каждый живой орган внутри ощущается выжженным, облучённым радиацией, спрятанным под изоляционным куполом, мерзким… Лололошка встал и перед глазами взорвались фейерверками эпизоды рукоприкладства и насилия от бывших.  Теперь вспомнил, как много раз обжигался, давал слабину и млел от чужих рук, что беспощадно трогали тело. Как на коже оставались расцветающие алые полосы, лёгкие стискивало раскалёнными тисками, слёзы скатывались по щекам водопадом и пачкали подушку… Как много лет ощущал странную, невыразимую внутреннюю мутацию, что-то неправильное, парадоксальное, тянущее подвальной сыростью, сбивающее настройки понимания человеческих отношений, пока не открыл глаза и не обнаружил, что тот, кто клялся в любви днём, а ночью в приступе безумия вдалбливал в постель и не заботился о последствиях, оказался очередным ублюдком без души.  К горлу подступила тошнота. «Забудь, блять, это… это всё в прошлом.»  Невысказанное застряло внутри.  И Лололошка упрямо подавил в себе желание разрыдаться, закричать и сломать первое, что попадётся по руку. Вздохнул, выдохнул, выпрямился, размял шею с руками и, допив кофе, пошёл к Люциусу. Тот сидел на полу в комнате в кругу животных и общался с ними обо всём, что первым приходило в голову. Змея удобно обвила шею, одна из кошек, пока другие спали в мягких спальниках, разместилась между ног, довольно мурчала и подставлялась под ласку чужих рук, сонная собака положила морду на колено и слабо виляла хвостом, изредка утыкаясь мокрым носом в ладонь. Хамелеон спрятался в оазисе своего террариума, хомяки зарылись или под соломой, или закрылись в домике в клетке, а попугай уселся на голове парня. Лололошка ненадолго замер в проходе, не желая нарушать воцарившуюся идиллию покоя, облокотился о косяк и невольно засмотрелся на Люциуса. Стройный, высокий, с изящными руками пианиста и широким разворотом плеч, с ямочками на щеках при слабой улыбке и бледной кожей. Светлые волосы отливали грязным серебром и были настолько непослушными и ломкими, что хотелось расчесать, запустить в них пальцы и долго не отпускать, наматывая на кончик прядь за прядью…  Сердце забилось чаще и с каждым хлестким ударом задевало рёбра. Лололошка затаил дыхание и, пересилив себя, прокашлялся. Люциус медленно развернулся в пол-оборота и с немым вопросом в глазах посмотрел на него.  — Поможешь? — Дейвисон кивнул в сторону кухни, получил в ответ короткое «без проблем» и ушёл на балкон. Невзирая на холод, достал небольшой деревянный ящик с мандаринами и пришёл с ним к послушно сидящему на кухонном стуле Люциусу.  — Едрить вашу за ногу, это ещё что за добро? — Наигранно удивился он и наклонил голову на бок. Ло поставил ящик на обеденный стол, открыл крышку, отложил её в сторону и ответил:  — Я позвонил дяде, и он невзначай попросил меня приготовить что-нибудь из этих мандаринов. Не пропадать же им зазря… — Согласен. Что тогда будем готовить?  Люциус поднялся и закатал рукава свитера до локтей.   — Думаю… пирог? И нам на вечер в качестве ужина, и детям пару штук на Новый год. Если же останутся остатки, сделаем каких-нибудь мафинов на скорую руку. Посмотрим, — уклончиво ответил Лололошка, достал из нижнего выдвижного ящика с боку книгу рецептов и стал листать её содержимое. — А ингредиенты-то хоть есть? — Спросил Де Рос, подошёл чуть ближе и убрал руки на спину. — Зная дядю, у него всё есть, — Дейвисон нашёл нужный рецепт, взял телефон, сфотографировал и убрал книгу на место, после чего стал ходить по всей кухне, открывать ящик за ящиком и доставать необходимые продукты.  — Он точно магазин не ограбил в период революции? — С доброй усмешкой задал новый вопрос Люциус и бегло оглядел заваленную столешницу.  — Честно? Я уже ни в чём не уверен. Просто принимаю наличие всего как данное и не открываю лишний раз рот, — с лёгкой улыбкой сказал Ло, положил разблокированный телефон рядом и приступил к делу. В небольшой тарелке с углублением смешал сначала масло с сахаром, затем — добавил яйцо. Люциус примостился рядом и принялся под надзором готовить джем из мандаринов.  Готовка — не его конёк, но сегодня он слишком подавлен, чтобы продолжать сопротивляться. И со временем, стоя рядом с Лололошкой, изредка соприкасаясь плечами или руками, ловя косые взгляды и глухо смеясь с глупых шуток, парню стало нравится — стоишь, режешь мандарины, снимаешь кожуру, разговариваешь, да поглядываешь в окно, за которым валит снег и света белого не видно. Когда тесто было готово, а мандариновый джем худо-бедно сделан не без посторонней помощи, Дейвисон нашёл форму для пирога и аккуратно сформировал основу. Люциус не сразу поймал себя на том, что рассматривает его руки, и, прокашлявшись, сел на стул задом-наперёд. Теперь взгляд был прикован к чужой спине.  — Можно я поиздеваюсь над тобой и завалю глупыми вопросами? — Спросил Де Рос и положил на сложенные на спинке руки голову.  — Валяй, раз хочешь, — Лололошка непринуждённо пожал плечами, надел перчатки, взял ложку и с деланной осторожностью стал наполнять форму начинкой.  — Во-первых… не хочешь вечером посмотреть какой-нибудь фильм?  Щёки обожгло неприятным жаром, но Люциус проигнорировал его. Сердце забилось чаще, упрямо колотя по рёбрам. — Давай, я не против. Всё равно хотел придумать, чем отвлечь себя вечером…  Лололошка чуть расслабил плечи и ненадолго замолчал. Руки делали всё за него, пока мысли унесли за пределы кухни. — Супер, договорились. Тогда, во-вторых… почему дети у вас такие спокойные? Не то чтобы это нехорошо, просто… большинство же, вроде как, в том самом возрасте, когда травм не наберёшься.    — Я сам не знаю. Когда пришёл к дяде в помощники, удивлялся первые дни, а после узнал, что они… скажем так, прошли через не самую приятную полосу своей короткой жизни. Некоторые даже были на грани жизни и смерти, чудом уцелели… Но все научились уже в таком буйном и непослушном возрасте относительному спокойствию и послушанию. Они слышат нас и слушают, наверное, очень даже понимают и иногда помогают с бытовыми делами…  Люциус слушал парня, как заворожённый, и не сразу понял, как наступила тишина. Лишь когда дверца духовки хлопнула, он пришёл в себя и принялся дальше расспрашивать. Лололошка терпеливо отвечал, бегло пробегался глазами по пустеющему ящику с мандаринами и доставал то формочки для мафинов, то небольшую соковыжималку…  Непривычный покой завораживал.  Хотелось запомнить каждую деталь: как медленно утихающая метель беспощадно стучала в окно и кружилась над городом, как Лололошка сосредоточенно хмурил брови, как ловко руки пианиста управлялись с ножом. Движения точны и выверены, как будто он дирижировал несложной, но приятной мелодией.  За собственными мыслями — вернее, за их отсутствием, — Люциус лишь вскользь заметил, что парень ведёт себя странно, нервно и в некоторых моментах резко. Но потом забыл обо всём и продолжил задавать новые вопросы из искреннего любопытства, что просыпалось из-за спокойного и до дрожи приятного голоса. В алых глазах отражалось спокойствие и какое-то непривычное умиление, от которого сводило скулы и дышать становилось с каждым вопросом сложнее.  Люциус не помнил своих вопросов, но помнил ответы Лололошки. И смутно — свои, редкие и незначительные. — Люди не меняются полностью, — с плохо скрываемой тоской говорил Дейвисон, когда доставал пирог. — Да, мы с лёгкостью, если сами того захотим, можем изменить своё поведение, свои взгляды и установки, свои вкусы и принципы, свою внешность, свой стиль, — он ненадолго прервался, поставил пирог на подоконник и принялся за мафины, прежде чем продолжить, — но всё, что делает нас нами, всё, что лежит в основе нашей личности, мы не в силах стереть, вырвать из себя. — С губ сорвалась горькая усмешка, плечи чуть напряглись. — А фраза: «я стал другим человеком» — это самый большой и самый глупый самообман. Невозможно перекроить себя полностью. Неважно, с чужой помощью или без, — Люциус, вникая в смысл слов, притаил дыхание. — Все мы боремся с собой по-разному. Иногда крайне извращёнными способами. Иногда болезненными для окружающих нас людей. Иногда и вовсе бесчеловечными. Но сотворить из себя кого-то другого... — голос затихал в намёке на то, что подобное невозможно, — это сказки. Глупые иллюзии. Изменить свою жизнь и стать другим человеком — это совершенно разные вещи… Люциус почувствовал горечь на языке и задал новый вопрос.  — Современный мир всё перевернул и эстетизировал абсолютно отвратительные и страшные вещи. Вредные привычки, — Ло наклонил голову в одну сторону, затем в другую, — Насилие, — сказал с особым отвращением. — Психические расстройства и травмы, — его голос постепенно стихал на фоне работающей духовки. — Боль, — сказав последнее слово, он будто бы выпал из реальности и погрузился в глубокие раздумья. — Ничто в нашем мире никогда не будет подвластно… эстетики. Прекрасной и иллюзорной, придуманной из-за отчаяния и попытки скрыть грязь в красивой обёртке. Когда кто-то гробит своё здоровье вместо того, чтобы беречь его, — это не эстетично. Когда кого-то трахают силой, а потом разрешают любить дальше, — это не эстетично. Когда кто-то режет вены из-за того, что не справляется со своей болью, — это не эстетично, — плечи заметно расслабились, но в голосе слышалась неприятная усталость. — Не додуматься до этого способны только идиоты, но люди всё равно продолжают относиться к подобным вещам с романтизмом. Люциус сглотнул противную горечь и спросил снова о чём-то, прикрыв глаза и заметно расслабившись.  — Как по мне, вырванные из контекста фразы намного лучше самой книги. Мне больше понравится мысль, что этот дом на краю пропасти, как и сама пропасть, находится внутри каждого человека, — а потом Ло вдруг перевёл тему, устав от бессмысленной философии: — В общем, я не так уж и сильно обожаю книги, любимой у меня нет и ни одна меня особо не впечатлила, — признался как бы между делом и поставил мафины в духовку. — Есть то, что я готов перечитывать и то, что меня может задеть, но такого мало. — Например? — На лице расцвела глупая улыбка. Люциус на долю секунды словил себя на мысли, что отчаянно хочет знать, ведь может понять Лололошку лучше других. У него самого примерно так же — редко случалось так, что книга запомнилась надолго. — Например, «Вино из одуванчиков», «Тихая гавань», «Уходящие из Омеласа», «Книжный вор», ну, в общем... — «вся эта знаменитая и культовая херня» хотелось закончить так, но Люциус лишь кивнул, добавил что-то из собственного списка и замолчал, чувствуя, как язык приятно саднит, а по телу разливается такая же усталость. — И всё-таки… с чего вдруг такие расспросы? — Спустя вечность уютной тишины спросил вдруг Лололошка и поставил рядом с уже тремя пирогами приготовленные мафины. — Причём ни на какую-то определенную тему, а просто…  — Хочу узнать тебя получше, — без задней мысли ответил Люциус и добавил в порыве внезапно нахлынувших эмоций: — Ты не будешь против, если я буду звонить тебе?  — Нет, наверное, — неуверенно сказал Дейвисон, отвернулся и стал убирать всё на свои места, — только хотя бы не по видео…  — Твоя внешность не имеет для меня никакого значения, — перебил Де Рос, чуть приоткрыл глаза и отвернулся к окну, вдыхая сладкий аромат мандаринов и выпечки. — Я уже давно понял, что ты красивый. Внутри. Наверное, с самой первой встречи. Остальное меня мало волнует, — в голосе слышалась непривычная строгость, от которой по телу пробежали мурашки. Слушая парня, его интонацию и анализируя фразы, Ло на долю секунды почувствовал себя крайне уязвимым. — Мне ничего не нужно. Ни фотографий, ни видео-сообщений, ни видео-звонков. Ты просто... — на этих словах голос предательски дрогнул, во рту пересохло, — просто бери трубку. Я не хочу снова просыпаться с мыслью о том, что мне совершенно не с кем поговорить.

***

Они разместились на диване: Лололошка взял подушку, обнял её, прижал колени к груди и положил на них подбородок, внимательно смотря на экран с заставкой. Люциус по-турецки скрестил ноги и упёрся кулаком в щёку, искоса наблюдая за парнем.  Их плечи изредка соприкасались, и по телу бежала волна тока. Де Рос забыл название фильма, его титры и первые кадры почти сразу, чувствуя, как сердце тихо бьётся в унисон чужому. На лице расцвела глупая улыбка, из-за которой заболели губы. Странно было ощущать незримую лёгкость.  Ещё страннее стало, когда Ло уронил голову Люциусу на плечо. Тот искоса глянул на него, тихо хмыкнул и пододвинулся ближе, позволяя парню лечь почти полностью.  От непозволительной близости внутри взорвался фейерверк. Сердце забилось быстрее и больно ударяло по рёбрам.  Ближе к концу глаза стали слипаться, а усталость — накрывать с головой.  Де Рос, зевнув и вслушиваясь в тихое, размеренное дыхание Ло, достал из кармана дневник, вынул ручку и слабой рукой вывел на внутреннем обороте, не в силах открыть чистую страницу:  «Не знаю, что писать. Сейчас мне слишком хорошо… и я хочу утонуть в этом моменте.» Довольно хмыкнул, убрал всё обратно, прикрыл глаза и осторожно положил голову на затылок Лололошке.  И впервые за несколько лет в настоящем аду Люциус уснул сразу, без лишних, назойливых мыслей и ноющего запястья, чувствуя лишь сквозь сон, как Ло прижимался ближе, приподнял голову и уткнулся носом в шею.  На лице сама по себе расцвела улыбка.  Фильм вскоре закончился и после титров гостиная погрузилась во тьму.  Приятную тьму, в которой можно было дышать полной грудью и надеяться, чтобы эта снежная ночь продлилась вечно.