Глава 9. Снежки и мысли
22 июля 2025 г., 18:12
***
Он чувствовал, как медленно тонет. Как земля уходит из-под ног, тяжёлые свинцовые тучи прячут солнце, а тело накрывает волна бессилия. Сокрушительная и липкая, от которой внутренности скручиваются, кости с хрустом ломаются. Противная жижа обволакивала, проникала в рот, нос, глаза и уши, поглощала целиком. Он чувствовал, как медленно задыхался. Лёгкие стянули раскалёнными тисками, сердце с каждым ударом задевало рёбра и ломало их. Воздух проходил будто бы сквозь него — лишь ветер резал щёки и путал мокрые волосы. Он чувствовал, как его медленно разрывает от боли. Израненные запястья ныли, когда чужие руки стискивали их со всей силы. Слёзы лились градом, отчего жгло глаза. Горечь на языке вызывала тошноту, а застрявший в горле ком опускался ниже с каждым шагом, в грудь, царапая всё на своём пути. Он чувствовал, как медленно сходит с ума. Он не существовал в этом реальном, неправильном и жестоком мире. Он не превратился в убийцу своей первой любви, своего первого счастья и луча света; он не хотел изрезать свои руки до костей, не хотел тупым ножом отрезать кисти, не хотел крови, невыносимой боли, что отчаянным криком вырывалась из груди, но на деле превращалась в жалкий лепет и хрип осевшего голоса. Всё, чем он жил, — иллюзия. Пустота и фальшь… Вдруг жгучий холод сменился духотой помещения и запахом хлорки. Лололошка не сразу осознал, как остановился, а щёку пронзила боль — физическая, отрезвляющая, от которой по телу прошлась волна жара. Губы сомкнулись сами, язык иссох, как будто он говорил последние сутки без остановки, не переставая. Колени и пальцы рук больно запульсировали, как будто молил о невозможном, ползал по асфальту и хватался за чужую одежду, грубую и неприятную на ощупь. Кровь сочилась из свежих ран тонкой струёй, медленно, не спеша. Рыдания перестали душить, но слёзы продолжали катиться из глаз. Все эмоции и страхи будто разом вскипели и потоком рвались наружу. Лололошка не осознавал, что происходит. Видел цепь событий, но, сбитый с толку, не мог установить между ними взаимосвязи. Находился за гранью жизни и не мог опуститься обратно на землю. — П-пожалуйста… — Снова сорвалось с губ жалобная и жалкая просьба. Ло не узнал собственный голос, надломленный, сиплый и чужой, сжался и закрыл глаза. Сдерживал из последних сил рвущиеся наружу рыдания. — Успокойся, мать твою, — прошипел сквозь зубы Райтарион, оглядел парня сверху вниз и нахмурился. Лололошка думал, что сможет собрать волю в кулак, но на деле стоял, распадаясь на части, и отказывался верить в реальность вокруг. — Значит так, — Райтарион наклонился, взял парня за подбородок, резко поднял его голову, заглянул в глаза и зло прошипел: — либо ты сейчас берёшь себя в руки, либо я отправлю тебя на тот свет. — П-пожалуйста, Ра-айт… Ло упал на колени, не чувствуя жгучей боли, согнулся в три погибели и вцепился мёртвой хваткой в чужую штанину. Он будто провалился в глубокое, липкое, абсолютное ничто. В одно жалкое мгновение его жизнь закончилась, оборвалась, как нить, исчезла сама вселенная, а он остался в полной пустоте: то ли умер, то ли стал этой пустотой. Сам разбил своё сердце и разодрал тело в мясо острыми осколками. А когда Райтарион отшатнулся и чуть не порвал край штанины, вдруг осознал, что его любовь — вредная, неправильная, сумасшедшая. Она истощала внутренние ресурсы с такой скоростью, что Ло ощущал себя выжатым лимоном большую часть каждого нового дня. Просыпался и засыпал с мыслью о голубых глазах, пока это не превратилось в страшную зависимостью. Без мыслей о Лефтарионе, без его голоса, случайного взгляда, песен и присутствия он уже не чувствовал себя полноценной личностью. Отчего снова кусал губы до крови, заламывал кисти рук и был ужасно вымотан внутренними американскими горками… Райтарион вдруг поднял парня за шкирку и снова отвесил звонкую пощёчину, от которой Ло отошёл на несколько шагов назад и с трудом удержался в вертикальном положении. Щёку обожгло тупой болью. Слёзы хлынули водопадом. Кто-то в дальнем углу коридора охнул. Охранник кинул подозрительный взгляд. Женщина на стойке регистрации гаркнула что-то неразборчивое. Тихо ругнувшись, Райтарион схватил Лололошку под локоть и повёл вперёд по бесконечно длинному коридору из белых стен. От сомнительного психиатра их отделяли лестница и скрытая в сизой мгле дверь на третьем этаже в самом конце. От конца его сломанной личности — один разговор с дешёвым гипнозом и промыванием мозгов. Что ему делать? Что ему делать с опухшим лицом и подсыхающей кровью? Что ему делать с приторно-сладким вкусом цитруса на своих губах? А что делать, если он до сих пор чувствовал его, мёртвого любимого человека, что отпечатался гематомами, синяками, россыпью поцелуев-созвездий и зияющими ранами на коже? Что ему делать?..***
Лололошка дремал, но дрёма больше походила на бред. Искажённые головной болью картинки мелькали в сознании. То звучали голоса, все как один похожие на его внутренний голос, то они перебивались неразборчивым гулом и дребезжанием, похожим на шум на железной дороге. Кожу покалывало, как от укусов комаров. Ему казалось, что он чувствует даже запахи: лаванды и лака от гитары. Будто ощущает прикосновение холодных губ к своим. И счастье — забытое и нежное, всепоглощающее, огромное, как небо. Лололошке снились чьи-то руки. Большая бледная кисть нависла над его обнаженным животом, длинные тонкие пальцы медленно опускались все ниже и ниже. Он ждал, когда они коснутся его, но пальцы вдруг замерли и стали таять в окружающем свете солнца, тонуть в звуках тихой гитарной музыки, что лилась из соседней комнаты. Затем дрогнули и опустились на живот, несмело очертили овал вокруг пушка — по коже пробежали мурашки. Ло вдруг захотел схватить эту руку, вцепиться мёртвой хваткой, прижать крепче, но тело парализовало, и он не мог ничего сделать, кроме как смотреть на неё и слушать нежные звуки музыки. Сон медленно начал таять. Восходящее солнце, пробирающееся из-за серых туч, и белизна улицы царапнули глаза. Лололошка зевнул, потёр веки и бегло оглядел комнату. Телевизор выключен, на журнальном столике пусто, вокруг — тишина. Лишь размеренное дыхание рядом, обжигающее лоб и висок, и тепло, смешанное с едва ощутимым холодом чужого тела. Ло медленно, не до конца проснувшись и теряясь в пространстве, повернулся и уставился на Люциуса. Ресницы чуть дрожали, губы были приоткрыты, на щеках — слабый румянец. Одна рука закинута за голову, вторая обнимала чужие плечи. На лице вдруг расцвела слабая улыбка. Лололошка придвинулся ближе, осторожно коснулся носом гладкой щеки, непонятно для чего прикрывая свои глаза. Дышал тихо, чтобы не разбудить, и старался не двигаться. Не понимал, что им руководило, когда одной рукой совсем невесомо дотронулся чужого лица, погладил ладонью по щеке и коснулся её губами, ненадолго задержавшись, словно мог бы оставить свой отпечаток на коже этого святого ублюдка. Люциус так и не проснулся, продолжая глубоко вдыхать и неслышно выдыхать. Лололошка, не отрывая взгляд от парня, положил голову ему на плечо, пока чужие пальцы слабо коснулись шеи. Хотелось раствориться в этом незначительном и спокойном моменте. Люциус казался идеалом. Тем, кем Ло мечтал стать. Тем, кто ему нравился. Человек, который ни в ком не нуждался. У кого нет защиты — он научился сам обороняться, научился сам любить и находить в себе целые галактики. Он независим и имеет силу римских легионеров. Не закрыт, но отдаст предпочтение книге, а не бессмысленным разговорам. «Хотя это вряд ли… Не знаю.» Люциус холоден, как послевоенная Польша, но сердце внутри медленно бьётся, как раскалённый металл. Он не нуждается в людях, но если он выберет пройти с кем-то жизнь, то не оставит, примет все изъяны, сложности и сделает сильнее любимого человека. Он — меч и щит, рана и оберег. Он — ненависть с первого взгляда и любовь до последнего вздоха. Лололошка не заметил, как снова задремал, обняв себя за живот. Во сне он слышал крики и плач. Видел много странного и непонятного, пугающе жуткого и омерзительного — большие ладони в крови и синяки на маленьких руках. Слышал, как что-то булькало и тихо капало; как кто-то бился в дверь и звал на помощь хриплым, сорванным голосом. Ему снились картинки обломанных ногтей и мокрых от слёз щёк; снилось корявое, нарисованное ярко-зелёным мелком дерево, непропорциональный мальчик, на лице которого застыла неестественная дуга улыбки, с мягкими русыми волосами. Щелчок, и всё переключилось на него — помятого, сонного и мёртвого внутри — с детским рисунком в дрожащих руках. На пожелтевшую бумагу с носа капала горячая, ярко-вишнёвая кровь. Щелчок, и он кричал, визжал так громко, что связки рвались, как нити. Жуткая смесь из слов «нет», «не трогай» и «отпусти» не прекращалась. Его нашли и пытались вытащить, схватившись за тонкие щиколотки, из-под кровати. Он упирался как мог: дёргал ногами, цеплялся пальцами за паркет. Ногти были поломаны и кровоточили, потому что он впивался ими в древесину со всей силы, снимал слой лака и царапал до тех пор, пока на полу не оставались кровавые следы. Щелчок, и он тонул в мягких объятиях. Окутанный чужим теплом, расцветал, как тюльпан в теплице. Отчаянно тянулся и овивал руками чью-то шею, прижимался крепко-крепко в попытке согреться. Открыл глаза и увидел оттенок чистого рубина в чужих. Парень, улыбающийся и обнимающий в ответ, был румяным и тёплым, точно зефир, который жарят на костре в детском лагере. Но Люциус не сладкий, наоборот — солёный. Солёный зефир, который вдруг исчез. Растворился внезапно, растаял на языке и оставил необычно-горькое послевкусие… Сон начал медленно таять. Лололошка открыл глаза, потёр их и с силой заставил себя подняться. Искоса посмотрел на Люциуса, прикусил нижнюю губу, поднялся с дивана и на цыпочках поплёлся в сторону кухни. Включил чайник, ушёл в ванную и брызнул в лицо ледяной водой, с трудом поборов желание встать под душ и облить себя с ног до головы жгучим холодом. Бросил в отражение беглый взгляд, вернулся обратно и сел на стул. Уставился в одну точку, кусал губы, ждал и чувствовал себя никак. Просто никак. Снова падал в самую пропасть, бездну и ниже, не в силах избавиться от ощущения чужого тепла на коже. Люциус хорошо старался, наверняка сам того не осознавая. Надавливал туда, где самое заветное сокрыто. Находил спрятанные чувства глубоко внутри, выворачивал наизнанку и растаптывал, размазывая по земле. «Или я сам это делаю?» Лололошка сидел безвольной истерзанной куклой, а внутри бился в истерике, рвал волосы и расшибал голову об стену из-за воспоминаний, мыслей и чувств. Оседал на землю, усыпанную пеплом своих же лучших надежд, и кричал в пустоту, даже не надеясь быть спасенным. Ниже падать было просто некуда. Он давно достигнул самого дна и запутался в дорогах бесконечной лжи. Началом стал тот день, когда Райтарион отвёл его к психиатру, который вскрыл мозг, переворошил почти все воспоминания, внушил самую главную в его жизни ложь, которая превратилась в неизменную правду для всех, и оставил сомнительные таблетки. Они напоминали наркотики, которые Лололошка глотал каждый день по три раза и держался из последних сил, чтобы не упасть в бездну. Иногда он приходил в себя — резко и неожиданно, словно перед лицом щелкнули пальцами. Туманная дымка на время рассеивалась, на кончике языка оставалась противная горечь, и отчетливая, пугающая ясность осознания горькой реальности больно ударяло поддых. Первые минуты он ничего не чувствовал — словно отходил от наркоза. А потом резкой и сокрушительной волной накатывала отчаянная боль, от которой хотелось закрыть глаза и исчезнуть, чтобы где-то там, за гранью бытия, встретиться с Лефтарионом. Лололошка отчитывался перед Райтарионом, не ходил в полицию и жил как тряпичная кукла без души и чувств до двадцати лет. Даже когда в шестнадцать дядя взял его к себе, дал возможность работать вместе и подарил шанс на новую, другую жизнь. Со временем былые связи и каждодневные отчёты стали рассеиваться, превращаться в пыль, а два года назад, на свой двадцать второй день рождение, — исчезли вовсе. Но касания чужих рук, шрамы и воспоминания остались. Преследовали, мешали спать, но всегда оставались в тени. Ло помнил дни, когда с шестнадцати лет работал втайне от дяди, пропадал на улицах и был игрушкой в постели, скрывая истинный возраст и мечтая забыть Лефтариона. Спал с коллегами, знакомыми и незнакомцами, смешивал таблетки-наркотики с алкоголем и отсчитывал последние дни своей жизни. Но так и не умирал. Однажды, закрыв дневную смену на заправке вместе с молодым парнем, который пробирался ему в друзья, Лололошка курил, шёл с ним бок о бок, слушал бессвязный трёп и вскоре «случайно» затащил в ближайший бар. Когда алкоголь ударил в голову, он хотел смеяться, но чувствовал, что в любой неосторожный момент мог дать волю слезам. Тот парень заметил его настроение, взял под руки и повёл в сторону своей съёмной квартиры. Ночь тогда была теплой и тихой. Ноги, казалось, несли Ло вниз по склону без особых усилий после всего выпитого, и, когда они проходили через сложный портик, тот парень просунул свою горячую, покрытую ожогами от прикуривателя руку под футболку. Лололошка прижался ближе, вдыхал невозможно сладкий запах жимолости и цветов апельсина, смешанный с несвежей едой и пивом из мусорных баков, и тихо посмеивался. Затем они оказались в тёмном переулке, и Ло сначала отсосал тому парню, потом отдался без сожалений и задних мыслей, пока под ногами хлюпал жидкий мусор, а с уст срывались хриплые стоны. Спустя год он уволился, нашёл работу в баре и увлёкся старшим барменом с татуировками на шее. Они быстро нашли общий язык, и, когда у обоих был выходной, Ло пригласил парня прогуляться. Перед встречей выпил таблетки и чувствовал, как медленно расслаблялся. Встретившись, сначала они молча гуляли по набережной, а затем разговорились и не заметили, как свернули в парк и шли по выжженной летней траве. Затем остановилось у розария, бармен замолчал первым. Слабый свет одной из немногих ламп парка освещал цветы вокруг тёмно-малиновым цветом, и Лололошка поймал себя на мысли, что этот цвет был похож на чьи-то внутренности. Возможно, его собственные. Таинственный и изменчивый. Бармен поднёс один из цветков к лицу и вдохнул; Ло смотрел, как лепестки касаются его бледной кожи, а губы почти соприкасаются с цветком. Ближе к вечеру они переспали в дорогом отеле на окраине города. Лололошка наслаждался, изнывал от удовольствия и каждый раз тянулся за поцелуями, пока парню это не надоело — вскоре он сковал его запястья в наручники и взял грубее, оставляя на коже алые укусы и не отпуская до самого рассвета. Спустя полтора года подобных и частых встреч Ло снова уволился и пошёл работать в цветочный. Познакомился с миловидным парнем ангельской внешности и веснушками на лице, не устоял и на месяц растворился в сладостном трепете и нежности. Однажды, когда рабочий день подходил к концу, они остались ночевать в цветочном. Парень выключил оборудование и камеры, вернулся в подсобку и стал разговаривать с Ло больше трёх часов, пока время не перевалило за ночь. Дал возможность выговориться. Лололошка не плакал, наоборот — чувствовал себя удивительно легко. Когда отпускал слова, он не мог остановиться. Рассказал почти всё: как познакомился с Лефтарионом, как каждый вечер слушал его музыку, как подарил первый поцелуй спустя месяц знакомства, как струсил и позволил ему умереть, как разодрал руки в мясо, как хотел пойти в полицию и сдаться им… В середине рассказа парень откинулся назад, вытянул руки над головой и зевнул. Подсел ближе, пока чужие слова растворялись в темноте. Пока Ло было так приятно говорить, позволяя всей грязи прятаться среди веток и листьев растений. Он ни разу не взглянул на парня, зная, что один случайный взгляд заставит его дрогнуть или солгать. Вместо этого смотрел на мерцание лунного света в маленьком кругом окне. Когда Лололошка закончил, парень долго молчал, а затем развернул к себе и поцеловал. Требовательно, но трепетно, жадно, но мягко. Заломил чужие руки за спину, навис сверху, после чего взял прямо на коробках, в которых лежали обёртки для букетов. После этого Ло зарёкся никогда обсуждать с кем-то собственную беспомощность и слабость. Он больше не будет тем, кого нужно жалеть. Уволившись следующим утром, он ушёл в табачный магазин, чьего владельца знал давно. Местный табачный барон. Каждую пятницу он собирал с мужчин дань за сигареты, которые выдавал по огромной процентной ставке. Невысокий, рыжеволосый, крепкий. Татуировки на обоих предплечьях. Прирожденный лидер. Это было в его мягком, тихом голосе. В его лице. В том, как он стоял, будто рос из земли, уверенный в своем праве на существование, как любое дерево. В том, как дружил с людьми, которые в нем нуждалось и затем максимально использовал их. Работая у такого человека, Лололошка старался не думать о том, что каждый раз ждало его после окончания смены, — тесная комната, спрятанная шторой, противный запах алкоголя, отпечатки сигарет на теле и трое мужчин, не удовлетворённых и легко раздражающихся. Из-за повышенной зарплаты Ло работал там два года, пока вместе с дядей не переехал. Дальше — всё как в тумане. Новая квартира, дети, редкие звонки от Райтариона, минимальная доза таблеток и редкие связи на пару часов, лишь бы удовлетворить физические потребности. Позже, когда ад слегка рассеялся, к своим двадцати четырём Ло окончательно смирился. Смирился с тем, что таблетки-наркотики заменили кровь и запутали среди бесконечных дорог лжи. Смирился с тем, что приходилось спать с тем, кому плевать на его чувства так же, как и ему самому. Смирился с тем, что вокруг все лгут. Смирился с тем, что остался совсем один… — Доброе утро, — вдруг опустил с небес на землю сонный голос Люциуса, отчего Лололошка вздрогнул и искоса стал наблюдать, как тот начал делать кофе. И себе — с молоком и двумя ложками сахара, и ему — крепкий, без ничего. Вскоре между ними повисла тишина. Ло пил кофе, обхватив кружку ладонями, и много думал уже о бритвенных лезвиях и перчатках без пальцев. Искренне считал, эти два вопроса могли полностью занять разум. Перчатки без пальцев — потому, что в детстве руки трескались и краснели вокруг суставов из-за сильного холода. Тёмно-зелёная шерсть, подаренная Лефтарионом, согревала в беспощадный октябрь, и в то время он считал эти перчатки настоящей роскошью. И лезвия для бритвы. Те, которыми он пользовался каждое утро в родной квартире при живой матери, — слишком грубые, чтобы подровнять кончики волос и побриться во всевозможных местах. Поначалу это почти сводило с ума. Невыносимый зуд был сродни пытки, и Ло проводил большую часть дня, расцарапывая кожу. Сосредоточиться на мелочах из прошлого было легко. Но вспоминать о чём-то большем — настоящее безумие. Кусок восстановленного мыла. Чистый ночной горшок. Лезвие бритвы острее, чем вчера после нового отчима. Эти вещи имели большое значение. Они держали в здравом уме. Лололошке есть о чём думать помимо Люциуса, который сидел напротив и изредка ловил его взгляд. Потому что мысли о нём, как и о Лефтарионе, — это ад. Ло сделает всё, лишь избежать их. Лезвие бритвы. Горшки ночные. Капли варенья. Мыло. А для фантазии: перчатки без пальцев… Морозное утро окутало город серебристой дымкой, предвещая обычный рабочий день. Крупные хлопья лениво кружились, оседая на проводах и крышах домов, превращая всё вокруг в сказочный пейзаж. С трудом выйдя из подъезда и едва не упав в сугробы, парни шли в привычном размеренном темпе рядом, погруженные каждый в свои мысли. Люциус изредка пинал воздух и оглядывался по сторонам. Лололошка же вспоминал единицы своего забытого счастья, которое отчего-то стал искать в рубиновых глазах, и снова ворошил прошлое. Поймал себя на мысли, что стоит позвонить Райтариону, попросить таблеток и вернуться в состояние овоща, чтобы почувствовать снова хоть что-то, кроме непривычного тепла рядом с Люциусом и одиночества в пустом кабинете или ночью в кровати, но тут же одёрнул себя. «Жить, что ли, надоело совсем? Я же спал сегодня… нормально…» При воспоминаниях о прошлой ночи по телу пробежали мурашки. Ло сильнее вжал голову в плечи, сжал ладони в кулаки в карманах пальто и зациклился на своих ботинках. Сердце ухнуло где-то в горле, жгучий холод улицы сменился внутренним теплом, что медленно, как восходящее солнце, разливалось по всему телу. Это был не жар, обжигающий и требующий немедленного избавления, а мягкое, уютное свечение, от которого всё сводило. Вдруг в плечо ударили чем-то мягким и ощутимым. Лололошка остановился, огляделся по сторонам и заметил только успевшего пригнуться Люциуса, который быстрой выпрямился под серьёзным взглядом. Затем кивнул куда-то за спину, отошёл в сторону и, немного подождав, кинул в парня снежок. С губ сорвался короткий смешок. Ло чуть отшатнулся, опешил и не сразу заметил, как Люциус медленным бегом стал отдаляться, теряясь в сизом тумане и высоких сугробах, которые не успели убрать. Захотелось догнать его, повалить на землю и обнять так, что кости бы хрустнули. Покачав головой, Лололошка скатал небольшой снежок и, несмотря на холод, сорвался с места следом за парнем. Приблизился, кинул в грудь со своей силы снежок в качестве мести и довольный рванул вперёд. Забыв о времени, они оба вдруг превратились в детей, свободных и беззаботных, которыми никогда не были. Смех разносился по округе, редкие прохожие сторонились их, бросая косые взгляды, кто-то даже украдкой снимал на телефон, а снежки летели во все стороны. На мгновение, город замер, отступила суета, и в воздухе осталась только лёгкая и непривычная радость. Красные от мороза и смеха, парни бегали между припаркованными машинами, прятались за редкими деревьями, оставляя за собой цепочку следов и ощущение мимолетного, но такого ценного счастья, и чуть не пропустили нужный поворот, забыв обо всем на свете. — Придурок, стой, — крикнул Лололошка, задыхаясь от смеха, остановился и упёрся руками в колени. Люциус, продолжая смеяться, послушно встал на месте и под чужим руководством пошёл следом за парнем, чувствуя, как на душе было до ужаса легко и приятно. Ведь нет абсолютно ничего плохого в том, чтобы иметь сердце, правильно? Хотелось просто почувствовать эту жизнь по-настоящему, без грязи и жестокости. Они устали, и Люциус первым дал возможность расслабиться, почувствовать крылья за спиной и всё ещё бьющееся, живое сердце в груди. Им надоели однотипные тоскливые дни, упущенные моменты с чересчур ярким представлением, сколько всего они потеряли и сколько всего могли бы обрести… Когда парни остановились у детского дома, Люциус убрал руки в карманы и стёр с лица беззаботную улыбку. Грусти в алых глазах — целое море. Непонятной, глупой, внезапной и бездонной, тянущей обратно на дно. Он смотрел на Лололошку, боясь моргнуть и что-то упустить, задержал на секунду-другую дыхание и, не оставляя себе и шанса подумать, выдавил: — Мне нужно вернуться домой. Отпустишь? Получилось устало и жалко, за что отец бы давно вырвал его связки или проломил череп молотом. Ло развернулся к парню в пол-оборота, бегло оглядел снизу вверх и ненадолго зациклился на глазах. Затем облизнул сухие губы, с трудом отвернулся и ответил с похожей интонацией в голосе: — Да, конечно. Завтра ждём тебя. Секунда, и Дейвисон скрылся за забором, убрал руки обратно в карманы пальто и в мёртвой тишине, прерываемой порывами ветра, зашагал в сторону внутреннего двора. Развалившись в кожаном кресле напротив рабочего стола, Лололошка снял очки, прикрыл глаза и позволил назойливым мыслям начать медленно раздирать его на крупицы. Отсутствие Люциуса ощущалось особенно остро — всё превратилось в пустой фон, а на передний план вышло одиночество. Оно присутствовало и раньше, но, подобно старой зарубцевавшейся ране, не болело, если лишний раз не трогать. А несколько дней вместе разбередили эту рану. Оглядев бегло кабинет, Ло понял, что теперь для него изменилось многое. Он был рад вернуться к детям; был рад оказаться среди родных стен, перекинуться с охранником парой фраз, гулять по внутреннему двору и не замечать холода, онемевших из-за игры в снежки пальцев и лёгкости в теле. Но сейчас всё выглядело блекло, привычно неправильно. Дети — пусть любимые, но не совсем взрослые, охранник — лишь коллега на нейтральной стороне с телевизором в обнимку, двор — тусклый. Каждая деталь стала серой, незначительной и пустой без Люциуса. «Бесит…» Когда они с трудом из-за сугробов вышли из дома, Лололошка убеждал самого себя, что делает всё возможное, чтобы не думать ни о Лефтарионе или его брате, ни о Люциусе, но именно он — это в основном то, о чём невозможно не думать. И это ад. Потому, что чем больше Ло думал о нём, тем больше не мог понять причины, по которым они до сих пор общаются. Чем больше Ло думал о нём, тем меньше плохого или сложного вспоминал. Всё, что он помнил с самой первой встречи в начале декабря, — это сладость. И от подобных мыслей страшно. Мотнув головой, Лололошка надел очки, включил компьютер, открыл блокнот и стал проверять почту, просматривать ленту в интернете и записывать планы на предстоящий год. Телом он работал, но мыслями уплыл в родную семью. «Когда-то же всё было хорошо…» — так говорили соседи, знакомые и сам дядя. Ло никогда не видел и не знал своего отца, но из чужих рассказов в четырнадцать смог нарисовать его образ в голове — чаще всего он отсутствовал, как и многие другие отцы, но не был слишком таинственным или жестоким, несмотря на его увлечения воображаемыми женщинами и проблемами с самоконтролем и психикой в целом. До развода и алкоголя они с мамой всегда хорошо ладили и наслаждались временем вместе. Ездили в город: в театр, музеи и кафе... Были счастливы настолько, насколько могли себе позволить и не думали о маленьком сыне, которого держала на руках пожилая соседка и её дочь, в пустой квартире. Первой трещиной в их отношениях стал незнакомец, который за соседним столиком однажды очередным беззаботным вечером попытался угостить маму бокалом шампанского. Она улыбнулась и очень твердо отказала ему. Отец был так разочарован и одновременно зол… У мужчины были голубой шёлковый галстук, чудесно завитые светлые волосы и кольцо с сапфиром на указательном пальце. Он смотрел так, как будто знал все тайны мира. Когда родители уходили, мама с жаром прокомментировала его дерзость и перекинулась парой бранных слов с отцом, но в тот вечер всё её существо было освещено так, как никто никогда раньше не видел. Она двигалась более легко, смеялась над глупыми шутками мужа и месяц покупала всевозможные вещи, которых не было в списке покупок: новый шарф, блокнот в кожаном переплете, рубиновое платье... Второй, более внушительной трещиной, стал уход отца с работы и его пристрастия к несуществующим женщинам. Ссоры участились, целой посуды становилось всё меньше и меньше, а былая страсть и любовь угасали. Когда Лололошка научился ходить, отец собрал вещи и ушёл, а мать спустилась в ближайший магазин, купила ящик пива, две бутылки шампанского и вина и впервые напилась до беспамятства. Жизнь превратилась в кошмар. Взрослея, Ло осторожничал и отчётливо понимал, что от одного упоминания имени отца — либо от него, либо от соседей или чужих людей — было достаточно, чтобы она вышла за дверь и не возвращалась как минимум две недели. Как будто отношения матери и сына могли держаться только в полной тишине. Если бы Ло прикоснулся к ране, чтобы определить её границы, она бы никогда не зажила. После ухода отца первые четыре года мать продолжала: перебегать от работы к работе, греть готовую еду, спать на кухне с бутылками вокруг. Доступ Ло к настоящей, живой и счастливой матери был настолько ограничен, что он цеплялся за улики её присутствия в трезвом виде. Когда стирал её рубашки, он прижимал их к лицу, просто чтобы почувствовать запах. Часами расставлял её туфли под кроватью, развешивал её галстуки в шкафу, складывал её носки, бельё и пару спальной одежды в комод. Когда она уходила из дома, всё, что оставалось Лололошке, — это её следы. И рассказы соседей о её любви. «— Нонка раньше много рассказывала о своём муже… Однажды, вон, пришла ко мне и давай рассказывать счастливый вечер! Было поздно, и отец твой был на кухне, готовя себе что-то поесть. Как обычно, пропадал весь день на заводе охранником. А Нонна стояла в дверях и смотрела, как он режет сыр, помидоры и кладет их на хлеб. И вспомнила вдруг, говорила она, что, когда они только поженились, он иногда удивлял её, готовя обед в выходные. Вспомнила и мягкий омлет с плавящимся внутри сыром, и французский тост с полосками бекона и кленовым сиропом...» Она никогда не обращала внимание на сына, пока не ушла окончательно в запой. Лишь потом начала приводить друзей-алкоголиков из соседнего двора, пытаться воспитывать и за непослушание бить первым, что попадалось под руку, — бутылкой, подушкой, ремнём, включённым утюгом, чайником… Как и большинство тех, кто попадал в подобные ситуации, на протяжении всех прожитых с ней рядом лет Лололошка действительно думал, что скоро всё закончится и из-за туч выглянет солнце. Что кто-то выскочит из-за угла однажды на улице и объявит, что произошла ужасная ошибка, и познакомит его с лучшей жизнью без проблем. Все захлопнувшиеся двери снова откроются, и он выйдет на чистый воздух, подальше от странного театра, в который превратилась жизнь. Но с возрастом — до четырнадцати лет — Ло лишь привык к рутине и смирился с судьбой, как и большинство других. И он выполнял всё с тем же мёртвым, принимающим взглядом. В половину седьмого утра будильник силой поднимал с кровати. В семь утра, наскоро приведя себя в порядок и позавтракав чаем, что напоминал жидкость для мытья посуды, черствым хлебом, кусочком маргарина и кашей, он выбирался из дома и уходил в школу, стараясь удержаться на ватных ногах и не упасть в грязь лицом. Потом привычная работа в библиотеке. Помимо сортировки полок, его должность там позволила получить доступ к тетрадям и ручкам, отчего Ло мог коротать время за рисованием, которое напоминало детские каракули пятилетки. А для описания этого места слово «библиотека» — было что-то вроде шутки: все книги грязные (буквально) и устаревшие. Работающий не мог получить то, что ему хочется прочитать, за исключением нескольких вестернов в мягкой обложке, валяющихся в каждой ближайшем кафе. Один из радиаторов работал и заполнял тишину вокруг помехами. Владелица, как думал Ло, должно быть, готовилась к пенсии и большую часть дня проводила за своим рабочим столом, покрикивая, требуя тишины и отклоняя просьбы. Однако она не слишком хорошо слышала, поэтому шум мог достигать определенной громкости, прежде чем она закричит. Это позволяло разговаривать довольно свободно, пока работники говорили тихо. Основная часть работы для всех была связана с получением новых материалов из публичных библиотек, от которых приходил абсолютный мусор. Руководство по обслуживанию мотоциклов «нортон» 1930-х годов; история деревни Райп; книга о чеканке монет Ближнего Востока; ещё одна из немногих — об одежде жителей Латвии; и единственная, которая могла хоть немного заинтересовать из всего множества, — биография Уильяма Оранжа, написанная в 1905 году. Вместе с Ло работал Мэтт, парень из соседней школы, крупный и тихий зубрила с серыми глазами, который, по всей видимости, нанёс своему брату тяжкие телесные повреждения и остался безнаказанным. Невозможно было даже представить, что он совершил такое преступление. Но в библиотеке, — Ло давно усвоил, — человек учился не расспрашивать слишком подробно о чьих-то убеждениях, проблемах и жизни. Также через смену с ними работал Килл, молодой светловолосый парень с веснушками, привыкший облизывать губы во время работы. Он ходил так, как будто ноги его слишком длинные, поднимая и опуская их так осторожно, что хотелось невольно предложить ему руку помощи. Однажды Килл не сказал ни слова, пока они разбирали нашу партию книг. Сначала Ло был несказанно рад, но позже заметил, что его руки дрожали больше обычного и ходил он так, будто его ноги не только слишком длинные, но и невероятно тяжелые. Наконец Мэтт пригнулся к нему и прошептал будничным тоном: — Семейный визит. Завтра. Он накопил достаточно масла для волос, но одержим состоянием своих ботинок... Лучше не спрашивай и забей хер на него. Лололошка лишь кивнул и продолжил разбирать книги из своего ящика, пока Мэтт не ушёл закрывать свою короткую смену. Сглотнув, Ло воровато огляделся, снял свои ботинки, которые оставил незавязанными, и пнул их в сторону Килла. Ответа не было, отчего Дейвисон нахмурился и намеренно сунул парню устаревший учебник теологии, толкнув его под ребра одним углом. «Ой!» — наконец среагировал тогда Килл, заставляя владелицу поднять глаза. Но Ло очень осторожно положил свою руку на его, чтобы заставить замолчать, и старая глухая бабка проигнорировала их, переключилась на Мэтта. Килл посмотрел потерянным взглядом на чужие пальцы, на минуту потеряв дар речи. Лололошка лишь молча указал под стол, ища ногой его ногу. Через секунду Килл понял, что происходило и посмотрел на Дейвисона с такой теплотой в глазах, что тот чуть не рассмеялся, — лишь прикусил губу до крови, отвернулся и продолжил заниматься дряхлыми книгами в ящике, не обращая внимание на холод в ногах и мокрый отчего-то ковёр... Вдруг стук в дверь вывел Ло из воспоминаний. Он поднял голову, поправил очки и расслабился, когда в кабинет зашёл Бастиан. Волосы были завязаны в низкую косичку, рукава бордовой тёплой водолазки — закатаны до локтей, небольшой шарф закрывал шею. — Есть минутка? — Спросил дядя и прикрыл за собой дверь. — Да, конечно, — ответил Лололошка и слабо улыбнулся уголками губ, стараясь скрыть тупое разочарование. — Что-то случилось? — Просто хотел поговорить. Бастиан окинул комнату беглым взглядом, взял стул и присел напротив племянника, с нескрываемым любопытством и знакомым беспокойством разглядывая его. — Ты как? Лололошка заметно напрягся, сглотнул и медленно отвёл взгляд в сторону. Внутри медленно стало холодеть от почему-то неприятного предчувствия. Будто бы подобные разговоры изначально не несут за собой ничего хорошего. Подозрения и странный страх окутали быстрее, чем парень успел осознать это. Идиотская привычка в любом случае ожидать исключительно плохого исхода и только дурных новостей… даже от близких людей. — Нормально, — стараясь выровнять дрогнувший голос, ответил Ло и с трудом перевёл взгляд на дядю. — Люциус завтра придёт? От этого имени кончике языка почувствовалась сладкая горечь, а сердце больно кольнуло. — Да, ему нужно было домой вернуться, и я его отпустил, — пожал плечами Лололошка и скрестил руки на груди. — Он хорошо справляется со своими обязанностями? От пристального взгляда Бастиана по коже пробежали холодные мурашки. — Да, меня всё устраивает. Повисла короткая тишина. Дядя будто бы подбирал правильные слова, а Ло терпеливо ждал, пока в голове вертелись множество назойливых мыслей и нечётких воспоминаний, обрывки фраз и смерти… — Я хотел извиниться перед тобой, мой хороший, — вдруг выпалил с тяжёлым вздохом Бастиан, поднялся со стула, отошёл к окну и, не давая парню оборвать себя, продолжил: — Извиниться за то, что забыл про тебя и твою маму, сутками напролёт пропадая в своей лаборатории вместе с женой. За то, что был ужасным человеком, работал не там, где нужно и из-за этого слишком поздно подарил тебе шанс на нормальную жизнь и вывел из настоящего ада… хоть и не до конца. За то, что не лез к тебе, когда это было нужно… я бы сказал, даже необходимо — помнишь же свои вечные «ночёвки у друзей»? Ненадолго замолчав, дядя дал возможность переварить часть того, что он хотел сказать. Затем спустя минуту-другую поправил очки и развернулся к племяннику в пол-оборота. — Я понимаю, что сейчас, в твои-то двадцати четыре, эти извинения — не больше, чем смешная шутка, глупость старого сумасшедшего. Но, Лололошка… Бастиан медленно подошёл ближе, присел на колени перед парнем, отчего тот вздрогнул и чуть не поднялся рывком с кресла, взял в свои морщинистые ладони чужие, погладил большими пальцами и невесомо поцеловал. — Я не вижу другого выхода, кроме как бесконечно долго извиняться перед тобой за все свои грехи и ошибки… Твоё дело — прощать меня или оставить грешником. Я приму любую участь, потому что мне уже нечего терять… — Дядь, прекрати, — хрипло выдавил из себя Лололошка, но Бастиан лишь ещё раз поцеловал его в руки и с мягкой улыбкой на лице продолжил: — Я благодарен Богу за то, каким ты вырос. Сильным, умным, честным и до невозможности добрым… несмотря на весь пережитый ад. Ты знаешь, как вылечить других. У тебя есть так много советов, как будто ты прожил шесть жизней. У тебя всегда есть ответ или пластырь, или простая пачка жвачки. Ты придёшь на вечеринку вместе с другом, чтобы он не чувствовал себя одиноким, хотя ты знаешь, что он покинет тебя, как только начнётся ночь. Ты хорош в улыбках, доброте, позволяешь другим положиться на тебя… И всё это несмотря на твой холод и недоверие. Представляешь, насколько ты удивительный? — Это называется самопожертвование… — Именно. Но проблема постоянного самопожертвования в том, что ты не представляешь, как попросить что-то взамен. Линии твоей судьбы постоянно связаны с чужими. Ты всегда чья-то последняя надежда, последнее убежище, хоть и отрицаешь это… Мой хороший, я переживаю за тебя. Всегда переживал, но никогда не лез к тебе — и это моя самая главная ошибка. Ты наверняка обжигался бесчисленное множество раз… но не сдавался и держался молодцом. Люди приходили и вытягивали из тебя жизнь, а ты всё держался и держался… — Дядь, прекрати, правда, — со вздохом и поникшими от внезапного груза откровений плечами тихо перебил Лололошка и заставил мужчину подняться. — Все эти громкие и пафосные речи о чувствах и моральных ценностях на самом деле пусты, не трать, пожалуйста, время зря, — парень устало моргнул, поднял голову и стал всматриваться в глаза Бастиана, отчего-то желая увидеть в них проблеск рубинового оттенка. — В моём упорстве нет ничего удивительного. Я просто понял, что единственное, что важно и ценно, что имеет смысл и значение, чем по-настоящему нужно дорожить, — это жизнь. Какая бы невыносимая и сложная она не была — это всё равно будет всем, что у нас было, есть и будет всегда, — не выдержав сочувственный, наполненный горечью взгляд, Ло медленно опустил вниз голову. — Любовь, счастье, отчаяние, радость, ненависть, печаль — это лишь наполнители. Есть люди, которые не любят, которые не знают, что такое отчаяние. Есть те, кто никого не ненавидят, и те, кто никогда не были счастливы. А раз они есть, значит, мы способны жить без этого. Мы физически способны выносить пустоту… С губ сорвался усталый вздох. — В общем, дядь. Я лишь хочу сказать, что прощаю тебя, хоть никогда и не винил. И я искренне благодарен тебе за то, что ты дал мне второй шанс на жизнь, чувства и эмоции; за то, что показал мне любовь и человечность. Я никогда не забуду этого… Не успел Лололошка договорить, прийти к завершению крайне неожиданного разговора, как Бастиан крепко обнял его и стал гладить по волосам, как маленького ребёнка. Шептал что-то неразборчивое, но парню было всё равно — лишь собрал последние силы, обнял мужчину в ответ, уткнулся носом в плечо и, вдыхая едва ощутимый аромат можжевельника и трав, закрыл глаза. Вспомнил, как в детстве, когда научился ходить, проводил время с соседями напротив — пожилой бабушкой Севдой и её дочерью Марион. Как прятал руки под рубашку и говорил, что потеряли руки. Перезагружал видеоигры, даже тогда, когда знал, что проиграет. Спал со всеми игрушками, чтобы никто не обиделся, не чувствовал одиночество. Ждал за дверью, чтобы напугать Марион, а потом уходил, потому что устал прятаться. Притворялся спящими, чтобы бабушка Севда вместе с Марион относили в квартиру, пока родителей не было. Сидя в запертой комнате, во время дождя смотрел, как две капли скатывались по окну, и делал вид, что это гонка мирового уровня. Единственными фальшивыми друзьями были тени в каждом углу квартиры... От внезапно нахлынувших, нечётких, но пропитанных детским счастьем воспоминаний заболело сердце. И Лололошка позволил себе волю слезам. Часы пробили девять вечера. Ло устало вздохнул и откинулся на спинку стула. Пялился в потолок минуту-другую, а когда глаза заболели, мотнул головой, выключил компьютер, взял связку ключей с телефоном и, слыша отдалённый голос дяди в детской спальне, ушёл на ночной обход с охранником в надежде, что забудет этот день и откинет глупую мысль звонить Райтариону по поводу таблеток. Он должен справиться и устоять, пока почва из-под ног не растворилась совсем.***
Люциус, сидя по-турецки на подоконнике, крутил телефон в руках битый час и изредка поглядывал на распахнутый дневник в ногах. Не знал, что писать, и боялся звонить Лололошке, несмотря на то что помнил его ответ на просьбу в порыве внезапных чувств. С губ сорвался усталый вздох. Рваный и тихий. Люциус кинул телефон в сторону кровати, взял дневник и стал писать мелкими обрывками около пяти минут, пока часы не пробили три ночи: «Я ненавижу короткие разговоры. Я хочу общаться об атомах, смерти, обсуждать инопланетян, секс, разум, смысл жизни, дальние галактики, музыку, которая заставляет почувствовать себя другим. Воспоминания, ложь, которую он произнес, его изъяны, любимый аромат, его детство, то, что не дает ему спокойно заснуть ночью, его уверенность и страхи. Я люблю ломать таких глубоких людей, которые говорят с душевным волнением, исходящим из запутанного ума. Но его я хочу слушать вечно. Не хочу просто знать, как его дела… Я хочу приключений поздней ночью. Я хочу, чтобы он позвонил мне и сказал: «Я снаружи. Пошли сделаем что-нибудь!» Я хочу гулять поздно ночью в пижаме и со спутанными волосами. Может, поехать куда-то или прийти в парк и качаться на качелях. Может, сидеть на траве и смотреть на звёзды или пойти в круглосуточную кафешку и наесться до отвала. Я просто хочу ночные приключения с ним. Без драм. Ничего, кроме положительных эмоций и хорошей компании…
Примечания:
Очень жду тебя в своём телеграмм канале со спойлерами, опросами и другими плюшками(там правда очень интересно и комфортно:DD)🙏🙏 https://t.me/lazy_writer2
