Два желания

***

Смерть — это то, чего он боялся и отчаянно хотел испытать. Свет далёких звёзд светил в окно каждую бессонную ночь, и под этот свет Ло выводил в блокноте кривые рисунки с мыслями о том, что он — пустое место. Значение, равное нулю…  Тик-так, тик-так…  Райтарион сидел напротив, скрестив руки на груди, прожигал взглядом и время от времени смотрел на часы. Перед глазами вода и две таблетки-наркотики противного лилово-мятного оттенка. Лампочка над головой тускло мерцала, окрашивала маленькую кухню грязным светом. Когда тишина стала невыносимой, а на искусанных губах не почувствовалась кровь, Райтарион резко поднялся, подошёл ближе, схватил за волосы и резко дёрнул назад. Другой рукой взял таблетки-наркотики, зажимая их указательным и большим пальцами, сцепился в подбородок. Ударил, когда Ло оказал малейшее сопротивление, — так сильно, что в глазах потемнело, а кухня поплыла, — и засунул в рот таблетки-наркотики…  Лололошка бездумно вырисовывал на пустой страницы блокнота кривые линии, рваные лица и лес без начала и конца, цветы и тени с глазами-яблоками. Думал и рисовал, рисовал и думал, пока нога отбивала нервный ритм, а колено стукалось о дно стола. Закрыл рот рукой и кусал её, пока зубы не начали болеть, а на языке не почувствовался противный привкус металла.  Тик-так, тик-так…  Райтарион рывком открыл дверь, отчего петли заныли и хрустнули, как ветки, в несколько шагов преодолел расстояние между ними и, распахнув прозрачные шторы, схватил Ло за грудки. Встряхнул, прижал к холодному стеклу и с криком начал бить. С яростью, удовольствием и желанием убить. Старые рамы скрипели, заглушая остальные звуки вокруг, окно сзади как будто бы давало новые трещины с каждым ударом…  Лололошка поднялся с кресла, откинув блокнот в сторону и чуть не уронив компьютер, расстегнул верхние пуговицы рубашки и начал измерять шагами кабинет. Бездумно, нервно и тихо. Несколько раз сновал от одной стены к другой, закрывал и открывал дверь в «комнату для переговоров» с чайником, конфетами, диваном и столом, выглядывал на улицу, но сталкивался лишь с тьмой. Беспросветной и пугающей. Уши вдруг заложило, а сердце обволокло ядовитым плющом.  Тик-так, тик-так… Райтарион взял с приклеенного к стене магнита небольшой зубчатый нож, подошёл ближе и, чуть наклонившись, приподнял им голову Ло за подбородок. Пристально смотрел в глаза, пока лезвие ускользало чуть ниже, ближе к сонной артерии, шее, ключицам… затем поднималось обратно — и так несколько раз. Игра продолжалась до тех пор, пока по щеке не блеснула слеза, которая в следующее мгновение смешалась со струёй свежей крови, напоминающей кислую клюкву…  Лололошка чувствовал, как шею змеёй обвила колючая проволока. Свежий возду из приоткрытой форточки казался ядовитым. Уши заложило противным звоном. Пол под ногами как будто превращался в раскалённый песок, отчего Ло упал два раза. Один раз — задел виском угол стола, пытаясь за него схватиться, второй раз — рухнул возле до сих пор разложенного дивана, на котором спал Люциус. Ло едва уловил знакомый аромат ментола, как перед глазами вспыхнула белая вспышка, напоминающая молнию.  Тик-так, тик-так…  Райтарион наблюдал издалека, развалившись на потёртом кожаном кресле. Не срывался, не кричал — просто смотрел, изредка облизывая губы. Тусклая лампочка на плохо спрятанных и в некоторых местах с порванной защитой проводах освещала лишь малую часть гостиной и мерцала с перебоями как будто о стекло бился мотылёк. Ло поёжился в углу, опустил голову на колени и крепко обхватил их, мечтая слиться со стеной. Сердце глухо билось в горле, перекрывая кислород. Молчание было самым страшным наказанием…   Лололошка схватился за холодную ручку двери и несколько раз дёрнул её, пока не оказался в большой комнате — собственный кабинет превратился в незнакомое пространство, наполненное угрозой.  Кругом тьма и мёртвая тишина — лишь рассыпающийся звёздами лунный свет в окнах да скрип детских кроватей. Холодный пот покрыл спину, словно ледяная вода из ведра. Сердце колотилось поперёк горла, отчего дыхание сперло. В голове неистового гудело, как в тот день на рельсах, мысли метались хаотично, как стая испуганных птиц. Комната поплыла, стены надвигались, душили.  «Нужно выбраться… на улицу. На воздух. Мне нужен… чёртов… воздух...» Резким движением Лололошка сорвался с места, игнорируя заплетающиеся ватные ноги. Споткнулся о ковёр, едва не упал, но удержался, вцепившись в дверной косяк. Рука дрожала, не попадала по выключателю. Наконец, щелчок, и тусклый свет коридора с детскими шкафчиками ударил в глаза, ещё больше дезориентируя. Он забыл, как миновал лестницу и выбежал через чёрный ход на улицу, глотая морозный воздух, который обжигал лёгкие.  Мир вокруг продолжал расплываться, превращаясь в противную кляксу, звуки приглушались, словно находился под толщей воды. Фонари казались зловещими чудовищами, выхватывающими из темноты искаженные тени. Собственное тело стало чужим, неповоротливым и неуправляемым. Страх парализовал волю, оставляя лишь инстинктивное желание убежать, спрятаться, исчезнуть. Граница между реальностью и кошмаром размывалась, превращая мир в безумный, пугающий лабиринт. Ло двигался вперёд, вслепую, на ощупь, в надежде вырваться из этой липкой паутины ужаса, до тех пор, пока не упал. Тело обожгло новой волной ледяного холода. Ладони утонули в снегу. Он застыл на четвереньках, напоминая собаку, и впился онемевшими пальцами в грубых асфальт.  Паника накрыла с головой, затопив разум мутной волной. Снег, кирпичная стена, голые деревья, земля — всё вокруг казалось чужим, искаженным, нереальным... Ничего не приносило облегчения.  Тик-так, тик-так…  После коктейля с гренадином последовал ещё один, другой — из колы, текилы, рома и водки. Бармен поставил его перед Лололошкой, а тот начал пить, напрочь забыв про все «нельзя». В голову ударило сильнее, чем от «Ширли» с водкой, пространство искривилось. Лица окружающих размылись, как на испорченной линзе, и парень стал выхватывать только отдельные: те, что приближались к нему вплотную… Были мужчины, много мужчин, они что-то говорили, спрашивали, сменяли друг друга, хохотали большими ртами. Кто-то сказал в самое ухо, что ему, наверное, плохо…  Лололошка пытался ухватиться за что-то реальное, за что-то настоящее, но его тянуло в бездну прошлого, в калейдоскоп пережитых эмоций. Тик-так, тик-так… Парень, не думая, опустил палец в тёмно-синие тени и чуть наклонился, поддавшись невзначай вперёд. Их тела находились почти вплотную друг к другу, а оставшееся расстояние наэлектризовывалось с каждой секундой, и тени казались самым неважным из всего, что происходило, но отчего-то они оба делали вид, что их это волнует. Он потянулся к Лололошка, чтобы провести пальцем по векам, и тот раздвинул колени, пропуская ближе к столу. Ближе к себе. К телу. Когда парень принял приглашение, вставая между ног, весь Лололошка тоже придвинулся ближе. Расстояние стало слишком интимным, чтобы продолжать его не замечать. Парень терпеливо провёл пальцем по правому веку, растушевал, потом точно также по левому — потому что дела нужно доводить до конца. И только после, проведя рукой по щеке и оставляя тёмно-синие разводы, он осторожно поцеловал… Ло больше не понимал, где он. В кабинете? Или в детстве? Или в кошмаре, когда привычный мрачный, но предсказуемый мир рухнул? Мысли скакали, как бешеные обезьяны, цепляясь за всё подряд, не давая ни секунды покоя. Тик-так, тик-так…  Моя дрожащими руками грязную посуду, Лололошка рассудил: если убивать, то не своими руками. Нож в сердце, пулю в висок — этого бы он никогда не сделал, решимости не хватало. Оставался один вариант: Райтарион должен умереть сам, как бы случайно. Лололошка сразу отмёл падение из окна — тот хоть и не выглядел атлетичным, но все равно был выше и сильнее, и подобная попытка столкнуть его с большой высоты могла обернуться дракой, в которой в лучшем случае ничего бы не получилось, а в худшем — из окна полетел бы сам Ло. Перебрав в голове все способы потенциального убийства, он оставил подходящим только один: отравление. Интернет не выдал ни одного ответа на вопрос «Что использовать как яд?». Все гиперссылки вели на занудные страницы с народной медициной: как лечиться змеиным ядом, полынь — лекарство или яд. Лололошка вспомнил все существующие бытовые яды: крысиный, муравьиный, тараканий, — но они неспособны убить человека. Рассмотрел варианты отравления химическими средствами, но все имели едкие запахи, никто в здравом уме не стал бы это пить. Яд должен был быть безвкусен и бесцветен. И он такой нашёл…  Лололошка тонул. Медленно, мучительно, в океане собственных воспоминаний... Чувствовал, как теряет контроль, как безумие подступает ближе, готовое поглотить его целиком. Грань между реальностью и бредом стиралась. Он находился на краю и готов был сорваться окончательно в пропасть…  Тело онемело, превратилось в лёд, кровь застыла, а звон в ушах затих, когда чьи-то руки вцепились в его плечи, заставили выпрямиться и встряхнули, как старый ковёр. Лололошка попытался сфокусироваться на чём-то одном, ухватиться за реальность, но тщетно. Разум ускользал, сознание меркло с каждым рваным вдохом. Улица качалась, далёкие дома танцевали, звуки сливались в неразборчивый гул. Смутно знакомое лицо с непослушными серебристыми волосами напоминало пятно. — Не уходи… Люц… п-прошу тебя, п-пожалуйста, — сорвалось вдруг с заледеневших губ, хотя Лололошка подумал, что попросил об этом в голове.  — Л-ло, блять! Ты совсем ебанулся?! — Послышался в ответ крик, от которого заложило уши, а на плечи упало что-то тяжёлое, но неимоверно тёплое и мягкое.  В горле пересохло, язык казался шершавым и непослушным. Дыхание давно сбилось, но сейчас — вместо тщетных попыток сделать малейший глоток воздуха — превратилось в короткие, судорожные вздохи. Картинки прошлого, обрывки фраз, лица, запахи продолжали мелькать перед глазами, но смутно и реже.  Лололошка не чувствовал собственного тела, но ощутил с болью, как дрожащие руки вцепились в чужие плечи, пытаясь удержать и не провалиться в бездну безумия снова.  — Не уходи, — на удивление отчётливо попросил он и не узнал собственный голос.  — Не уйду, — ответил знакомый голос тихо и с хрипотцой, — но мы должны зайти обратно, чтобы ты не сдох от обморожения вместе со мной. Где там ваш чёрный ход… Передвигаться было сложно и до ужаса неловко — их тела находились в непозволительной близости друг к другу. Сердца бились в унисон, а пальцы с каждым шагом сильнее впивались в кожу, даже сквозь одежду. Накинутое на плечи пальто рухнуло на пол, когда они вошли через чёрный ход и оказались под лестницей рядом с подсобкой. Лололошка обхватил себя дрожащими руками, скатился вниз, прижавшись спиной к холодной стене, Люциус сел рядом на корточки. Неясная боль, притихшая внутри, как плющ, обвила сердце, лёгкие, рёбра — и сжала одновременно.  Тик-так, тик-так…  Лололошка лежал в кровати один: это была первая хорошая новость. Оглядел себя и обнаружил вторую: на нём были джинсы и футболка, в которых он последний раз помнил себя в баре. Досчитав до пяти, он перевернулся на другой бок, отчего тело болезненно заныло, и предпринял первые попытки встать. С четвёртого раза сел и посмотрел вокруг. Свет от окна ударил в голову, вынуждая отвернуться, и Лололошка снова упёрся взглядом в бежевую стену. Погодя секунду-другую, он осторожно, стараясь не встречаться взглядом с окном и светоотражательными предметами, поднялся, опираясь на спинку кровати…  — Лололошка, смотри на меня, — попросил вдруг Люциус, опустился на колени и осторожно обхватил ледяными ладонями горячие щёки.  На мгновение Ло поймал себя на мысли, что Люциус похож на его мёртвую любовь. Самоотверженный, по-особенному красивый, добрый… честный?  Но потом в голову ударила реальность: Лефтарион мёртв, а Люциус — «никто», медленно становившийся отдельной Вселенной. Лололошка усмехнулся, припал ближе и захотел растворится в столь осторожных прикосновениях. Сейчас они существовали за гранью времени, реальности и жизни, читали в глазах немое понимание, не задавали вопросов и отдавали друг другу нечто непозволительное…  Любовь к каждому была разной, но до ужаса огромной. К Лефтариону — детская, наивная и бесценно первая, а к Люциусу — новая, особая и… непривычно близкая. От которой губы болели в улыбке, тишина напоминала спасение, а касания были обжигающе тёплыми; в которой хотелось спрятаться… Когда Люциус провёл одной рукой по волосам и поднял мокрую от пота чёлку, Лололошка отдёрнул от глупых мыслей, списав всё на бредовое состояние и невозможность контролировать себя, и прикрыл глаза.  Любовь — это не вещь, которую можно забыть на полке и достать другую, поновее и чище. Настоящие чувства к Лефтариону оставили в сердце нежный след, особое тепло, которое никогда не исчезнет от новых встреч, коротких знакомых слов и приятной связи, понятной только на подсознательном уровне. Подлинная любовь жила в воспоминаниях, внутренних мыслях и еле уловимых привычках, которые Ло перенял от Лефтариона. Её не заменить — как не переписать заново главу, которая написана сердцем…  Но Люциус снова бросил Лололошку в другую сторону, на противоположную, подальше от верности к первой любви, когда большими пальцами провёл под глазами и смахнул слёзы. Бешено бьющееся сердца замерло. Воздух вокруг заискрился знакомыми искрами.  В жизни нужно уметь ставить точку. Твёрдой и решительной рукой, чтобы она ни в коем случае не превратилась в запятую. Уходить из любых отношений, которые ведут никуда, приносят боль и разочарование, и самое главное — не возвращаться в них ни при каких условиях. Лололошка научился только этому, оставив внутри воспоминания, которые трудно вырвать с корнем и жалко потерять. Паузы хороши в театре, а жизнь их не любит, ей не нравится когда время тянут, она слишком на него скупа. Но в истории его мёртвой любви слишком много запятых, от которых Ло чертовски устал…  Открыв мокрые от слёз глаза, Лололошка молча уставился на Люциуса и не сразу заметил, как ослабил хватку и обхватил чужие запястья.  Казалось, прошла целая вечность.  Когда дыхание выровнялось, а голова прояснилась, Ло первым отстранился и закрыл лицо руками. Молчал, и Люциус послушно сидел рядом, пока сердце внутри рухнуло в пятки, сломав от непривычно жгучего страха рёбра.  «Пиздец, товарищи…»  Лололошка судорожно вздохнул, взлохматил свои волосы и искоса, несмотря на опущенную чёлку, наблюдал за Люциусом.  Паника и страх отступили — отдали место неловкости и стыду, от которого мурашки бегали по коже. Деревянное тело едва слушалось, отчего поправлять одежду было трудно. Сердце билось в размеренном ритме, пока в голове мелькало только одно: «пиздецпиздецпиздец…» Прикусив губу, Люциус смотрел, как Лололошка трогал воротник, несколько раз проводил чуть дрожащими ладонями по волосам, делая их более взлохмаченными и непослушными, искал его пальто и молчал, как партизан… Красивый. Хотелось ещё раз об этом сказать, но уже вслух. Повторить несколько сотен раз, проговорить прямо на ухо, медленно, шёпотом, чтобы слышал и знал только сам Ло, — красивый, красивый, красивый…  Но Люциус повторял это себе, ничего не говорил вслух, поджимая губы, быстро моргая и чувствуя, как вновь слезятся глаза: если ему кто-то начинает нравиться, по-настоящему, сердечно, не от скуки или желания насолить отцу, не от одиночества, он всегда ощущал это раньше, чем осознавал до конца; он обгоняет любой... процесс рационализации — и вот, оно здесь. Подкрадывается мягкой тихой поступью, щекочет ему шею… и затягивает удавку сильнее, перекрывая воздух.  Люциус нервно сглотнул и поднялся на ватные ноги. Протянул руку Лололошке, и тот молча принял помощь, находясь будто в прострации.  — Ты в порядке?  — Относительно. Который… час?  — Половина восьмого, — с трудом контролируя дрожь, ответил Люциус.  — Пиздец, — тихо с матерился гнусавым и рваным голосом Лололошка и закрыл лицо одной рукой. Вздохнул и снова замолчал.  Сдержанный тон, привычное равнодушие и скрытая боязнь смотреть в глаза — залог успеха и вида пришедшего в себя, хоть и не до конца, Ло. Люциус кивнул, подхватил пальто с пола, накинул на чужие плечи так, чтоб не упало, и убрал руки в карманы.  — Ты сейчас напоминаешь живой лёд. Твоя телогрейка я не знаю где, поэтому пользуйся моей, — тупо осведомил парень и пожал плечами, когда Лололошка уставился на него немигающими и отрешёнными глазами.  Секунду-другую тянется тишина. Никто не играл в гляделки, никто не пускал колких шуток, никто не задавал вопросов.  Теребя искусственный мех и вжимая голову в плечи, Лололошка повернулся к парню и слабо улыбнулся — мягко-мягко, неторопливо растянул губы, слыша, чувствуя, как сердце затрещало, когда Люциус, чуть погодя, улыбнулся в ответ. Отчего-то хотелось смеяться, но никто не издал ни одного звука.  Люциус первым отвернулся, облизнул губы. Кончик языка у него блестел, и Ло захотелось отвесить себе подзатыльник, потому что то, что сейчас — то, что началось ещё пару часов назад, — происходит, это кошмар. Кошмар, к которому он не готов так же, как к любому ночному. Дурацкие... внезапные ощущения. Желание сбежать — привычное, предсказуемое, но Ло просто некуда; теперь, отключая голову, он больше хотел остаться, чем уйти. Просто... не хотелось никуда. От Люциуса никуда. От этого в груди тянуло чем-то новым, но привычным, как было однажды в другой жизни; возможно, доступная предсказуемость Люциуса, его открытость к людям, которые ему так или иначе нравятся, его готовность отдавать любовь — в разных формах и размерах, — хотя сам яро отрицал и переводит тему, возможно, что-то иное, не его изначально, а пришедшее... позже, с запозданием, рядом с Лололошкой, путём их споров, разговоров и тишине с личными вопросами, которые никто и никогда не озвучит вслух даже под дулом пистолета…  Возможно, всё это называют «взрослой любовью», но Ло отдал предпочтение «больной привязанности».  — Сходишь со мной в одно кафе?  Парень с трудом узнал собственный хриплый голос. Люциус посмотрел на него и долго молчал, кусая губы, пока не подарил немое согласие вздохом и опущенными плечами.  Губы сами растянулись в глупой улыбке.  Удивляться быстрой смене обстановки, эмоций после случившегося и сократившемуся расстоянию между ними не было ни сил, ни желания.  Они стояли посреди улицы, заглушаемые потоком машин, и Лололошка, оглянувшись, кивнул на небольшое индийское кафе.  Внутри было не особо по-индийски, отчего Люциус блаженно выдохнул: серо и минималистично, только ярко-жёлтые молнии на стенах разбавляли интерьер. Кафе делилось на два зала: один с мягкими диванами, для больших компаний, а во втором — небольшие столики на двоих.  Они прошли во второй. По дороге Ло прихватил меню со стойки официанта и спросил, прокашлявшись: — Тебе что-нибудь взять? — Нет, я... Люциус глянул в меню через плечо Лололошки: палак-панир, бириани, пакора…  — Я не ем индийское, — и поморщился.  — Хочешь пить?  — Я пью, — Люциус показал на энергетик, который быстро купил в магазине, в своей руке. — Выбрось эту гадость, — вымученно выдохнул Лололошка и потёр переносицу.  — Это не гадость! — По-детски возмутился Люциус и крепче сжал банку. Едва сдержал себя, чтобы не выплеснуть оставшуюся внутри газировку на парня.  — Ты себя в зеркало видел? — С неожиданным наездом спросил наконец Лололошка, остановившись и тыкнув сложенным меню в ему грудь. — Сколько кофеина ты в себя залил за последние сутки? А я догадываюсь: много. У тебя уже сосуды в глазах лопаются. Себя не жалко, хоть детей пожалей. А то пришёл, мать твою, на работу… Люциус заметно стушевался, прикусил нижнюю губу и, заметив потемневшие голубые глаза, должен был признать, что оказался неправ: последнее время он чувствовал своё сердце где-то на уровне горла. Они устроились за столиком, Люциус положил телефон на край стола, чтобы отслеживать время; Лололошка заказал зелёный чай и апельсиновый сок, чтобы парень больше не рисковал продолжать эксперименты с тонизирующими напитками. Когда официант — парень-индус с длинными серьгами в ушах и сапфировыми бусами на шее — отошёл в сторону, они неловко посмотрели друг на друга, но никто ничего не сказал.  Лололошка искоса поглядывал на Люциуса и в очередной раз удивлялся фарфоровой бледности и кроваво-алым глазам. Парень с аристократичной, готической внешностью… на мгновение сердце кольнула зависть.  От тонких, изящных черт лица отдавало холодной ощетиненностью, но, когда он улыбался, мрачное впечатление неожиданно пропадало, и парень становился приветливо-простодушным. Когда Люциус посмотрел в сторону, Ло разглядел заметную горбинку на носу и удивился, расправив плечи и чуть вытянув голову вверх. Он ожидал от подобной внешности строго прямых линий, и, возможно, таковы и были задуманы природой: горбинка выглядела искусственной, словно нос, некогда сломанный, неправильно сросся. Именно этот недостаток сделал чужую внешность вдвойне интересной, чем при первой встрече, когда взгляд прицепили серебристые волосы: вырвал из однотипного ряда глянцевых красавчиков и добавил человечности... Затем взгляд упал на одежду, которую не удалось разглядеть на улице и под лестницей, и внешний вид: тёмно-серый свитшот на размер больше, чем нужно, с закатанными до локтей рукавами, тёмные джинсы, белые кроссовки. Волосы убраны в низкую косичку.  Лололошку прервал подошедший официант, который быстро поставил напитки, пожелал хорошего дня и удалился.  Отложив энергетик в сторону, Люциус отпил немного сока, морщась от сладости, и игнорировал Ло из последних сил.  После случившегося сердце не унималось: сначала ломало рёбра, затем поднималось к горлу и мешало говорить, несмотря на то что парни молчали всю дорогу до кафе. Лололошка почти завладел его жизнью. В бессонные ночи в пустой комнате, когда за стенкой спал брат, а отец шлялся и расправлялся где-то с лаборантами, Люциус ловил себя на том, что Ло знал его лучше, чем родная мать. Достаточно пары правдивых слов, чтобы заставить потерять контроль и наигранные игривость и дружелюбие. Слишком сложно притворяться перед бескорыстным человеком. С подобными трудностями ему ещё ни разу не приходилось сталкиваться… но он нагло сорвал, если бы ответил, что ему это не нравится.  — Прости за… этот случай, — вдруг тихо подал голос Лололошка, обхватил ладонями горячую чашку и бездумно рассматривая то, как на дне плавали чаинки. — Сам не знаю, что на меня нашло…  — У тебя случилась паническая атака, — со слабым нажимом и плохо контролируемой дрожью ответил Люциус и посмотрел на парня исподлобья.  Ло молчал, стыдливо вжав голову в плечи.  — Не хочу давить, но… не поделишься, из-за чего она произошла вдруг?  Хотелось просто узнать настоящую причину и заставить сердце замереть снова.  — Давай не сегодня, ладно? — Судорожно выдохнув, попросил Лололошка и припал губами к чашке.  Люциус на мгновение заметил на них слизанную кровь и слабую дрожь в руках, сдержанно кивнул и, упорно давя неясную тревогу, отвернулся к окну.  Расстояние между ними, казалось, только увеличилось, а не сократилось. 

***

Сидя на подоконнике перед раскрытым на ногах дневником, Люциус впервые за семь лет не знал, что написать.  Пережитый утром страх не ушёл — наоборот, затаился и сжирал его изнутри. Мысли сновали туда-сюда, вгрызались в черепную коробку и мешали сосредоточиться на чём-то одном. Когда они сидели в кафе в напряжённом, но по-своему приятном молчании, Люциус хотел сказать слишком много: от «пожалуйста, доверься мне, а взамен я расскажу всю правду» до «когда тебе вдруг станет одиноко, просто посмотри на небо, вспомни обо мне и представь, что в эту минуту я тоже смотрю на небо и думаю о тебе; когда тебе вдруг станет грустно, просто посмотри на солнце, улыбнись и представь, что в эту минуту я тоже смотрю на солнце и улыбаюсь; когда тебе вдруг станет больно, положи руку себе на сердце и ты услышишь, как бьётся моё сердце в унисон твоему; когда тебе вдруг захочется плакать, посмотри в окно, и ты увидишь дождь и поймешь, что это я плачу вместе с тобой. помни всегда, чтобы ни случилось, я всегда с тобой; я всегда рядом, я помогу тебе».  Но никто из них так ничего и не сказал. Они в очередной раз промолчали, замяли проблему, и Люциус забыл, что через два дня должен снова предоставить новую информацию.  «Может, придумать что-нибудь и рассказать про его бабку, которая была великой писательницей в серебряном веке и работала на пару с Бальмонтом или Ахматовой?»  Горько усмехнувшись, Люциус всё-таки взял ручку в руки и коротко написал первое, что пришло в загруженную голову, игнорируя противную дрожь и едва связывая обрывки мыслей в нормальные предложения:  «Ненавижу этот день.  Почему мне, блять, вдруг показалось, что я могу поговорить с ним?  После того, как однажды заметил мои бинты, он не задавал вопросов, вёл себя как обычно — и я поступил точно так же, когда увидел этого придурка с панической атакой на улице в жуткий мороз в одной рубашке и джинсах, заталкивая куда подальше рвущиеся наружу вопросы…  На секунду триггернуло в тот день, когда отец выставил меня на улицу в одних шортах и футболке, но сейчас не об этом. Стыдно признавать, но именно благодаря ему я… могу сбежать от всего пиздеца, что твориться в моей жизни.  Мне даже плевать на сегодняшние качели и то, как Ло ко мне то прижимался, то отталкивал, то улыбался, позвав в кафе, то молчал, не желая рассказывать про случившееся…   Может… в этом и дело? Из-за его равнодушия. Равнодушия, которое заставило меня поверить, что ему нет дела до моей жизни. Кем бы я ни был… его это абсолютно не интересует. Что бы я ни делал… он ничего не ожидает и, соответственно, не будет разочарован.  Теперь понимаю, почему я всё время искал его, когда он исчезал из поля зрения. Вот почему меня злило и умиляло, когда он пытался держать дистанцию.  Поэтому я всё время чувствовал облегчение…  Мам, я не хочу, чтобы Ло умирал.»